Diarios, Memorias y Relatos Testimoniales

Cartas de Pedro de Valdivia

Carta al Emperador Carlos V. 15 de Octubre de 1550.

S. C. C. M.

Después de haber servido a V. M., como era obligado, en Italia en el adquerir [adquirir] el estado de Milán y prisión del Rey de Francia, en tiempo del Próspero Colona y del Marqués de Pescara, vine a estas partes de Indias año de quinientos treinta y cinco. Habiendo trabajado en el descubrimiento y conquista de Venezuela, en prosecución de mi deseo, pasé al Perú, año de quinientos treinta y seis, do [donde] serví en la pacificación de aquellas provincias a V. M., con provisión de maestre de campo general del Marqués Pizarro, de buena memoria, hasta que quedaron pacíficas, así de la alteración de los cristianos como de la rebelión de los indios. El Marqués, como tan celoso del servicio de V. M., conosciendo [conociendo] mi buena inclinación en él, me dio puerta para ello, y con una cédula y merced que de V. M. tenía, dada en Monzón, año de quinientos treinta y siete, refrendada del secretario Francisco de los Cobos, del Consejo Secreto de V. M., para enviar a conquistar y poblar la gobernación del Nuevo Toledo, y provincia de Chili, por haber sido desamparada de don Diego de Almagro que a ella vino a este efecto, nombrándome a que la cumpliese e toviese [y tuviese] en gobierno e [y] las demás que descobriese [descubriese], conquistase e [y] poblase, hasta que fuese la voluntad de V. M. Obedescí [obedecí], volviendo el ánimo, por trabajar en perpetuarle una tierra como ésta, aunque era jornada tan mal infamada, por haber dado la vuelta della [de ella] Almagro, desamparándola con tanta e [y] tan buena gente como trajo. Y dejé en el Perú tan bien de comer como lo tenía el Marqués, que era el valle de la Canela en los Charcas, que se dio a tres conquistadores, que fueron Diego Centeno, Lope de Mendoza y Bobadilla, y una mina de plata, que ha valido después acá más de doscientos mill [mil] castellanos, sin haber un solo interese por ello, ni el Marqués me lo dio para ayuda a la jornada.

Tomado mi despacho del Marqués, partí del Cuzco por el mes de enero de quinientos cuarenta, caminé hasta el valle de Copiapó, que es el prencipio desta [principio de esta] tierra, pasado el gran despoblado de Atacama, y cient[cien] leguas más adelante hasta el valle que se dice de Chili, donde llegó Almagro y dio la vuelta por la cual quedó tan mal infamada esta tierra. Y a esta cabsa [causa], e [y] porque se olvidase este apellido, nombré a la que él había descubierto e [y] a la que yo podía descubrir hasta el Estrecho de Magallanes, la Nueva Extremadura. Pasé diez leguas adelante, e [y] poblé en un valle que se llama Mapocho, doce leguas de la mar, la ciudad de Santiago del Nuevo Extremo, a los veinticuatro de hebrero [febrero] de quinientos cuarenta y uno, formando cabildo e [y] poniendo justicia.

Desde aquel año hasta el día de hoy he procurado e [y] puesto en efeto [efecto] de dar a V. M. entera relación e [y] cuenta de la población e [y] conquista de aquesta [esta] ciudad y del descubrimiento de la tierra de adelante y de su prosperidad, y de los grandes trabajos que he pasado y gastos tan crecidos que he hecho y se me ofrescen [ofrecen] de cada día por salir con tan buen propósito adelante. He escripto [escrito] las veces, con los mensajeros que aquí diré, y en qué tiempos por advertir que lo que a mí ha sido posible, he hecho, con aquella fidelidad, diligencia y vasallaje que debo a V. M.; e [y] la falta de no haber llegado mis cartas y relaciones ante su cesáreo acatamiento, no ha sido a mi culpa, sino de algunos de los mensajeros, por haber sido maliciosos y pasar por tierra tan libre, próspera e [y] desasosegada como ha sido el Perú, y a otros tomar los indios, en el largo viaje, los despachos, y a los demás la muerte.

Estando poblado, traje a los naturales, por la guerra e [y] conquista que les hice, de paz; y en tanto que les duraba el propósito de nos servir, porque luego procuran cometer traiciones para se rebelar [rebelarse], que esto es muy natural en todos estos bárbaros, atendí a que se hiciese la iglesia y casas, e [y] a la buena guardia de todo lo que convenía. Para enviar por socorro y dar a V. M. cuenta, di orden de hacer un bergantín, y el trabajo que costó Dios lo sabe; hecho, me le quemaron los indios e [y] mataron ocho españoles de doce que estaban de guardia dél [de el], por exceder de la orden que les dejé. E[Y] a un punto se me levantó y rebeló la tierra, que fue todo en término de seis meses, e comenzáronme [y me comenzaron] a hacer muy cruda guerra. Viendo la imposibilidad de poder hacer otro, despaché por tierra, con harto trabajo y riesgo de los que fueron y quedábamos, al capitán Alonso de Monroy, mi teniente, con cinco soldados de caballo, que no pude ni se sufría darle más. Partióse de mí [Partió] por el mes de enero del año de quinientos cuarenta y dos; llegado al valle de Copiapó, le mataron los indios los cuatro compañeros y prendieron a él y al otro e tomáronles [y les tomaron] hasta ocho o diez mill [mil] pesos que llevaban, y rompiéronles [les rompieron] los despachos. Dende [desde] a tres meses, mataron al cacique prencipal [principal], e [y] se huyeron al Perú en sendos caballos de los que les habían tomado [a] los indios, que por ser la puerta del despoblado se pudieron salvar, mediante la voluntad de Dios con su buena diligencia. Llegaron a la ciudad del Cuzco, al tiempo que Vaca de Castro gobernaba, y en la coyuntura que había desbaratado a los que seguían al hijo de Almagro y preso a él.

Allí trató con Vaca de Castro que le diese licencia de sacar [traer] gente para esta tierra; hizo sesenta de caballo, y con ellos dio la vuelta a donde yo estaba; tardó dos años justos en su viaje. Halló hasta doce mill [mil] pesos de ropa y caballos para traerme esta gente y darles socorro, y un navío en que metió los cuatro mill dellos [mil de ellos]; pagué acá a las personas que se los prestaron, ochenta y tantos mill [mil] castellanos.

Por enero de quinientos cuarenta y cuatro fue de vuelta en la ciudad de Santiago el capitán Alonso de Monroy con los sesenta de caballo; y el navío que envió del Perú echó ancla en el puerto desta [de esta] ciudad, que se dice de Valparaíso, cuatro meses antes. En lo que entendí en el comedio destos [ intermedio de estos] dos años fue en trabajos de la guerra y en apretar a los naturales y no dejarlos descansar con ella, y en lo que convenía a nuestra sustentación e [y] guardia de sementeras; porque como éramos pocos y ellos muchos, teníamos bien que hacer; y en esto me halló ocupado.

En descansando un mes la gente y regocijándonos todos con su buena venida, apreté tan recio a los naturales con la guerra, no dejándolos vivir ni dormir seguros, que les fue forzado venir de paz a nos servir, como lo han hecho después acá.

Andando ocupado en esto, el jullio [en julio] adelante del año dicho de quinientos cuarenta y cuatro, llegó al dicho puerto de Valparaíso el capitán Juan Bautista de Pastene, ginovés [genovés], piloto general en esta Mar del Sur por los señores de la Real Audiencia de Panamá, con un navío suyo, que por servir a V. M. y por contemplación del Gobernador Vaca de Castro, le cargó de mercadería él y un criado suyo para el socorro desta [de esta] tierra, en que traería quience mill [quince mil] pesos de empleo. Compré desta [de esta] hacienda otros ochenta y tantos mill [mil] castellanos, que repartí entre toda la gente que tenía, para la sustentación della[de ella].

El mes de septiembre adelante del mesmo [mismo] año de quinientos cuarenta y cuatro, sabiendo la voluntad con que el capitán y piloto Juan Bautista de Pastene había venido e se me ofrescía [y se me ofrecía] a servir a V. M. y a mí en su cesáreo nombre, y la abtoridad [autoridad] que tenía de piloto y su prudencia y experiencia de la navegación desta [de esta] mar y descubrimiento de tierras nuevas y todas las demás partes que se requerían para lo que convenía al servicio de V. M. y al bien de todos sus vasallos y desta [de esta] tierra, le hice mi teniente general en la mar, enviándole luego a que me descubriese ciento y cincuenta o doscientas leguas de costa, hacia el Estrecho de Magallanes, e [y] me trajese lenguas [traductores] de toda ella. Y así lo puso por obra; y en todo el dicho mes fue y vino, con el recabdo[recaudo, cuidado] que de parte de V. M. le encargué.

Oída la relación quel [que el] capitán y los que con él fueron me daban de la navegación que hicieron y posesión que se tomó, y prosperidad de la tierra, abundancia de gente e [y] ganado y la que las lenguas que trajo me dieron, trabajé de echar a las minas las anaconcillas e [yanaconas y] indias de nuestro servicio que trajimos del Perú, que por ayudarnos lo hacían de buena gana, que no fue pequeño trabajo, que serían hasta quinientas pecezuelas [piezas]; y con nuestros caballos les acarreábamos la comida desde la ciudad, questá [que está] doce leguas dellas [de ellas], partiendo por medio con ellas la que teníamos para la sustentación de nuestros hijos e [y] nuestra, que la habíamos sembrado y cogido con nuestras propias manos y trabajo. Todo esto se hacía para poder tornar a enviar mensajeros a V. M. a dar cuenta y razón de mí y de la tierra, y al Perú a que me trajesen más socorro para entrar a poblarla; porque, no llevando oro, era imposible traer un hombre, y aun con ello no se trabajaría poco cuando se sacasen algunos, según la esención [exención] y largura que han tenido los españoles en aquellas provincias y fama que había cobrado esta tierra.

Andovieron [Anduvieron] en las minas nueve meses de demora; sacáronse [se sacaron] hasta sesenta mill [mil] castellanos, o poco más; acordé de despachar a los capitanes Alonso de Monroy y Juan Bautista de Pastene con su navío, para quel [que el] uno por tierra y el otro por mar, trabajasen de me traer socorro de gente, caballos e [y] armas. Y en este navío envié a un Antonio de Ulloa, natural de Cáceres, por ser tenido por caballero e hijodalgo [e hidalgo], por mensajero, con los despachos para V. M. En ellos daba relación [cuenta] de lo que hasta allí había de qué darla, de mí y de la conquista, población e [y] descubrimiento de la tierra. Entre los tres y otros dos mercaderes que también fueron a traer cosas necesarias, se distribuyó el oro que se había sacado para quel [que] Ulloa tuviese con qué ir a V. M., y los capitanes e[y] los mercaderes algund resollo [algún alivio] para traer el socorro que pudiesen.

En lo que entendí con la gente que tenía, en tanto que parte della de ella] atendía al sacar del oro y guardia de nuestras piezas, fue en poblar la ciudad de La Serena, a la costa de la mar, en un muy buen puerto, en el valle que se dice de Coquimbo, por ser en la mitad del camino que hay del valle de Copoyapo [Copiapó] a donde está poblada la de Santiago, que es la puerta para que pudiese venir la gente del Perú a servir a V. M. a estas provincias, sin riesgo. E [Y] fui a ella e fundáse [y se fundé] el Cabildo y Justicia, y puse un teniente; y de allí, a los cuatro de septiembre de quinientos cuarenta y cinco años, despaché a los mensajeros e nao [y nave] dicha, con quedar confiado que, al más tardar, ternía [tendría] respuesta de Alonso de Monroy dentro de siete o ocho meses. Y para esto llevó indios de esta tierra, que se ofrescían [ofrecian] a venir del Perú a donde yo estoviese [estuviese], con cartas, en cuatro meses y en menos.

Hecho el navío a la vela de la ciudad de La Serena, dejando buena guardia en ella, di la vuelta a la de Santiago. El enero adelante de quinientos e [y] cuarenta e seis di orden en que se tornase [volviera] a sacar algúnd [algún] oro, como en la demora pasada, porque ya aquel año se cogió más número de trigo que los pasados. Y porque me paresció [pareció] no podía tardar el socorro, determiné entrar descubriendo cincuenta leguas la tierra adentro, por ver dónde podía poblar otra ciudad, venidos que fuesen los capitanes que había enviado con gente. Apercebí [Apercibí] sesenta de caballo, bien armados y a la ligera, e [y] puse por obra mi descubrimiento, dejando recabdo [recaudo, cuidado] para que se sacase oro en tanto que iba e [y] volvía con el ayuda de Dios, teniendo para mí estaba más lejos el prencipio [principio] de la tierra poblada, de donde la hallé.

A once de hebrero [febrero] del dicho año, partí e [y] caminé hasta treinta leguas, que era la tierra que nos servía y habíamos corrido; pasadas diez leguas adelante, topamos mucha poblazón [población], y a las diez e [y] seis, gente de guerra que nos salían a defender los caminos y pelear, y nosotros corríamos [recorriamos] la tierra, y los indios que tomaban los enviaba por mensajeros a los caciques comarcanos, requeriéndolos con la paz. Y un día por la mañana salieron hasta trescientos indios a pelear con nosotros, diciendo que ya les habían dicho lo que queríamos, y que éramos pocos y nos querían matar; dimos en ellos y matamos hasta cincuenta, e [y] los demás huyeron.

Aquella misma noche, al cuarto de la prima, dieron sobre nosotros otros siete o ocho mill [mil] indios, y peleamos con ellos más de dos horas, e[y] se nos defendían bravamente, cerrados en un escuadrón, como tudescos: al fin dieron lado, y matamos muchos dellos[de ellos] y al capitán que los guiaba. Matáronnos [Nos mataron] dos caballos y [e] hirieron cinco o seis y a otros tantos cristianos. Huídos los indios, entendimos lo que quedaba de la noche en curar a nuestros caballos y a nosotros; y otro día anduve cuatro leguas e [y] di en un río muy grande, donde entra en la mar, que se llama Biubíu [Bio Bio] que tiene media legua de ancho. Y visto buen sitio donde podía poblar y la gran cantidad de los indios que había, y que no me podía sustentar entrellos [mantener entre ellos] con tan poca gente; y supe que toda la tierra, desta [de esta] parte e [y] de aquella del río, venía sobre mí, y, a sucederme algún revés, dejaba en aventura de perderse todo lo de atrás, di la vuelta a Santiago dentro de cuarenta días que salí dél [de el], con muy gran regocijo de los que vinieron comigo e [conmigo y] quedaron a la guarda de la ciudad, viendo y sabiendo teníamos tan buena tierra cerca y tan poblada, donde les podía pagar sus trabajos en remuneración de sus servicios.

Con mi vuelta, aseguramos los indios que servían a la ciudad de Santiago y los de los valles que servían en La Serena, que estaban algo alterados con mi ida adelante, y tenían por cierto, segund [según] eran muchos los indios y nosotros pocos, nos habían de matar a todos; y con esto estaban a la mira y en espera, para, en sabiendo algo, dar sobre los pueblos y tornarse a alzar: quiso Dios volver sus pensamientos al revés. Luego envié a La Serena a que supiesen de mi vuelta, con la nueva de la buena tierra que había hallado, de que no se holgaron [alegraron] poco. El mayo adelante hice sembrar gran cantidad de trigo, teniendo por cierto no podía tardar gente, porque toviésemos [tuviésemos] todos en cantidad qué comer; y así hecimos [hicimos], con el ayuda de Dios, gran cantidad de sementeras.

Había siete meses que partieron mis capitanes al Perú, y no tenía nueva [noticia] cierta ni carta dellos [de ellos]; y un barco que había hecho hacer para pescar en el puerto con redes, le hice adereszar [aderezar] de manera que pudiesen ir al Perú siete o ocho hombres cuando conviniese.

Yo repartí esta tierra, como poblé la ciudad de Santiago, sin tener noticia verdadera, porque así convino para aplacar los ánimos de los conquistadores, y dismembré [desmembré, separé] los caciques por dar a cada uno quien le sirviese; e [y] como después anduve conquistando la tierra trayéndola de paz, tove [tuve] la relación verdadera e [y] vi la poca gente que había y que estaban repartidos en sesenta y tantos vecinos los pocos indios que había; e [y], a no poner este remedio, estovieran [estuvieran] ya disipados y muertos los más, acordé para la perpetuación de los naturales y para la sustentación desta [de esta] ciudad, porques [porque es] la puerta para la tierra de adelante y donde se rehace la gente que ha venido e [y] la que viniere a poblarla e [y] conquistarla, de reducir los sesenta y tantos vecinos en la mitad, y entre éstos repartir todos los indios, porque toviesen [tuviesen] alguna más posibilidad para acoger en su casa a los que viniesen a nos ayudar. Hícelo [Hice] esto por la buena tierra que había descubierto y que podía dar muy bien de comer a los vecinos que quité los pocos indios que tenían para repartirlos en los que quedaron, certificando a V. M. no se podía hacer cosa más acertada ni más provechosa para que la tierra se perpetúe y sustente a V. M. e [y] los naturales no se disipen.

Era por agosto pasados once meses y no sabía nada del Perú. Con el oro que habían sacado unos indezuelos míos y lo que los vecinos por su parte tenían, que todos me lo prestaron, parte de buena gana, despaché otro mensajero a V. M., que se llamaba Juan Dávalos, natural de las Garrubillas, con los despachos duplicados que había llevado el Antonio de Ulloa y con lo que había de nuevo que decir de la jornada que había hecho e tierra que había hallado; y para que diese socorro a alguno de mis capitanes si los topase de camino con alguna necesidad.

Partió este barco, como digo, llevando los que en él iban, míos y de particulares, casi sesenta mill [mil] pesos, que, a ir a otra parte que al Perú, era gran cosa; pero como aquella tierra ha sido y es tan próspera e [y] rica de plata, estimarían en poco aquella cantidad, y acá teníamosla [la teníamos] en mucho por costarnos cada peso cient [cien] gotas de sangre y doscientas de sudor. Hiciéronse [Se hicieron] a la vela del puerto de Valparaíso por el mes de septiembre del año dicho de quinientos cuarenta y seis.

Como esperaba de cada día socorro, mi cuidado e [y] diligencia era en hacer sembrar maíz e [y] trigo en sus tiempos, y en sacar el oro que con la poca posibilidad que había se podía, para enviar siempre por gente, caballos y armas, que esto es de lo que acá tenemos nescesidad [necesidad], porque lo demás que venimos a buscar, como gente no falte, ello sobrará, con el ayuda de Dios.

Trece meses había quel [que el] barco era partido del puerto de Valparaíso con el mensajero Juan Dávalos, cuando llegó a él de vuelta del Perú el piloto y capitán Juan Bautista de Pastene, con gran necesidad de comida, en un navío que no traía sino el casco dél [de él] , sin tan solo un peso de mercadería, ni otra cosa que lo valiese. Estando sin esperanza de verle más, teniendo por cierto, pues habían tardado tanto, que eran ya pasados veinte e[y] siete meses que habían partido destas [de estas] provincias y no había tenido nueva ninguna dellos [de ellos], quel [que el] navío e [y] todos se habían perdido y anegado, como le vi, recebí [recibí] tanta alegría que me saltaron las lágrimas del corazón, diciendo que fuese bien venido: le abracé, demandándole la cabsa [causa] de tanta tardanza y cómo y dónde quedaban los amigos que había llevado. Respondió que me daría razón, que bien tenía de qué dármela, e [y] yo de maravillarme de oír lo que había pasado e [y] pasaba en el Perú, y que Dios había permitido quel [que el] diablo toviese [tuviese] de su mano aquellas provincias y a los que en ellas estaban; y así se asentaron a comer la compañía y él, de que tenían extrema necesidad.

Contóme [Me contó] cómo en término de veinticuatro días llegaron a la ciudad de los Reyes [Lima] e [y] supieron la venida allí del visorrey [virrey] Blasco Núñez Vela con las ordenanzas y oidores para asentar Abdiencia [Audiencia], y privación del gobierno y prisión de Vaca de Castro, e [y] prisión del Visorrey [virrey] por mano de los oidores y libertad suya, e [y] cómo Gonzalo Pizarro iba en su seguimiento con cantidad de gente contra él a Quito; y cómo, en desembarcando, murió el capitán Alonso de Monroy, que llevaba la más cantidad de dinero mía. Y que el Antonio de Ulloa determinó de mudar propósito, e [y] dejando de ir a V. M. a llevar los despachos, los abrió e [y] leyó delante de muchos mancebos locos e presumptuosos [y presuntuosos], como él se declaró allá serlo, y mofando dellos [de ellos] los rompió. Y con el favor que en aquella ciudad halló en un Lorenzo de Aldana, que era primo hermano suyo y había quedado en toda aquella tierra por su justicia mayor y teniente de Gonzalo Pizarro, e [y] por la ida suya contra el Virrey, procuró que se secrestase [secuestrar, retener] el oro mío que dejó el difunto, hasta quél [que él] fuese a Gonzalo Pizarro a dar cuenta desta [de esta] tierra; y así se hizo, e [y] se partió luego a le servir. Llegó a tiempo que se halló en la batalla contra el Visorrey [virrey] cuando le mataron, y por aquel servicio, con el favor que también tovo [tuvo] de un Solís, que era su primo y maestresala del Pizarro, diciendo que quería él venir a me traer socorro, bajo de cabtela [cautela] le pidió el abtoridad e [autoridad y] licencia para ello, y así se la dio y mandamiento para que tomase todo el oro mío, doquiera que se hallase, y con él tomó lo que había dejado Alonso de Monroy e [y] lo desperdició y [e] hizo gente, diciendo que era para me la traer.

Como partió el Antonio de Ulloa para Quito, el Lorenzo de Aldana mandó con pena al capitán Juan Bautista que no saliese de aquella ciudad. Holgó de estar quedo hasta saber nueva del Virrey y en qué paraba el viaje de Pizarro, aunque no dejó de tener sospecha, por algunos indicios que veía, que se trataba entre los dos primos alguna negociación en contra de lo que me convenía. Y en esto llegó nueva del desbarato [noticia de la pérdida] del Visorrey, con muerte suya, y de la jornada que traía el Ulloa y servicios que representaba tan grandes, por haberse hallado en la batalla contra el Visorrey [virrey]; e [y] yo fiador, si los contrarios fueran todos de su estofa, no la hubieran, veniendo [viniendo] con más presumpción [presunción] y soberbia de pensamientos que de acá había llevado, hablando siempre mal de mí. Visto el Aldana que le podían surtir bien los que tenían ambos en mi daño con la vitoria [victoria] habida de su parte, mandó de nuevo al dicho capitán Juan Bautista, so pena de muerte y perdimiento de bienes, que no saliese de la ciudad sin su expreso mandado, y tomóle la nao [le tomó la nave].

Paresce [Parece] ser que en aquella coyuntura llegó a aquella ciudad el maestre de campo Francisco de Carvajal, que venía del Collao, donde había desbaratado a un Lope de Mendoza y Diego Centeno, que andaban juntos con gente alborotando al Pizarro aquellas provincias del Collao, Charcas e [y] ciudades del Cuzco y Arequipa. Y mató al Mendoza, y tomó la gente, y huyó el Diego Centeno, escondiéndosele de manera que nunca supo dél[de él] , aunque le buscó con toda diligencia. Y hobo despachos de Pizarro de la vitoria [victoria] que había habido del Virrey, y aviso de otras personas que le escrebieron [escribieron] la negociación que traía el Ulloa contra mí, negociada con el favor del Aldana y maestresala Solís, sus primos. Y yendo el dicho capitán Bautista a visitar de mi parte al Carvajal, diciendo él cómo nos conoscíamos [conociamos] de Italia y habíamos sido allá amigos y que me tenía por el mejor hombre de guerra que había pisado a estas partes y haría por amor de mí lo que pudiese inclinándose mucho a favorescer [favorecer] mis cosas, le dijo que ¿por qué no había ido a negociar a Quito lo que me convenía? Respondióle [le respondió] que porque Aldana le había puesto pena de muerte que no saliese de aquella ciudad y le había tomado su navío: y como el Carvajal era recatado y entendido y servía de voluntad a Pizarro, tenía odio al Aldana, porque le conoscía por cabteloso [conocía por cauteloso] y no nada valiente e [y] muy presumptuoso [presuntoso] en demasía, y que no teniendo ánimo para emprender lo que deseaban, declarándose por enemigos míos, mostró pesarle mucho, porque debajo de la ley de amistad contra quien se fiaba dellos [de ellos] intentaban maldad galalonesia. Y así le dijo: “Sabed, capitán, que Aldanica y Ulloa negocian la muerte de Pedro de Valdivia, por gobernar, en gran secreto; y quiérense favorescer [se quien favorecer] de la amistad que tiene el Gobernador, mi señor, a Pedro de Valdivia, por sacar la gente, porque saben que, si por Valdivia no, por otra persona en esta coyuntura no dejaría salir un hombre de la tierra para favorescer [favorecer] a su mismo padre que estoviese [estuviese] donde Valdivia está; y convieneos [os conviene] callar, porque tienen mucho favor, y si lo descobrís [descubres] para poner remedio, no seréis creído y os matarán y podrían desta [de esta] manera salir con su intención; y siendo avisado Valdivia, yo le conozco por tan hombre que se sabrá dar maña contra personas que toviesen [tuviesen] colmillos, cuanto más contra estos conejos desollados, y si vos no os guardáis para ello, no sé cómo le irá; por tanto, tomad el consejo que os quiero dar, por amor de Valdivia y vuestro, porque os tengo por hombre de verdad y callado: íos luego adonde está el Gobernador Pizarro, mi señor, que yo os daré licencia; y como el capitán Valdivia sirvió al Marqués Pizarro, su hermano, le quiere bien, y vos fuisteis también criado viejo suyo, hará por vos lo que pidierdes [pidierais], con que no sea llevarle gente ni armas de la tierra, porque las ha menester, porque hasta la que llevará Ulloa con el favor que le dan sus primos, no por amor de Valdivia, sino por su interese[s]; y pues sois cuerdo, no os digo más: trabajad con el favor de una buena licencia para poderos ir sólo con los marineros que pudiéredes y una nao [nave], dando a entender que Aldana y Ulloa son amigos de Pedro de Valdivia, diciendo a Ulloa que iréis por su capitán, contentándole con los dineros que pudiéredes y con palabras, hasta que salgáis a la mar; y allá haced lo que viéredes [vierais] convenir a quien os envió, no fiándoos de Ulloa, porque no os mate como cobarde, debajo de estar vos descuidado, con lo que mostrará quereros”. Y así se partió a Quito a verse con Gonzalo Pizarro, y cuando él iba por la costa, venía a los Reyes Ulloa por la sierra. Llegado a Quito, pidió la licencia, y mandósela [se la mandó] dar, y luego dio la vuelta a los Reyes[Lima]. Díjole [Le dijo] Pizarro que, por tenerme por amigo me enviaba socorro por mar e [y] tierra con Ulloa, que me encaresciese [encareciera, alabara] lo mucho que hacía por mí en consentir sacar gente en tal coyuntura, diciendo que con Hernando Pizarro, su hermano, que estoviera [estuviera] acá, no dispensara, e comigo [y conmigo] sí, por lo que me quería y estimaba mi persona. Y a la verdad, él dio licencia a los que tenía por sospechosos, que eran de la gente que se había hallado con el Visorrey [virrey], aunque el Ulloa trajo por sus oficiales y capitanes diez o doce de los muy apizarrados [adictos a Pizarro] y escandalosos, y que habían cometido en aquella tierra grandes maldades y venían acá a sembrar aquella simiente, y persuadió al capitán Juan Bautista que fuese amigo e [y] compañero del Ulloa. Respondió [Le respondió] le que no haría más de lo que le mandase, de lo que se holgo [alegró] en extremo, y con esto dio luego la vuelta a los Reyes [Lima]. Y como el Ulloa tenía por muy entendido al capitán Bautista, no fiándose dél [de él], le tomó el navío y puso capitán de su mano en él y en otro que estaba cargado de hacienda de mercaderes y de diez o doce casados con sus mujeres que tenían licencia para venir acá por salir del fuego de aquella tierra; y despachólos [los despachó a] ambos para que subiesen hasta el puerto de Tarapacá, que es doscientas leguas arriba de los Reyes[ Lima], y le esperasen allí, en tanto que llegaba él con la gente por tierra.

Como llegó el capitán Juan Bautista a los Reyes con la licencia de Pizarro y se vido [vió] sin navío y que se lo tomaron de hecho, presentála [se presentó] al Aldana y Ulloa, pidiendo que se lo volviesen; y como la vieron, no osaron contradecirla, demás de que le dijeron que él se podía ir cuando quisiese, pues lo mandaba el Gobernador Pizarro, su señor; pero quel [que el] navío no se lo podían dar, porque iba el viaje con las cosas que convenían para la jornada. Y sólo se lo quitaron por nescesitarle, creyendo, según estaba alcanzado, no hallaría con qué comprar otro; y en tanto que lo buscaba, pensaba el Ulloa llegar acá a efectuar su ruindad.

Como sintió el capitán Juan Bautista por do [donde] se guiaba, acordó de asegurarlos con hacer una compañía con Ulloa en hacienda y gastar con él los dineros que tenía, diciéndole que era muy bien fuesen delante aquellos dos navíos, porque llegados ellos acá, él compraría otro y vernía [vendría] con alguna mercaduría [mercadería] para que se ayudasen y aprovechasen. Y con esto se despidió el Ulloa, aunque no muy contento de la licencia que tenía el Juan Bautista, segund [según] se supo después, y con alguna sospecha que, segund [según] su diligencia, se daría maña para pasarlo adelante, aunque le dejaba atrás y sin dineros ni navío, ni aún quien se los prestase, a su parescer [parecer], por llevar confianza que Aldana había de estorbar en este caso, como lo hizo, todo lo que pudiese.

Diose [Se dió] tan buena maña el capitán Juan Bautista con el crédito que tenía de su persona en aquella tierra del tiempo que sirvió al Marqués, que halló quien le vendiese un navío en mill e [mil y] tantos pesos, porque pagase yo acá siete mill [mil] en oro, y con otros dos mill [mil] que halló al mismo precio, se proveyó de algúnd matalotaje [algunas provisiones] y refresco para el viaje, y con hasta treinta hombres, entre soldados e [y] marineros que tenían licencia, se hizo a la vela. Tardó en llegar hasta el paraje de Arica y Tarapacá seis meses; en este tiempo el Ulloa y sus dos navíos estaban entre Tarapacá y Atacama. Allí tovo[tuvo] aviso el capitán Juan Bautista cómo se había declarado el Ulloa con aquellos sus oficiales y consejeros, en mucho secreto, cómo me venía a matar, y enviaba los dos navíos adelante para que me toviesen [tuviesen] engañado cuando él llegase; porque, muerto yo, repartiría los indios todos entre aquellos ocho o diez, y la tierra daría a Gonzalo Pizarro. Y que por esta cabsa [causa], si el capitán Bautista viniera con él, le matara, por ser cierto que no le pudiera hacer de su parte. Y con esta remuneración que les prometió y dar la tierra a Pizarro, quedaron todos contentos y muy obligados a seguir su voluntad.

Estando en esto el Ulloa, paresció [apareció] el capitán Bautista a vista de sus dos navíos, con el suyo; tornó acordar con sus amigos de procurar de matarlo con algúnd [algún] engaño, y así le envió a saludar y congratularse con él, dándole la enhorabuena de su venida, fingiendo holgarse mucho, y rogándole que saliese a verse con él para tal día, porque quería que se llevase los otros dos navíos consigo. No faltó quien se aventuró en una balsa y vino a darle aviso de la voluntad de Ulloa y engaño que le quería hacer, aunque él estaba bien avisado.

Como el capitán Bautista respondió al mensajero que no podía salir de su nao [nave] sino seguir su viaje y supo el Ulloa la respuesta, comenzó a le amenazar, y echó toda la ropa e [y] mujeres en aquella costa, que es sin agua y arenales, donde se perdió casi todo, y embarcóse [se embarcó] con cincuenta arcabuceros para acometer la nao [nave] del capitán y matarle, si pudiese, o echarla a fondo. Quiso Dios que, aunque se vieron a vista, no pudieron llegar a barloventear, por la ventaja que tenía en el saber navegar el capitán Bautista al que gobernaba el navío de Ulloa, y así pasó adelante, dejando al otro atrás, hasta que lo perdieron de vista.

Díjome [Me dijo] más el dicho capitán en su relación, cómo, después de dada la batalla al Visorrey [Virrey], e muértole [y matándole], se alzó Gonzalo Pizarro con la tierra, diciendo y jurando que si V. M. no se la daba, que él se la tenía y defendería; y que también tenía usurpado al Nombre de Dios y Panamá con una gruesa armada, capitanes e [y] gente. Parecíame [Me parecía] tan feo e [y] abominable esto, que atapé [me tapé] los oídos… y me temblaron las carnes, que un tan suez [soez] hombrecillo y poco vasallo hobiese [hubiese], no dicho, pero imaginado, cuanto más intentado, tan abominable traición contra el poder de un tanto y tan católico monarca, rey e [y] señor natural suyo. Sentílo [Lo sentí] en tanta manera, que echando atrás todas las pérdidas e [y] intereses y trabajos que se me podían recrecer, no estimando cosa más que el servicio de V. M., me determiné a la hora [inmediatamente], de ir al Perú, por tener confianza en Dios y en la ventura de V. M., que con sola la fe de la fidelidad y obligación que tengo a su cesáreo y real servicio, había de ser instrumento para le abajar [bajarle] de aquella presumptuosa [presuntuosa] frenesí, causada de enfermedad y falta de juicio y superba luciferina.

Estaba con pena cuando me daba esta relación el capitán Juan Bautista, porque el navío en que vino no era llegado al puerto de Valparaíso, que lo dejó doce leguas abajo que no pudiendo venir con los grandes sures, saltó allí con ocho o diez hombres por me venir [venirme] a dar las nuevas, temiendo quel [que] Ulloa, habiéndole visto pasar adelante, no hobiese [hubiese] caminado con alguna gente a la ligera por efectuar su mala intención, o a lo menos hobiese [hubiese] puesto alteración de malas voluntades en los que acá estaban, para que nos perdiéramos todos e [y] la tierra, e [y] por esperar allegar al puerto con la nao [nave] se tardase algo más y hobiese [hubiese] su largo trabajo sido en balde.

Estando en esto, llegaron por tierra a la ciudad de Santiago ocho cristianos, y entre ellos un criado mío, que había enviado al Perú en el barco que llevó el Juan Dávalos. Venían tales que parescían [parecían] salir del otro mundo, en sendas yeguas bien flacas. Éstos me dieron nuevas del Ulloa, que se apartaron dél [de él] en Atacama, e[y] me dijeron que como no pudo llegar a barloar con la nao [nave] del capitán Bautista, echó los soldados fuera de la suya y tornó a meter las mujeres que había sacado, y a ambos navíos los tornó a enviar a los Reyes [Lima], que no los consintió venir acá, aunque lo deseaban los que venían en ellos, metiendo en ellos capitanes de aquellos sus aliados, y él dio la vuelta a los Charcas, porque le envió a decir el capitán Alonso de Mendoza que en ellas estaba por Pizarro, como está dicho, que se fuese a él con toda la gente, porque así se lo había escrito Gonzalo Pizarro que se lo escrebiese [escribiese] de su parte, porque tenía necesidad de sus amigos y era tiempo que le favoresciesen [favoreciesen], porque tenía nueva [noticia] que había llegado a Panamá un caballero que venía de parte de S. M. y que le habían sus capitanes entregado el armada, aunque no lo creía; e [y] que de cualquier manera que fuese, determinaba de no lo dejar entrar a él ni a otro ninguno que viniese en la tierra, y quél [que él] estaba confiado que no haría otra cosa. Y así se fue, y que no pudo holgarse con cosa más porque ya temía la venida de acá, porque sabía que no se me podía escapar si pasaba el despoblado.

Al tiempo de su partida, por ruego de aquellos sus amigos, dejó en Atacama hasta veinte hombres que deseaban venir acá, y entre ellos quedaron tres o cuatro personas que traían sesenta yeguas, que era la mejor hacienda y más provechosa y nescesaria [necesaria] que en esta tierra podía entrar; e [y], por no hacer el Ulloa cosa bien hecha, ya que les dio licencia para que quedasen, les quitó los caballos que traían buenos, cotas e [y] lanzas, que fue prencipio [principio] de su perdición.

Viéndose tan poca gente en Atacama y los indios bellicosos y ellos tan envolumados [entorpecidos con el volumen] de yeguas e [y] con poco servicio, se metieron al despoblado, con esperanza de se reformar en el valle de Copiapó. E [Y] como los indios dél [de el] supieron de los de Atacama haberse vuelto el capitán y no ir más de veinte cristianos y sin armas, y revuelto el Perú, en entrando en el valle dieron en ellos y mataron los doce y los otros se escaparon, bien heridos, en sendas yeguas cerriles. Como vino la noche, e [y] se salieron del valle e [y] se vinieron hacia la ciudad de La Serena, y dejaron toda su ropa, yeguas, negros, servicio y cinco o seis hijos pequeños. E la cabsa [Y la causa] de no matarlos a todos fue que tovieron [tuvieron] nueva los indios del valle de otros que vinieron a dar mandado, que salían cristianos de La Serena, e [y] por esto no fueron tras ellos; e [y] así llegaron a la ciudad sin figura de hombres, del trabajo e [y] hambre que habían pasado y de las heridas. Destas [De estas] cosas y otras muy peores fue cabsa [causa] el Ulloa que digo, y Solís, su primo, en favorescerle [favorecerle], y Aldana en consejarle [aconsejarle].

Primero de diciembre del año de quinientos cuarenta y siete llegó el navío y surgió [surtó] en el puerto de Valparaíso, y a los diez del estaba embarcado, con diez hijosdalgo [hidalgos] que llevé en mi compañía para ir a servir a las provincias del Perú, contra la rebelión de Gonzalo Pizarro, a la persona que venía de parte de V. M. y con su abtoridad [autoridad] a ponerlas bajo de su cesárea y real obediencia.

Allí proveí al capitán Francisco de Villagra, mi maestre de campo, porque le tenía por verdadero servidor y vasallo de V. M. y celoso de su cesáreo servicio, por mi lugarteniente general, para que atendiese a la guardia, pacificación e [y] sustentación de las ciudades de Santiago y La Serena y los vasallos de V. M. y de toda esta tierra y conservación de los naturales della [de ellas], como yo siempre lo había hecho, en tanto que iba a servir al Perú en lo dicho y daba la vuelta, con el ayuda de Dios, a esta tierra dejándole para ello la instrución [instrucción] que me paresció [pareció] convenía al buen gobierno y sustentación de todo. Y le despaché luego a la ciudad a que presentase en el cabildo la provisión o le rescibiesen [recibiesen], e [y] yo esperé en el navío aquel día hasta que le hobiesen rescebido [hubiese recibido] y se le pregonase en la plaza de la cibdad [ciudad]. Tove [Tuve] aviso al tercer día por la mañana cómo la habían obedescido [obedecido] y cumplido los del cabildo, e [y] me enviaron sus cartas, declarando en ellas a V. M. como le iba a servir y a procurar el bien de todos y la perpetuación destas [de estas] provincias.

Luego que vi la respuesta del Cabildo pedí a Johan [Juan] de Cárdenas, escribano mayor en el juzgado destas [de estas] provincias de la Nueva Extremadura, que estaba allí presente e iba en mi compañía, que me diese por fe y testimonio para que paresciese [pareciese] en todo tiempo ante V. M. y los señores de su Real Consejo, Chancillerías [Cancillerías] y Abdiencias [Audiencias] de España e Indias, o ante cualquier caballero que viniese con su real comisión a las provincias del Perú, cómo dejaba en estas provincias de la Nueva Extremadura el mejor recabdo [recaudo, ciudado] que podía para que la sustentasen en servicio de V. M. y me hacía a la vela en aquel navío, llamado «Santiago» para ir a las del Perú a servir a V. M. y al tal caballero contra Gonzalo Pizarro y los que le seguían y estaban revelados de su cesáreo servicio y contra todas las personas que lo tal presumiesen e intentasen, y hacerles a todos, en general y particular, con las armas en la mano la guerra a fuego e [y] a sangre, hasta que depusiesen las suyas y viniesen por fuerza o de grado a la obediencia, subjectión e [sujeción y] vasallaje de V. M. y fuesen justificados todos conforme a sus deméritos con la verga [vara] de justicia. E [Y] pedí a las personas que iban en mi compañía y a otros diez o doce caballeros e hijosdalgo [hidalgo] vecinos de la dicha cibdad [ciudad] de Santiago, que allí estaban para se despedir [despedirse] de mí y volverse a sus casas, que me fuesen testigos, y que así lo declaraba, para que se supiese en todo tiempo que yo era servidor y leal súbdito y vasallo de V. M. sin cabtela [cautela], sino a las derechas. Y con esto salieron las personas que habían de ir a tierra en la barca, y vuelta al navío y metida dentro, mandé disferir [dirigir] velas a los trece del dicho mes, llevando delante la buena ventura de V. M. y con voluntad de emplear la persona, vida e [y] honra, con cient mill [cien mil] castellanos que llevaba de acá, e [y] los demás que pudiese hallar en el Perú empeñándome, los sesenta mill [mil] míos y de amigos que me los habían dado de buena voluntad, y los cuarenta mill [mil] que tomé prestados a otros diez o doce particulares, a uno mill [mil] y a otro mill e [mil y] quinientos, dejando orden para que se los fuesen pagando poco a poco de lo que sacasen de las minas mis cuadrillas, que serían cada año, libres de gasto, doce o quince mill [mil] pesos; y gastarlo todo y perderlo, juntamente con la vida, en su cesáreo servicio, o con ello y ella destruir a todos sus deservidores y sueces [soeces] vasallos.

Llegué en dos días de navegación a la ciudad de La Serena, que tenía fundada a la lengua del agua, salté en tierra y no me detove [detuve] más de un día; di orden al teniente y cabildo de lo que habían de hacer y cómo se habían de guardar de los naturales y obedescer [obedecer] en todo a mi teniente general, diciéndoles cómo iba a servir a V. M. contra la rebelión de Gonzalo Pizarro, y voluntad que llevaba, y tornéme [volví] a embarcar[me] a los quince del dicho mes, y seguí mi viaje. En alzando velas, mandé a los marineros que me echasen a la mar una infinidad de plantas que llevaban destas [de estas] partes a los Reyes[Lima], porque no me gastasen el agua, diciéndoles que no había de parar hasta me ver con la persona que venía, por parte de V. M., y así se echaron.

Víspera de Navidad, echo ancla en el puerto de Tarapacá, que es en las provincias del Perú, ochenta leguas de la ciudad de Arequipa y doscientas de la de los Reyes [Lima]; hice echar la harca con media docena de gentiles hombres, que quedasen a la guarda della [de ellas] dentro en la mar, y saltase uno sólo a tomar lengua de indios de lo que había en la tierra, o de algún cristiano. Halló el que saltó, que todos estábamos a la vista, dos españoles, que le dijeron cómo había quince días que Gonzalo Pizarro, treinta leguas de allí, la tierra adentro en el Collao, había desbaratado con quinientos hombres, que no le seguían más, al capitán Diego Centeno que traía contra él mill e [mil y] doscientos, y estaba más poderoso que nunca en el Cuzco, y toda la tierra por suya. Preguntados qué nuevas había de España, dijeron que se decía que en Panamá estaba un Presidente que se decía Licenciado de la Gasca, y que los capitanes de Gonzalo Pizarro le habían entregado el armada; pero que no tenía gente ni quien le siguiese, y que seguro podía estar que no entraría en la tierra, y que, si entrase, le matarían a él y a los que trujese [trajese], porque había jurado Gonzalo Pizarro por Santa María, que la Candelaria había de estar en la ciudad de los Reyes [Lima] contra él.

Habida esta relación, la misma noche mandé alzar vela y meter velas, y llegué en dieciocho días al paraje de la ciudad de los Reyes [Lima], y supe cómo el Presidente había tomado allí tierra e iba la vuelta del Cuzco con la gente que tenía contra el Gonzalo Pizarro. Torné puerto y fuime [me fuí] a la ciudad con todos los gentiles hombres que llevaba; dejé el navío con el armada de V. M. para que sirviese como los demás; despaché al Presidente en toda diligencia, haciéndole saber mi llegada e [y] la intención que traía de servirle en nombre de V. M., que le suplicaba me fuese esperando, porque no me deternía [detendría] en los Reyes [Lima] sino ocho o diez días para comprar aderezos de la guerra. Y así lo hice, que no me detove [detuve] más y compré armas e [y] caballos y otras cosas nescesarias [necesarias] para mi persona y para los gentiles hombres de mi compañía; y esto y en dar socorro a otros gentiles hombres para que fuesen a servir a V. M., gasté, en los diez días sesenta mill [mil] castellanos en oro; e [y] así me partí con todos en seguimiento del Presidente, andando en un día la jornada quél [que el] hacía en tres, y desta [de esta] manera le alcancé y al campo de V. M. en el valle que se dice de Andaguaylas, cincuenta leguas del Cuzco.

Como el Presidente me vio, se holgó [alegró] mucho comigo y rescibió [conmigo y recibió] muy bien, teniéndome de parte de V. M. en muy gran servicio la jornada que había hecho y trabajo que había tomado en venir a tal coyuntura; y dijo público que estimaba más mi persona que a los mejores ochocientos hombres de guerra que le pudieran venir aquella hora, y yo le rendí las gracias teniéndoselo en muy señalada merced. Luego me dio el abtoridad [autoridad] toda que traía de parte de V. M. para en los casos tocantes a la guerra, y me encargó todo el ejército y le puso bajo mi mano, rogando y pidiendo por merced de su parte a todos aquellos caballeros, capitanes y gentes de guerra, y de la de V. M. mandándoles me obedesciesen [obedeciesen] en todo lo que les mandase acerca de la guerra y cumpliesen mis madamientos [mandamientos] como los suyos, porque desto [de esto] se servía V. M.; e [y] así todo el ejército respondió que lo haría, y a mí me dijo que me encargaba la honra de V. M. Yo me humillé [incliné] e [y] le besé la mano en su cesáreo nombre y le respondí que yo tomaba su cesárea y real abtoridad [autoridad] sobre mi persona y la emplearía en servicio de V. M. y en defensa de su fedelísimo [fiel] ejército con toda la diligencia y prudencia y experiencia que a mí se me alcanzase en las cosas de la guerra, y con él y ellas tenía esperanza en Dios y en la buena ventura de V. M. de restaurarle la tierra y ponerla bajo de su obediencia y vasallaje y destruir a Gonzalo Pizarro y a los que le seguían, para que fuesen justificados conforme a sus delitos, o quedaría sin ánima en el campo. Y así el ejército todo se holgó y regocijó mucho comigo [conmigo] y yo con él. Aquí mostré el requerimiento que hice en el puerto de Valparaíso ante el escribano mayor del juzgado y testimonio que me dio de cómo venía a buscarle y servirle en nombre de V. M., de que rescibió [recibió] en extremo grandísimo contento paresciéndole conjungía [le pareció conjugaba] bien la elección e [y] confianza tan grande que de mi persona había fecho [hecho], con la fidelidad de voluntad y obras mías en el servicio e [y] vasallaje que debía a V. M. Y lo tomó y dijo que él lo quería tener para enviar a V. M., y así se le quedó.

A la hora recorrí las compañías, así de caballo como de pie, y [e] hice la de los arcabuceros por sí y ordené los escuadrones, poniéndolos en aquella orden que era menester y convenía a la jornada, mandándolos proveer de pólvora y mecha y de picas y lanzas e [y] de todas aquellas armas que había, para que se aprovechase cada uno en su tiempo dellas [de ellas], poniendo el artillería donde había de ir, dándole orden de lo que había de hacer cada día viniendo siempre con el ejército cuando marchaba; el general Pedro de Hinojosa y el mariscal Alonso de Alvarado e yo delante con la gente que me parescía [parecía], íbamos corriendo el campo a hacer el alojamiento donde convenía. De aquí escrebí [escribí] a V. M.: fue mi carta con los despachos que envió el Presidente a doce de marzo de 1548.

Desta [De esta] manera y con tan buena orden caminaba el ejército de V. M. cada día la jornada que me parescía [parecía] era menester, a las veces grandes, por el pasar de las nieves, donde pudiera rescibir [recibir] detrimento por el frío y faltas de comida, otras pequeñas porque se rehiciesen las personas y caballos; e [y] así llegamos a un río grande, que se dice de Aporima, que es doce leguas del Cuzco.

En comarca de veinte leguas hay cinco puentes en este río para pasarle los que vienen de hacia los Reyes [Lima] y de las partes donde nosotros veníamos y todas estaban quemadas; esto, a fin de acudir los enemigos a nos defender el paso, en sabiendo por do[nde] habíamos de pasar. Ocho leguas antes que llegase el ejército a él, proveí que a todas cinco fuesen capitanes con arcabuceros y hiciesen los aparejos de los puentes, que son unas que llaman criznejas, que se hacen de vergas [cuerdas], como mimbres tejidas, diez o doce pasos más largas que el río que se ha de pasar, y tan anchas como dos palmos, y media docena déstas [de estas] bastan para una puente, tejiéndolas después por [en]cima con otras ramas. Y así había de pasar la gente y bagaje aquel río, y los caballos a la ventura se habían de echar al río, que va entre unas sierras, muy hocinado [angostos] ,recio y sin vado, e [y] que, hechas las criznejas, no echasen en manera ninguna de la otra parte del río hasta tanto que viesen mi persona. Y con esta orden, el jueves de la Cena bajé a ver la dispusición [disposición] de la puente y paso, y vista, mandé a Lope Martín, que era el que la estaba haciendo, no echase crizneja ni otra cosa de la otra parte hasta en tanto que yo viniese con todo el campo o volviese a donde él estaba. Y viernes de Pasión volví al campo de V. M., y el Presidente e [y] todos los demás capitanes se juntaron e [y] me pidieron dijese mi parescer [parecer], e [y] yo les dije que convenía que luego se levantase el campo y pasásemos por aquel paso con toda brevedad. Y sábado se apercibió, y día de Pascua por la mañana salimos el mariscal Alonso de Alvarado y yo y comenzamos a caminar en el avanguardia. Topamos a las ocho horas del día a un Fray Bartolomé, dominico, que venía en un caballo en gran diligencia la cuesta arriba, y nos dio nueva cómo el Lope Martín, paresciéndole [pareciéndole] que era juego de aventurar con decir quizá ganaré, y no sabiendo lo que aventuraba, había echado la puente el sábado en la tarde, e [y] que aquella noche habían venido los enemigos y quemádola [quemándola], y todos los amigos que la estaban haciendo con el Lope Martín se habían huido y estaba perdida e [y] por allí no había remedio de pasar. Visto por mí el mal recabdo [recaudo], dije a dos capitanes de arcabuceros, que iban con nosotros, me siguiesen, que no era tiempo de comunicarlo con el Presidente, que venía en la retaguardia. E [Y] así caminaron tras mí hasta doscientos arcabuceros con el capitán Palomino, haciendo dejar el artillería en lo alto, una legua encima la puente, y bajé los indios que la traían con cuatro o cinco tiros pequeños, para poner a la resistencia de la puente si alguna gente cargase de la otra banda. Llegué con dos horas de sol y vimos la gente que de la otra parte estaba, que eran hasta veinte cristianos con algunos indios, para nos derrocar esa misma noche un pilar de cantería que estaba en la otra banda, sobre que se arman estas puentes; y, a derrocarnos este, quedábamos con muy grandes trabajos porque habíamos de pasar doce o trece leguas de nieve para ir a otra puente, y el campo venía muy fatigado, y subiendo a la otra puente que digo, dejábamos a las espaldas los enemigos y podíanse [se podían] venir a la ciudad de los Reyes [Lima], por donde el ejército de V. M. no se podía sustentar, porque dentro de un mes se alzaban las comidas del campo, y alzadas, no podía campear el campo de V. M. Esto comunicaba muchas veces con el Presidente, y algunos, que no miraban los inconvinientes [inconvenientes] ni los alcanzaban por falta de experiencia y sobra de presumpción [presunción], se quejaban mucho de mí, porque los hacía caminar como convenía, porque prometo a V. M. mi fe e [y] palabra, con aquella fedelidad [fidelidad] que debo, que si me tardara un hora a comunicarlo con el Presidente el desbarato de la puente, que no sé en qué paráramos, y para ganar había de usar Dios sobrenatural. Y llegado, como digo, a la puente los que de la otra banda estaban, como vieron descolgar tanta gente, hiciéronse a largo una legua a lo alto; visto esto por mí, hice pasar cinco arcabuceros a nado de la otra parte, con el cabo de una cuerda atada a una crizneja, y así puse por obra esa noche de hacer tres o cuatro balsas, e [y] de media noche abajo hice comenzar a pasar toda la más gente noble que comigo [conmigo] estaba, e [y] así pasaron hasta doscientos hombres a los cuales hice estar sin comer bocado hasta que alzasen todas las criznejas. A los indios amigos mandé hacer sogas y aderezos, que todas estaban quemadas, que era menester gran cantidad para lo uno e [y] lo otro y juntar de las criznejas. Otro día, segundo de Pascua, a medio día, llegó el Presidente con todo el campo; dime tanta priesa [prisa], sin quitarme jamás de allí, que el último día della [de ella] estaba hecha la puente. Este mismo día, en la tarde, llamé al Presidente allí junto a la puente, y le dije: «Señor yo quiero pasar y tomar el alto, porque si los enemigos nos lo toman, vernos hemos en trabajo en subirlo.» Respondióme [Me respondió] que sí, por amor de Dios que lo hiciese y que mirase que la honra de V. M. estaba puesta en mis manos; yo le repliqué que yo perdería la vida o la sacaría en limpio, como era razón. Y luego en su presencia llamé al mariscal Alonso de Alvarado e [y] le dije que no se quitase de aquella puente e [y] que pasase por ella la gente de guerra, sin dejar pasar ningún bagaje hasta tanto que estoviese [estuviese], toda de la otra banda, porque no se nos acostase la puente y se nos desbaratase, y los caballos se echasen al río, como ya se habían comenzado a echar ese mismo día; y así pasé la puente, en el nombre de Dios y en la ventura cesárea de V. M. Y en medio de la cuesta topé con un soldado que se venía huyendo del campo de los enemigos, que se llamaba Juan Núñez de Prado, e me dijo que Juan de Acosta venía a defendernos la puente, con doscientos e [y] diez arcabuceros y ochenta de caballo, e [y] yo le dije: “Pasad adelante e id al Presidente”; e [y] yo acabé de subir hasta lo alto e tomé un buen sitio que me parescía [parecía] convenir, donde, aunque viniera Gonzalo Pizarro con todo su ejército, lo desbaratara, aunque era ya noche y no tenía más de hasta doscientos hombres. Visto esto y quel [que el] capitán Acosta estaba media legua de mí, mandé tocar arma a un hora de noche, porque la gente acudiese; y así llegó de mano en mano el arma hasta donde el Presidente estaba, y dentro de dos horas tenía hasta quinientos infantes comigo [conmigo], los cuatrocientos arcabuceros y hasta cincuenta de caballo, y así en escuadrón los hice estar toda la noche.

Otro día se juntó todo el campo; reparamos aquí dos días; estaba el enemigo con el suyo cinco leguas, en el valle que se dice de Xaquixaguana; pasados los dos días, caminamos las dos leguas. Allí otro día, yo solo, echando todos los sargentos fuera, ordené el campo como me paresció [pareció] que era menester; en el entretanto envié corredores, porque ya cada día nos víamos [veíamos] los unos con los otros. Puesta la orden ya dicha, caminamos el Mariscal e [y] yo hasta donde estaban los corredores, que era cerca del campo de los enemigos; trabamos escaramuzas con ellos; hecímoslos [los hicimos] retirar todos dentro de su campo. Llegamos a ver el sitio que tenían y el que a nosotros nos convenía tomar, e [y] muy bien visto, dije al Mariscal: «Volvamos por el campo, aunque es tarde, porque aquí nos conviene traerlo, que en la mañana, yo os prometo mi fe y palabra, sin romper lanza, de romper los enemigos y hacerlos levantar de donde están.» E [Y] así volvimos e [y] levantamos el campo, que estaba aposentado, y lo pusimos en el sitio ya dicho, con mandar que toda la gente se estoviese [estuviese] en sus escuadrones como venían, y allí se les trujese [trajese] de comer, sin ir a sus toldos, aunque todos renegaban de Valdivia e [y] de quien lo había traído, porque hacía mucho frío, especialmente los de caballo, que les mandaba los toviesen [tuviesen] de la rienda. E [Y] toda esta noche el Mariscal e [y] yo no nos apeamos, y a la media noche apercebimos [preparamos] cuatro compañías de arcabuceros, que yo había ordenado después que el Presidente me encargó el campo, que estoviesen apercebidas [estuviesen dispuestas] para cuando las llamásemos; e [y] así al cuarto de alba, enviamos al capitán Pardavé, con cincuenta arcabuceros que tenía en su compañía, trabase escaramuza [acometiera] con los enemigos por la parte de nuestra retaguardia, y así lo hizo. Como fue de día, el Mariscal e yo oímos misa e [y] dimos parte al Presidente de lo que se había de hacer, e le dejimos [y le dijimos] cómo los arcabuceros no tenían mecha, questaban [que estaban] todos dando gritos, y él andaba de vecino en vecino para si tenían colchones de algodón para lo hacer hilar; e [y] así le dejimos [dijimos] que la gente estoviese [estuviese] en sus escuadrones, como se estaba, porque nosotros con los arcabuceros bajábamos a tomar un sitio que la tarde antes habíamos visto, y tomado, avisaríamos luego que bajase el campo, y así bajamos con los dichos arcabuceros y se les tomó el sitio. Y luego yo llamé a Jerónimo de Alderete, criado de V. M., e [y] le envié al Presidente que luego bajase el artillería y el campo, porquel [por que el] sitio estaba tomado, y que lo que le había prometido muchos días antes, yo lo cumpliría, que era que no morirían treinta hombres de los de S. M. E así como el Alderete llegó donde el Presidente estaba, comenzó el artillería a caminar y el campo en pos della [de ella], llegaron cuatro piezas donde yo estaba, que era un alto que sojuzgaba el campo de los enemigos, bajo del cual había de estar nuestro campo. E llegadas estas cuatro piezas, las hice asestar [descargar], e [y] fue menester asestarlas; pero porque los artilleros no estaban tan diestros como convenía, dime tanta priesa [prisa] en el tirar e [y] con tan buena orden, que hice recoger los enemigos todos dentro de un fuerte que tenían en sus escuadrones. Levantaron los amigos quellos [que ellos] tenían todos sus toldos y campo y comenzaron a huir de la otra parte de su campo a un cerro muy alto, y cristianos a vuelta dellos [de ellos], unos para el campo de V. M. y otros por se salvar. Desta [De esta] manera tovo [tuvo] lugar el campo de V. M. de tomar el sitio que nos convenía e [y] yo quería, e [y[] así tomado, yo bajé a pie, porque no podía a caballo, hasta lo llano, donde estaba tomado el sitio, e [y] mandé bajar el artillería tras mí, y junté la una e [y] la otra en parte donde podíamos perjudicar los enemigos y ellos no a nosotros. Fue tanto el temor que el artillería les puso, segúnd [según] Carvajal después me dijo, que no había hombre que los pudiese hacer tener orden, por donde se desbarataron [dispersaron] y fue forzado Gonzalo Pizarro a se venir [a venir] a dar a un soldado y encomendar no lo matase, sin que el campo de V. M. rescibiese ningúnd [recibiese ningún] daño. Concluido este negocio y presos los prencipales [principales], de que allí se hizo justicia, fui al Presidente en presencia del dicho Mariscal y del general Pedro de Hinojosa y de tres obispos e del [y de] todos los capitanes e [y] caballeros del ejército, e díjele [y díjeles] estas palabras: «Señor y señores, yo soy fuera de la promesa de mi fe e [y] palabra que daba cada día a V. S. e [y] mercedes, e [y] de la que ayer di al Mariscal, que rompería los enemigos sin perder treinta hombres»; e [y] a esto respondió el Presidente: «¡Ah señor Gobernador!, que S. M. os debe mucho», porque hasta entonces no me había nombrado sino capitán; y el Mariscal, que harto más había fecho [hecho] de lo que había dicho. E [Y] con esto torné [devolví] al Presidente el abtoridad [la autoridad] que de parte de V. M. para todo lo dicho me había dado, y a todos los capitanes y gente de guerra rendí las gracias de lo bien que habían obrado en servicio de V. M. por me haber obedescido [obedecido] con todo amor e [y] voluntad en lo que en su cesáreo nombre les había hasta allí mandado. Y dando gracias a Dios de la merced que nos había fecho, atendimos a nos regocijar, y los jueces a justificar las cabsas [causas] de los rebeldes. De lo que serví a V. M. en esta jornada, el Presidente es hombre de conciencia, a lo que conoscí [conocí] de la integridad de su persona, e [y] verdadero servidor e [y] criado de V. M.: a la cabsa [causa, por esa razón] estoy confiado habrá dado y dará verdadera relación.

Justificado [Ajustuciado] el rebelado Pizarro y algunos de sus capitanes donde fueron desbaratados ellos y los que le seguían, que se hizo en dos días, se partió el Presidente a la cibdad [ciudad] del Cuzco a entender en la orden que convenía poner en la tierra, que era bien menester. Fui con él y estove [estuve] en el Cuzco quince días, y en ellos saqué la provisión de la merced que me hizo de gobernador destas [de estas] provincias en nombre de V. M., por virtud del poder que para ello trajo; e [y] pidiéndole algunas mercedes en remuneración de servicios, me dijo no tener poder para se alargar comigo [conmigo] a más de aquello que me daba, que enviase a suplicar al Real Consejo de Indias por ellas, porque él no podía dejar de serme buen solicitador con V. M. Pedíle [Le pedí] licencia para sacar gente por mar e [y] tierra de aquellas provincias para venir a servir a V. M. en éstas, y diómela [me la dió] y todo favor, e [y] viendo los gastos que había hecho en aquel viaje y empresa y como estaba adebdado [adeudado], no teniendo para me proveer de navíos, mandó a los oficiales de V. M. que me vendiesen un galeón y galera del armada que estaba en el puerto de los Reyes [Lima], y me fiasen los dineros, porque yo iba a dar orden en mi armada y partida, que sería con toda diligencia. E [Y] de allí del Cuzco despaché un capitán con ochenta de caballo que fuese delante al valle de Atacama e [y] caminase en toda diligencia e [y] me toviese [tuviese] junta toda la más comida que se pudiese, para poder pasar ellos e [y] la gente que yo llevase el gran despoblado de Atacama; porque desde allí a tres meses estaban cogidas todas las comidas en aquel valle, e [y] ya que no las tomasen en el campo, no ternían [tendrían] tiempo los naturales de nos las esconder. E [Y] así partirnos a un tiempo, el capitán a Atacama y yo a los Reyes [Lima]. Despaché otros capitanes a la cibdad [ciudad] de Arequipa a que hiciesen gente e [y] me esperasen por aquella comarca con ella, y otro a los Charcas por hacer lo mesmo [mismo], y que con la gente que con él quisiese ir, caminase a Atacama.

Fui a los Reyes; diéronme [me dieron] los Oficiales de V. M. dos navíos en veinte e ocho mill [y ocho mil] pesos, y compré yo otro y aderescé [aderecé] el armada, e despachéme [y me despaché] en un mes. Y porque en el tiempo que navegaba es la navegación por allí en extremo trabajosa y espaciosa, por la brevedad dejé a Jerónimo de Alderete, criado de V. M., por mi lugarteniente de capitán general en ella, para que trabajase de la sobir [subir] arriba, e [y] yo salté en la Nasca y me vine a Arequipa por tierra, por tomar la gente que tenían mis capitanes, y con ella irme a Atacama.

Llegado a Arequipa, no me detove [detuve] en ella más de diez días, porque la gente no hiciese daño, y caminé mi viaje con la que tenían mis capitanes, por la costa, la vuelta del valle de Arica, donde había mandado que subiese mi armada, porque si yo llegase allí primero, le dejaría orden para que siguiese su viaje.

Último de agosto del año de quinientos cuarenta y ocho, partí por tierra con la gente que hallé en Arequipa para seguir mi viaje. Yendo por mis jornadas, llegando al valle que se dice de Sama, me alcanzó el general Pedro de Hinojosa, con ocho o diez gentiles hombres arcabuceros; recebíle [le recibí] con el alegría que a un servidor de V. M. y amigo mío; preguntéle [le pregunté] que a qué era su venida; respondióme [me respondió] que al Presidente le habían informado que yo venía robando la tierra y haciendo agravios a los naturales, y que le había mandado se viniese a ver comigo e [conmigo e] visitar la costa y saber lo que pasaba. Díjele [Le dije] que qué información tenía de aquello. Dijo que al revés, y que también se había informado de los vecinos de Arequipa cuán bien me había habido con todos, e [y] que deseaba que yo volviese a verme con el Presidente; demandéle [le demandé, pregunté] si sabía que había nescesidad e [necesidad y] trabajo en volver tan largo y trabajoso camino, que había hasta los Reyes [Lima] ciento e [y] cuarenta leguas de arenales, y que lo que más temía era el daño que con mi absencia [ausencia] podían hacer los soldados esperándome, y ya yo estaba a lo postrero de lo poblado del Perú, y que podría ser no holgarse [alegrase] el Presidente cuando supiese tanto inconviniente [inconveniente] como se podía recrecer [producir] con mi vuelta. Y con esto nos partimos de allí para otro valle que se dice de Tacana [Tacna]. Y también le dije que, a no volver, podía venir a poblar una cibdad [ciudad] la Navidad adelante, y si volvía, no podía hasta de allí a año e [y] medio, e [y] que viese el deservicio [perjuicio] que a V. M. se hacía, e [y] a mí tan manifiesto daño; diciendo el General que desde allí se iría él a su casa a los Charcas, e [y] yo seguiría mi camino. Llegado a Atacama, dende [donde] a dos o tres días, una mañana poniendo los gentiles hombres que con él iban con sendos arcabuces cargados en el patio de la posada donde estaba, entró en mi cámara e [y] me presentó una provisión de la Real Abdiencia [Audiencia], por la cual me mandaba volviese a la cibdad de los Reyes [ciudad de Lima] a dar cuenta a V. M. de las culpas que me habían puesto y en ella se rezaban [decian]. Y no sé a qué efecto me negó lo de la provisión el general Hinojosa, porque ya yo le había de buena voluntad dicho que volvería si me lo mandaban. Comenzáronse [Se comenzaron] a alterar mis capitanes, que estaban allí con hasta cuarenta de caballo y otros tantos arcabuceros; luego mandé que nadie no se menease [se moviese], porque yo era obligado a obedescer [obedecer] y cumplir aquella provisión como criado de V. M., y dije al General que partiésemos luego. Y así, mandé ensillar, e [y] di la vuelta con sólos [solo] cuatro gentiles hombres, y en término de cuatro horas proveí de quien quedase a guardar mi casa en aquel valle, hasta que yo diese la vuelta, e [y] de un capitán que llevase toda aquella gente a Atacama, porque en tanto que allí llegaban, yo sería, con ayuda de Dios, de vuelta con ellos, y nos partimos. Llegamos en siete días a Arequipa; allí supe cómo mi galera estaba en el puerto de aquella ciudad; fuímonos [nos fuimos] a embarcar por ir más, presto en ella que por tierra, y el galeón había pasado adelante la vuelta de Arica, e [y] la otra nao [nave] que compré había arribado a la ciudad de los Reyes [Lima] en diez días. Llegando en la galera a surgir [surtir] en el puerto della [de ella], sabiendo el Presidente nuestra llegada, vino a nos encontrar a la mar; díjele [le dije] que no me pesaba sino por el trabajo que se tomó en hacer la provisión, pues con escrebírmelo [escribirmelo] por una simple carta, diera la vuelta a la hora. Tóvomelo [Me lo tuvo] de parte de V. M. en muy gran servicio, diciendo que bien sabía y estaba satisfecho que era todo falsedad lo que le habían dicho de mí, y envidias; pero que se holgaba, porque con tanta paciencia y humilldad [humildad] había obedescido [obedecido] y dado muy gran ejemplo para que los demás supiesen obedescer [obedecer], que era más que nescesario [necesario] en aquella coyuntura e [y] tierra. Yo dije que en todo tiempo haría otro tanto, aunque estoviese [estuviese] en cabo del mundo e vernía [y vendría] pecho por tierra al mandado de S. M. y de los señores de su Real Consejo de Indias, porque tenía el obedescer [obedecer] por la prencipal [principal] pieza de mi arnés, e [y] no tenía más voluntad que la que mi [y] rey e señor natural toviese [tuviese] y seguir en todo tiempo tras ella, sin demandar otra cosa. Estove [Estuve] con el Presidente un mes descansando, e [y] luego me licenció, y tomé por tierra con sólo diez gentiles hombres a hacer mi jornada. Llegué a Arequipa víspera de Pascua de Navidad; diome [me dió] una enfermedad del cansancio e [y] trabajos pasados, que me puso en el extremo de la vida: quiso nuestro Dios de me dar la salud en término de ocho días, y pasadas fiestas, no bien convalescido [convaleciente] me partí para el valle de Tacana [Tacna] , de donde había salido, e pasé ocho leguas adelante al puerto de Arica. Hallé allí al capitán Alderete, con el galeón, que me estaba esperando; e [y] porque me rogó el Presidente que me detoviese [detuviese] allí lo menos que pudiese, porque la gente que andaba vagabunda por la tierra, debajo de la color que venía a ir comigo [conmigo], no hiciesen daño por aquellas provincias e [y] porque la plata que, se había de llevar V. M. estaba en los Charcas y no podía conducirla a los Reyes [Lima] hasta que yo saliese con toda la gente que por allí estaba; como llegué a Arica a los dieciocho de enero del año de 1549, a los veintiuno estaba hecho a la vela para dar la vuelta a esta gobernación. Y así me metí en el galeón dicho San Cristóbal, que hacía agua por tres o cuatro partes, con doscientos hombres, y sin otro refrigerio sino maíz y hasta cincuenta ovejas en sal y sin una botija de vino ni otro refresco, y en una navegación muy trabajosa; porque como no alcanzan allí los nortes y hay sures muy recios, hase [se ha] de navegar a fuerza de brazos y a la bolina, ganando cada día tres o cuatro leguas, y otros perdiendo doblado, y a las veces más; y eran doscientas e[y] cincuenta las que teníamos por delante, que tanto cuanto es apacible la navegación de acá al Perú, es de trabajosa a la vuelta.

Cuando partí de los Reyes [Lima] por tierra, dejé allí la galera a un capitán para que me la trujese [trajese] cargada de gente y partiese lo más presto que ser pudiese, porque tenía nescesidad [necesidad] de calafatearla [arreglarla] y darle carena, y yo no podía ni convenía esperar a lo hacer.

Cuando la primera vez emprendí mi vuelta, el Presidente no había acabado de repartir la tierra, y creyendo cada uno que a, él había de caer la suerte, no querían venir a buscar de comer, aunque, para obra de doscientos repartimientos que estaban vacos, había mill e [mil y] quinientos hombres que los pretendiesen; y con esto no traía sino poca gente. Y cuando di la vuelta, estaban los más gentiles hombres gastados de esperar la retribución que no se les podía dar, y no me pudieron seguir sino muy pocos, y esos a pie, por la mar, y yo no estaba tan rico que les pudiese favorescer [favorecer], ni en parte que lo pudiese buscar prestado. Y así ellos quedaron a esperar mejor coyuntura e [y] yo salí con la más deligencia [diligencia] que pude, con certificar a V. M. estaba la tierra tan vedriosa [vidriosa, vulnerable] cuando volví y la gente tan endiablada por los muchos descontentos que había por no haber paño en ella para vestir a más de a los que el Presidente vistió, que intentaba mucha gente de lustre, aunque no en bondad, de matar al Presidente y Mariscal e [y] a los capitanes e [y] obispos que le seguían, y muertos, salir a mí y llevarme por su capitán, por robar la plata de V. M. que estaba en los Charcas y alzarse con la tierra como en lo pasado, y si no lo quisiese hacer de grado, compelerme por fuerza a ello o matarme. Y esto me decían por conjecturas [conjeturas] poniéndome delante los agravios que se me habían hecho y hacían, no siendo justo lo sufriese quien había servido lo que yo y otros mill [mil] descontentos, respondiendo yo que volver al mando de V. M. no era agravio, sino merced que se me hacía. Y como los entendía y veía a do[nde] se les inclinaban los ánimos, proveía a ello con dar a entender el contrario, creyendo habían de ser torcedores para me engañar por sus intereses, queriendo sacar de mí lo que en esto sentía; respondía a los que me movían estas pláticas en generalidad, diciéndome decirse así entre toda la gente de la tierra que yo era servidor e [y] amigo de todos, y quitada la abtoridad [autoridad] de V. M., no más de un pobre soldado y sólo como el espárrago; y que si algo valía, era por la lealtad mía en su cesáreo servicio, y que no era para pensar que de vasallos tan leales se pudiese presumir tal, mayormente estándolos coronando con mercedes por la victoria tan grande que había alcanzado pocos días antes del rebelado Pizarro, diciéndoles que si por haber sido instrumento, mediante la voluntad de Dios, para destruir tal abominación y poner la tierra en paz e [y] sosiego bajo la obediencia de V. M., pensaban que valía algo, que supiesen que vivían engañados, porque ni ellos me habían menester, ni yo lo seguiría. Y cuando por nuestros pecados Dios no hobiese [hubiese] alzado su ira de aquella tierra, antes consentiría que me desmembraran miembro a miembro, que por fuerza ni por grado, por interés ninguno cometer tan abominable traición, pues el prencipal [principal] que me cabsaba [causaba] la honra y el provecho, era servir a V. M. con la voluntad y obras, manifestándolo como lo manifestaba por palabras. Y en esto corrí riesgo, y pudiéralo [lo pudiera] correr mayor si no me aprovechara de la afabilidad con todos, porque en aquella coyuntura no convenía, segúnd [según] los ánimos de los hombres estaban alterados, amenazarlos ni castigar, sino aplacar, como yo lo hice, con salirme presto de la tierra. Diome [Me dio] Dios tan buen viaje, por quien Él es, que con embarcarme con la nescesidad [necesidad] dicha y el navío tan mal acondicionado, en dos meses y medio llegué al puerto de Valparaíso. Muy grande fue el alegría que se rescibió [recibió]en la cibdad [ciudad] de Santiago con la nueva de mi venida.

Dende [Desde] a diez o doce días que llegué al puerto, llegó la galera que había dejado en los Reyes [Lima]; estove [estuve] allí mes e [y] medio esperando a Francisco de Villagra, mi teniente, que andaba en el valle de Coquimbo castigando los naturales; porque en tanto que yo estove absente desta [estuve ausente de esta] tierra, los indios de Copoyapo [Copiapó] e [y] de todos aquellos valles se habían juntado, e [y] muerto más de cuarenta hombres y otros tantos caballos y a todos los vecinos de la ciudad de La Serena, quemándola y destruyéndola, estando ya en la tierra el capitán que envié delante desde el Cuzco, con los ochenta hombres. E como supo de mi llegada, vino luego e [y] me dio cuenta de lo que había hecho en la sustentación de la tierra en servicio de V. M., en mi absencia [ausencia], e[y] los trabajos que había pasado por ello, que bien cierto soy no podrían dejar de haber sido hartos.

Luego me partí para la ciudad de Santiago; llegué a ella día de Corpus Cristi; salióme a rescibir [me salió a recibir] el Cabildo, Justicia e [y] Regimiento y todo el pueblo con mucho placer y alegría; presentéles [les presenté] las provisiones de V. M. por donde me hacía su gobernador y capitán general en estas provincias, e [y] juntos en su cabildo, las obedescieron e [obedecieron y] cumplieron, y a mí por virtud dellas [de ellas] por su gobernador e [y] capitán general en su cesáreo nombre; pregonáronse [se pregonaron] en la plaza de la ciudad con la ceremonia e [y] regocijo que convino y ellos pudieron.

Luego despaché un capitán a que tornase a poblar la ciudad de La Serena, e hice vecinos e [y] fundé cabildo, justicia e[y] regimiento, e hice castigar aquellos valles por las muertes de los cristianos y quema de la ciudad, e [y] así están muy pacíficos sirviendo: poblóse [se pobló] a los 26 de agosto de 1549.

Hecho esto, despaché a los 9 de jullio [julio] al dicho teniente Francisco de Villagra en una fragata, con treinta e seis mill [y seis mil] castellanos que pude hallar entre amigos, a que me trajese algún socorro de gente y caballos, porque ya ternían [tendrían] más gana de salir las personas que en el Perú no toviesen [tuviesen] qué hacer, como hobiese [hubiese] capitán que los sacase; y para que diese cuenta al Presidente de cómo había hallado esta tierra en servicio de V. M., aunque con la pérdida de aquellos cristianos y cibdad [ciudad], y cómo quedaba rescibido [recibido] y con tanto placer los vasallos de V. M. con mi tornada. Con él escrebí [escribí] a V. M., enviando mi carta al Presidente para que la encaminase con las suyas; era la dacta [data] de 9 de jullio [julio] de 1549 años.

También llegaron, de ahí a un mes que fui rescibido [recibido] en la ciudad de Santiago por gobernador, la gente que había enviado por tierra con mis tres capitanes, aunque no fue mucha, e [y] me habían perdido en el viaje más de cient [cien] caballos.

Habiendo descansado la gente en Santiago mes e [y] medio, determiné de tomar la reseña por saber la que había para la guerra, porque se adereszasen [aderezasen, dispusieran] para entrar en la tierra por el mes de diciembre. Día de Nuestra Señora de Septiembre, bendita ella sea, salí a esto, y andando escaramuzando con la gente de caballo por el campo, cayó el caballo conmigo, e di tal golpe en el pie derecho, que me hice pedazos todos los huesos de los dedos dél [de el], desechando la choquezuela [rótula] del dedo pulgar y sacándomela toda a pedazos en el discurso de la cura. Estove [Estuve] tres meses en la cama porque la tove [tuve] muy trabajosa, e [y] se me recrecieron grandes acidentes [accidentes], y tanto, que todos me tovieron [tuvieron] muchas veces por muerto; si sentían o no los vasallos de V. M. y cabildo la falta que hiciera en su cesáreo servicio y en el beneficio de todos, ellos se lo saben y darán testimonio, si les paresciere [pareciese] convenir a lo dicho.

Principio de diciembre me comencé a levantar de la cama para sólo asentarme en una silla, que en pie no me podía tener. En esto llegaron las fiestas de Navidad; viendo que si no partía a la población desta [de esta] ciudad de la Concebción [Concepción] y conquista desta [de esta] tierra, por entonces que las comidas estaban en el campo y se comenzaban a coger, había de dilatar la población para otro año, porque no convenía entrar en invierno, que comienza en esta tierra por abril; y por tener fechas [hechas] casas para nos meter en aquellos dos o tres meses que podíamos tener de tiempo, aun no convalescido [convaleciente], contra la voluntad de todo el pueblo, porque vieron no poderme sostener por ninguna vía sobre el pie ni sobir [subir] a caballo, me hice llevar en una silla a indios, e [y] así partí de Santiago con doscientos hombres de pie e [y] caballo. Tardé, hasta pasar de los límites que están repartidos a Santiago, veinte días, en los cuales ya yo venía algo recio y podía andar a caballo. Pongo en orden mi gente, caminando todos juntos, dejando bien proveída siempre la rezaga, y nuestro servicio y bagaje en medio, y una veces yendo yo, y otras mi teniente, y otras el maestre de campo y otros capitanes, cada día con treinta o cuarenta de caballo delante, descubriendo e [y] corriendo la tierra e [y] viendo la dispusición della [disposición de ella] y donde habíamos de dormir, dando guazábaras a los indios que nos salían al camino, e [y] siempre hallábamos quien nos defendía la pasada.

Sacra Magestad [Majestad] , procederé en mi relación y conquista, advirtiendo primero, aunque en ello no me alargo, cómo llevaba delante la instrución [instrucción] que se me dio en su cesáreo nombre y el requerimiento que manda V. M. se haga a los naturales, primero que se les comience la guerra y de todo estaban avisados los señores desta [de esta] tierra, e [y] yo cada día obraba en este caso lo que en cumplimiento destos [de estos] mandamientos soy obligado e [y] convenía.

Pasado el río de Itata, que es cuarenta leguas de la ciudad de Santiago, y donde se acaban los límites y jurisdición della [jurisdicción de ella], caminé hasta treinta leguas, apartado catorce o quince de la costa, y pasé un río de dos tiros de arcabuz en ancho, que iba muy lento e [y] sesgo y daba a los estribos a los caballos, que se llama Nibequeten, que entra en el de Biubíu [Bio Bio] cinco leguas antes de la mar; a la pasada dél [de él], mi maestre de campo desbarató [dispersó] hasta dos mill [mil] indios yendo aquel día delante, y tomó dos o tres caciques.

Pasado este río llegué al de Biubíu [Bio Bio], a los veinticuatro de enero deste [de este] presente año de quinientos cincuenta. Estando adereszando [aderezando] balsas para le pasar, que porque era muy cenagoso, ancho e [y] fondo [hondo], no se podía ir a caballo, llegó gran cantidad de indios a me lo defender, y aun pasaron desta [de esta] otra parte, fiándose en la multitud a me ofender. Fue Dios servido que los desbaraté [dispersé] a la ribera dél [de el], y matáronse [se mataron] diez o doce, y échanse [se echan] al río y dan a huir.

Por no aventurar algún caballo, fuime [me fuí] río arriba a buscar mejor paso: dende [desde] a dos leguas [a]parece gran multitud de indios por donde íbamos; da el capitán Alderete en ellos con veinte de caballo, y échanse [se echan] al río y él con los de caballo tras ellos. Como vi esto, envié otros treinta de caballo a que le hiciesen espaldas, porque habían parescido [aparecido] más de veinte mill [mil] indios de la otra banda; pasaron e ahogóse [y se ahogó] un muy buen soldado, porque llevaba un caballo atraidorado [traicionero]; mataron gran cantidad de indios, e [y] dieron la vuelta a la tarde con más de mill [mil] cabezas de ovejas, con que se regocijó toda la gente, que, en fin, el soldado, como no muera de hambre, loor es morir peleando. Caminé otras dos o tres leguas el río arriba y asenté allí; tercera vez vinieron más cantidad de indios a me defender [obstruirme] el paso; ya por allí, aunque daba encima los bastos [lomos] a los caballos, era pedregal menudo; pasé a ellos con cincuenta de caballo e [y] diles una muy buena mano; quedaron tendidos hartos por aquellos llanos e [y] fuimos matando una legua y más, y recogíme [me recogí] a la tarde.

Otro día torné a pasar el río con cincuenta de caballo, dejando el campo desta [de esta] otra banda, y corrí dos días hacia la mar, que era encima del paraje de Arauco, donde topé tanta población, que era grima [espantoso]; y di luego la vuelta, porque no me atreví a estar más fuera de mi campo, porque no rescibiese [recibiese] daño con mi absencia [ausencia].

Ocho días holgué allí, corriendo siempre a un cabo y a otro, tomando ganado para nos sustentar en donde hobiésemos [hubiesemos] de asentar, e [y] así hice levantar el campo. Torné a pasar el río de Nibequeten, e[y] fui hacia la costa por el de Biubíu [Biobio] abajo; asenté media legua dél [de el], en un valle, cabe [cerca de] unas lagunas de agua dulce, para de allí buscar la mejor comarca. Estove [estuve] allí dos días mirando sitios, no descuidándome en la guarda, que la mitad velábamos la media noche, y la otra la otra media. La segunda noche, en rendiendo [apagándose] la primera vela, vinieron sobre nosotros gran cantidad de indios, que pasaban de veinte mill [mil]; acometiéronnos [nos acometieron] por la una parte, porque la laguna nos defendía de la otra, tres escuadrones bien grandes con tan gran ímpetu y alarido, que parescían [parecian] hundir la tierra, y comenzaron a pelear de tal manera, que prometo mi fe, que ha treinta años que sirvo a V. M. y he peleado contra muchas naciones, y nunca tal tesón de gente he visto jamás en el pelear, como estos indios tuvieron contra nosotros, que en espacio de tres horas no podía entrar con ciento de caballo al un escuadrón, y ya que entrábamos algunas veces, era tanta la gente de armas enastadas e [con asas y] mazas, que no podían los cristianos hacer a sus caballos arrostrar a los indios. Y desta [de esta] manera peleamos el tiempo que tengo dicho, e [y] viendo que los caballos no se podían meter entre los indios, arremetían la gente de pie a ellos. Y como fui dentro en su escuadrón y los comenzamos a herir, sintiendo entre sí las espadas, que no andaban perezosas, e [y] la mala obra que les hacían, se desbarataron [dispersaron]. Hiriéronme [Me hirieron] sesenta caballos y otros tantos cristianos, de flechazos e [y] botes de lanza, aunque los unos e [y] otros no podían estar mejor armados, y no murió sino sólo un caballo a cabo de ocho días, y un soldado que disparando otro a tino un arcabuz, le mató; y en lo que quedó de la noche y otro día no se entendió sino en curar hombres y caballos. E [Y] yo fui a mirar donde había los años pasados determinado de poblar, que es legua e [y] media más atrás del río grande que digo de Biubíu [Biobio], en un puerto e [y] bahía el mejor que hay en Indias, y un río grande por un cabo que entra en la mar, de la mejor pesquería del mundo, de mucha sardina, céfalos, tuninas, merluzas, lampreas, lenguados y otros mill [mil] géneros de pescados, y por la otra otro riachuelo pequeño, que corre todo el año, de muy delgada e [y] clara agua

Pasé aquí el campo a veinte e [y] tres de hebrero [febrero], por socorrerme de la galera y un galeoncete que me traía el capitán Juan Bautista de Pastene, mi teniente general de la mar, que venía corriendo la costa, y le mandé me buscase por el paraje deste [de este] río. Otro día por la mañana comencé a entender en hacer una cerca, de donde pudiésemos salir a pelear cuando nosotros quisiésemos y no cuando los indios nos solicitasen, de muy gruesos árboles, hincados e [y] tejidos como seto, y una cava bien ancha y honda a la redonda; e [y] por dar algún descanso a los conquistadores en lo de las velas, porque hasta allí había sido en extremo trabajoso el velar, por ser siempre armados y cada noche, por no tener que guardar servicio, enfermos ni heridos; el cual hecimos [hicimos] a fuerza de brazos, dentro de ocho días, tan bueno e [y] fuerte, que se puede defender a la más escogida nación e [y] guerrera del mundo. Acabado de hacer, nos metimos todos dentro y repartí los alojamientos y estancias a cada uno, que tomamos sitio conveniente para ello a los tres días de marzo del dicho año de quinientos cincuenta.

Nueve días adelante, que fueron doce del dicho mes, habiendo tenido nueva [noticia] tres días antes cómo toda la tierra estaba junta e [y] venían sobre nosotros infinitísima [infinita] cantidad de indios, que por no los haber podido ir a buscar por fortificarnos, estábamos de cada día esperando aquellos toros; y en esto, a hora de vísperas, se nos representaron a vista de nuestro fuerte por unas lomas más de cuarenta mill [mil] indios, quedando atrás, que no se pudieron mostrar, más de otros tantos. Venían en extremo muy desvergonzados, en cuatro escuadrones, de la gente más lúcida e [y] bien dispuesta de indios que se ha visto en estas partes, e [y] más bien armada de pescuezos de carneros y ovejas y cueros de lobos marinos, crudíos [sin curar], de infinitas colores, que era en extremo cosa muy vistosa, y grandes penachos, todos con celadas de aquellos cueros, a manera de bonetes grandes de clérigos, que no hay hacha de armas, por acerada que sea, que haga daño al que las trajere, con mucha flechería y lanzas a veinte e [y] a veinte e [y] cinco palmos, y mazas y garrotes; no pelean con piedras.

Viendo que los indios venían a darnos por cuatro partes, y que los escuadrones no se podían socorrer unos a otros, porque pensaban sitiarnos y ponernos campo sobre el frente, mandé salir por una puerta al capitán Jerónimo de Alderete con cincuenta de caballo, que rompiese por un escuadrón que venía a dar en la misma puerta y estaba della [de ella a] un tiro de arcabuz. Y no fueron llegados los de caballo, cuando los indios dieron lado e [y] vuelven las espaldas, y los otros tres escuadrones, viendo rotos éstos, hacen lo mismo, secutándose [sucediéndose] hasta la noche. Matáronse [Se mataron] hasta mill e [mil y] quinientos o dos mill [mil] indios y alanceáronse [se alcanzaron con lanzas a] otros muchos y prendiéronse [se prendió a] algunos, de los cuales mandé cortar hasta doscientos las manos y narices, en rebeldía de que muchas veces les había enviado mensajeros y hécholes [haciendoles] los requerimientos que V. M. manda. Después de hecha justicia, estando todos juntos, les torné [volví] a hablar, porque había entre ellos algunos caciques e indios prencipales [principales], y les dije e [y] declaré cómo aquello se hacía porque los había enviado muchas veces a llamar y requerir con la paz, diciéndoles a lo que V. M. me enviaba a esta tierra, y habían rescibido [recibido] el mensaje y no cumplido lo que les mandaba, e [y] lo que más me paresció [pareció] convenir en cumplimiento de los mandamientos de V. M. e satisfación [y satisfacción] de su real conciencia; y así los envié.

Luego hice recoger la comida que había en la comarca e [y] meterla en nuestro fuerte, e [y] comencé a [re]correr la tierra y a conquistarla; y tan buena maña me he dado, con el ayuda de Dios e [y] de Nuestra Señora e [y] del Apóstol Santiago, que se han mostrado favorables y a vista de los indios naturales en esta jornada, como se dirá adelante, que en cuatro meses traje de paz toda la tierra que ha de servir a la ciudad que aquí he poblado.

Certifico a V. M. que después que las Indias se comenzaron a descobrir [descubrir], hasta hoy, no se ha descubierto tal tierra a V. M.: es más poblada que la Nueva España, muy sana, fertilísima e [es fértil y] apacible, de muy lindo temple, riquísima de minas de oro, que en ninguna parte se ha dado cata que no se saque, abundante de gente, ganado e [y] mantenimiento, gran noticia, muy cerca, de cantidad de oro sobre la tierra, y en ella no hay otra falta sino es de españoles y caballos. Es muy llana, y lo que no lo es, unas costezuelas [cuestas] apacibles; de mucha madera y muy linda. Es tan poblada, que no hay animal salvaje entre la gente, de raposo, lobo y otras sabandijas de esta calidad, y si las hay, les conviene ser domésticas, porque no tienen dónde criar sus hijos si no es entre las casas de los indios y sus sementeras. Tengo esperanza en Nuestro Señor de dar en nombre de V. M. de comer en ella a más conquistadores que se dio en Nueva España e [y] Perú; digo que haré más repartimientos que hay en ambas partes e que cada uno tenga muy largo e [y] conforme a sus servicios y calidad de persona. Y paresce [parece] nuestro Dios quererse servir de su perpetuación para que sea su culto divino en ella honrado y salga el diablo de donde ha sido venerado tanto tiempo; pues segúnd [según] dicen los indios naturales, que el día que vinieron sobre este nuestro fuerte, al tiempo que los de a caballo arremetieron con ellos cayó en medio de sus escuadrones un hombre viejo en un caballo blanco, e [y] les dijo: «Huíd todos, que os matarán estos cristianos» y que fue tanto el espanto que cobraron, que dieron a huir. Dijeron más: que tres días antes, pasando el río de Biubíu [Biobío] para venir sobre nosotros, cayó una cometa entre ellos, un sábado a medio día, y deste [de este] fuerte donde estábamos la vieron muchos cristianos ir para allá con muy mayor resplandor que otras cometas salir, e [y] que, caída, salió della [de ella] una señora muy hermosa, vestida también de blanco, y que les dijo: «Serví a los cristianos, y no vais contra ellos, porque son muy valientes y os matarán a todos.» E [Y] como se fue de entre ellos, vino el diablo, su patrón, y los acabdilló [acaudilló] , diciéndoles que se juntasen muy gran multitud de gente, y que él vernía [vendría] con ellos, porque en viendo nosotros tantos juntos, nos caeríamos muertos de miedo; e así siguieron su jornada. Llámannos [Nos llaman] a nosotros ingas, y a nuestros caballos hueque ingas, que quiere decir ovejas de ingas.

Ocho días después que desbaratamos los indios en este fuerte, llegó el capitán y piloto Juan Bautista con el armada, con que nos regocijamos mucho e [y] los indios andovieron [anduvieron] muy mustios. Luego la envié a Arauco a que cargase de maíz, y al capitán Jerónimo de Alderete, con sesenta de caballo, por tierra, a que le hiciese espaldas. Fueron, y trujeron [trajeron] buen recabdo [recaudo], y cargaron en una isla, diez leguas de aquí, y salieron de paz los de la isla, y vieron la cosa más próspera que hay en Indias, y asientos milagrosos para fundar una ciudad mayor que Sevilla: trajéronme [me trajeron] indios de Arauco, e [y] dijeron que querían venir a servir.

Dende [Desde] a cuatro meses, torné, a enviar al mesmo [mismo] capitán y piloto con el armada, a que envíe mensajeros de los indios que tomase en la isla donde saltó la primera vez que dejo de paz, a los caciques de la comarca en tierra firme donde saltase y de las islas que topase, diciéndoles que viniesen de paz a donde yo estoy, y si no enviar a que los maten e [y] a que trujesen [trajese] más comida, que toda era menester pasó a otra isla que estaba veinte leguas adelante, donde cargó de comida; era grande y de población; ha un mes que volvió. Torné a enviar tercera vez el armado, diez días por más comida e [y] a que [re]corran la tierra por aquella costa, porque vengan, porque me envían a decir los indios que no quieren venir, pues no imos [fuimos] allá.

Viendo yo cómo los caciques desta [de esta] comarca han ya venido de paz y sirven con sus indios, poblé en este asiento y fuerte una ciudad, y nombréla de la Concebción [la nombré de la Concepción] del Nuevo Extremo. Formé cabildo, justicia e[y] regimiento, y puse árbol de justicia a los cinco días del mes de otubre [octubre] de quinientos e [y] cincuenta y señalé vecinos, y repartí los caciques entre ellos, y así viven contentos, bendito Dios.

Heme aventurado a gastar e adebdarme [y endeudarme] tan largo, e [y] ahora comienzo de nuevo, porque tengo gran tierra de buena entre las manos. Y tenga V. M. entendido que lo que fue de próspera la del Perú al prencipio [principio] a los descobridores [descubridores] y conquistadores della [de ella], ha sido y es trabajosa ésta hasta ahora e [y] hasta tanto que se asiente; porque después, yo fiador, que sea a los de acá de harto más descanso que la dicha. E [Y] lo que prencipalmente [principalmente] yo deseo es poblar cosa tan buena por el servicio que se hace a Dios en la conversión desta [de esta] gente y a V M. en el acrescentamiento [acrecentamiento] de su Real Corona, que éste es el interese prencipal [principal] mío, y no en buscar, agonizando por ello, para comprar mayorazgos; porque deste [de este] metal con su ayuda, asentada y pacífica la tierra, habrá en abundancia, y todo lo demás que la en demasía fértil, puede producir para el descanso del vivir.

Yo certifico a V. M. que, a no haber subcedido [sucedido] las cosas en el Perú después que Vaca de Castro vino a él de tan mala disistión [condición, estado], que segúnd [según] la diligencia y maña que me he dado en hacer la guerra a los indios y enviar por socorros, con el oro que he gastado me persuado hobiera [hubiera] descubierto, conquistado e [y] poblado hasta el Estrecho de Magallanes y Mar del Norte; aunque las doscientas leguas o poco más es de tanta gente, que hay más que yerbas, y toviera dos mill [tuviera dos mil] hombres más en la tierra para lo poder haber efectuado, dejando los demás para la guarda dellas [vigilancia de ellas]. El fruto que de los trabajos que aquí significo que he pasado, servicios e [y] gastos que he hecho ha surtido, es la pacificación e [y] sosiego de las provincias del Perú y el haber poblado en éstas de la Nueva Extremadura las ciudades de Santiago, La Serena y esta de la Concebción [Concepción], y tener quinientos hombres en esta gobernación, para pasar con los trescientos y con las yeguas e [y] caballos mejores que hobiere [hubiere], a poblar otra ciudad, de aquí a cuatro meses, con el ayuda de Nuestro Dios y en la ventura de V. M., treinta leguas de aquí en la grosedad [espesor] de la tierra y asiento visto bueno de Arauco.

Prometo mi fe y palabra a V. M. que desde los trece de diciembre del año de quinientos e [y] cuarenta e [y] siete, que partí del puerto de Valparaíso, hasta que volví a él por el mayo de quinientos e [y] cuarenta e [y] nueve que fueron diez e [y] siete meses, gasté en oro e [y] plata en servicio de V. M. ciento e [y] ochenta e seis mill [y seis mil] y quinientos castellanos, sin pesadumbre ninguna; y gastara un millón dellos [de ellos], siendo menester para tal efecto, si los toviera [tuviera] o hallara prestados, con consentir echarme un hierro por la paga dellos [de ellos]. Y esta manera de servir a V. M. me mostraron [demostraron, enseñaron] mis padres y deprendí [aprendí] yo de los generales de V. M., a quien he seguido en la profesión que he hecho de la guerra.

Asimismo doy fe a V. M. que he gastado en beneficio desta [de esta] tierra, después que emprendí la jornada hasta el día de hoy, por su sustentación y perpetuación, dejando fuera desto [de esto], como dejo, el gasto que se ha fecho con mi persona, casa e [y] criados, doscientos e [y] noventa e siete mill [y siete mil] castellanos, en caballos e [y] armas y ropa y herraje que he repartido a conquistadores para que se ayudasen a pasar la vida e [y] servir, sin tener acción a demandar a ninguno un tan solo peso de oro, ni más, ni escritura dello [de ello]; que cuando me den algúnd vado [algún respiro] las ocupaciones tan grandes que al presente tengo por conquistar e [y] poblar, ques [que es] de más importancia, enviaré probanza por donde conste claramente ser verdad esto.

Sacra Magestad [Majestad]: en las provisiones que me dio y merced que me hizo por virtud de su real poder que para ello trajo el Licenciado de la Gasca, me señaló de límites de gobernación hasta cuarenta e [y] un grados de norte sur, costa adelante, y cient [cien] leguas de ancho ueste leste [de oeste a este]; y porque de allí al Estrecho de Magallanes es la tierra que puede haber poblado poca, y a la persona a quien se diese, antes estorbaría que serviría, e [y] yo la voy toda poblando y repartiendo a los vasallos de V. M. y conquistadores de aquélla, muy humillmente suplico sea servido de mandarme confirmar lo dado y de nuevo hacerme merced de me alargar los límites della [de ella], y que sean hasta el Estrecho dicho, la costa en la mano, y la tierra adentro hasta la Mar del Norte. Y la razón porque lo pido es porque tenemos noticia que la costa del Río de la Plata, desde cuarenta grados hasta la boca del Estrecho, es despoblada y temo va ensagostando [estrechando] mucho la tierra, porque cuando envié al piloto Juan Bautista de Pastene, mi teniente general en la mar, al descubrimiento de la costa hacia el Estrecho, rigiéndose por las cartas de marear que de España tenía imprimidas [impresas], hallándose en cuarenta e [y] un grados estovo [estuvo] a punto de perderse; por do[nde] se ve que las cartas que se hacen en España están erradas en cuanto al Estrecho de Magallanes, andando en su demanda, en gran cantidad, y porque no se ha sabido la médula cierta, no envío relación dello [de ello] hasta que la haga [re]correr toda, porque se corrija en esto el error de las dichas cartas para que los navíos que a estas partes vinieren endereszados [enderezados, conducidos] no vengan en peligro de perderse. Y este error no consiste, como estoy informado, en los grados de norte sur, ques [que es] la demanda del dicho Estrecho, sino de leste y ueste [este y oeste]. Y no pido esta merced al fin que otras personas de abarcar mucha tierra, pues para la mía siete pies le bastan, e [y] la que a mis subcesores hobiere [sucesores hubiere] de quedar para que en ellos dure mi memoria será la parte que V. M. se servirá de me hacer merced por mis pequeños servicios, que por pequeña que sea, la estimaré en lo que debo; que sólo por el efeto [efecto] que la pido es para más servir y trabajar, y como la vea o tenga cierta relación, la enviaré particular e [y] darla he a V. M., para que, si fuere servido partirla y darla en dos o más gobernaciones, se haga.

Asimismo suplico a V. M. sea servido de me mandar confirmar la dicha gobernación, como la tengo, por mi vida, y hacerme merced de nuevo della [de ella] por vida de dos herederos, subcesive [sucesivos], o de las personas que yo señalare, para que después de mis días la hayan e tengan como yo.

Asimismo suplico a V. M. sea servido de me mandar confirmar y hacer de nuevo merced del oficio de alguacil mayor de la dicha gobernación, perpetuo para mí y mis herederos.

Asimismo suplico a V. M. sea servido de me hacer merced de las escribanías públicas y del cabildo de las ciudades, villas e [y] lugares que yo poblare en esta gobernación y si V. M. tiene hecha alguna merced dellas [de ellas] , a aquélla suplico la mía siga, expirando la primera.

Asimismo, si mis servicios fueren acebtos [aceptados] a V. M. en todo o en parte, pues la voluntad con que yo he hecho los de hasta aquí y deseo hacer en lo porvenir es del más humillde [humilde] y leal criado, súbdito e [y] vasallo de su cesárea persona que se puede hallar, a aquella muy humillmente [humildemente] suplico, en remuneración dellos [de ellos], sea servido de me hacer merced de la ochava parte de la tierra que tengo conquistada, poblada y descubierta, descobriere [descubriere], conquistare e [y] poblare, andando el tiempo, perpetua, para mí e [y] para mis decendientes [descendientes], y que la pueda tomar en la parte que me paresciere [pareciese], con el título que V. M. fuere servido de me hacer merced con ella.

Asimismo suplico a V. M. por la confirmación de la merced de que pueda nombrar tres regidores perpetuos en cada uno de los pueblos que poblare en nombre de V. M. en esta gobernación, y de nuevo me haga merced de que los tales regidores por mí nombrados no tengan nescesidad [necesidad] de ir por la confirmación al Consejo Real de Indias, a cabsa [causa] del gasto que se les podría recrecer en el enviar y daño que podían rescibir [recibir] en el ir, por el largo e [y] trabajoso viaje.

Asimismo suplico a V. M., atento los grandes gastos que en lo porvenir se me han de recrecer, porque no tengo hasta el día de hoy diez mill [mil] pesos de provecho, y son más de cient mill [cien mil], por lo menos, los que gastaré en cada un año, para me prevenir en algo para ellos, sea servido de me hacer merced y dar licencia para que pueda meter en esta gobernación hasta el número de dos mill [mil] negros, de España o de las islas de Cabo Verde, o de otras partes, libres de todos derechos reales, y que nadie pueda meter de dos esclavos arriba en esta dicha gobernación sin mi licencia, hasta tanto que tenga cumplida la suma dicha.

Asimismo suplico a V. M. que, atentos los gastos tan excesivos que he hecho después que emprendí esta jornada, por el descubrimiento, conquista, población, sustentación y perpetuación destas [de estas] provincias, e [y] los que se me recrecieron cuando fui a servir contra la rebelión de Gonzalo Pizarro, como paresce [aparece, describe] por los capítulos desta [de esta]mi carta, sea servido de me mandar hacer merced y suelta de las escripturas [escrituras] mías que están en las Cajas Reales de la ciudad de los Reyes y de la de Santiago, que son de la cantidad siguiente: una de cincuenta mill [mil] pesos que yo tomé en oro de la Caja de V. M. de la ciudad de Santiago, cuando fui a servir al Perú como es dicho, y otra escritura que hice a los Oficiales de la ciudad de los Reyes [Lima], del galeón y galera que me vendieron de V. M., y comida que me dieron en el puerto de Arica para proveer la gente que traje a estas partes, de cantidad de treinta mill [mil] pesos; y más treinta e ocho mill [y ocho mil] pesos que debo por otras escrituras a un Calderón de la Barca, criado que fue de Vaca de Castro, los cuales debo de resta de sesenta mill [mil] pesos que tomé de la hacienda que se trajo acá del dicho Vaca de Castro, en el navío del piloto e [y] capitán Juan Bautista de Pastene, para remedio de la gente que en esta tierra estaba sirviendo a V. M., como está dicho, que por haber sido de Vaca de Castro, es ya de V. M., que montan estas tres partidas dichas ciento diez y ocho mill [mil] pesos de oro: desto [de esto] suplico a V. M., como tengo suplicado, me haga merced y suelta. xxxxx

Asimismo suplico a V. M. sea servido se me haga otra nueva merced de mandar sea socorrido con otros cien mill pesos de la Caja de V. M. para ayudarme en parte a los grandes gastos que de cada día se me ofrescen, porque mi teniente Francisco de Villagra aún no es vuelto con el socorro por que le envié, e ya despacho otro capitán, que parte con los mensajeros que llevan esta carta, con más cantidad de dinero al Perú a que me haga más gente; y como el teniente llegue, irá otro, y así ha de ser hasta en tanto que se efectúe mi buen deseo en el servicio de V. M.

Asimismo suplico a V. M. que por cuanto esta tierra es poderosa de gente y bellicosa y la población della es a la costa, que para la guardia de sus reales vasallos sea servido de me dar licencia que pueda fundar tres o cuatro fortalezas en las partes que a mí me pareciese convenir desde aquí al Estrecho de Magallanes e que pueda señalar a cada una dellas para las edificar e sustentar el número de naturales que me paresciere, e darles tierras convenientes como a los conquistadores para su sustentación, las cuales dichas fortalezas V. M. sea servido de me las dar en tenencia para mí e mis herederos, con salario en cada un año, cada fortaleza, de un cuento de maravedís.

Asimismo suplico a V. M. sea servido, atento que la tierra es tan costosa y lejos de nuestras Españas, de me hacer merced y señalar diez mill [mil] pesos de salario y ayuda de costa en cada un año.

Sacra Majestad, yo envío por mensajeros con estos despachos y carta, al reverendo padre, bachiller en teología, Rodrigo González, clérigo y presbítero, y a Alonso de Aguilera, a dar cuenta a V. M. y señores de su Real Consejo de Indias de mis pequeños servicios hechos en estas partes y de la voluntad tan grande que me queda de hacerlos muy más señalados en servicio de nuestro Dios y de V. M., dispensando Él por su infinita misericordia de que yo sea instrumento para los de adelante, como lo he sido para los de hasta aquí; con poder bastante para pedir mercedes de mi parte y sacar las provisiones y cédulas de las que V. M. será servido de me hacer y acostumbra dispensar con sus súbditos e [y] vasallos que bien e [y] lealmente sirven, como yo siempre lo he hecho y haré durante la vida; y las instrucciones que se me hobieren [hubieren] de enviar, para que sepa en lo que tengo de servir, por no errar en nada, porque mi deseo es tener claridad en todo, para mejor saber acertar.

El reverendo padre Rodrigo González es natural de la villa de Costantina y hermano de don Diego de Carmona, deán de la Sancta [Santa] Iglesia de Sevilla; vino comigo [conmigo] al tiempo que yo emprendí esta jornada, habiendo salido pocos días antes de otra muy trabajosa y peligrosa, por servir a V. M., que hizo el capitán Pedro de Candia en los Chunchos, donde murieron muchos cristianos y gran cantidad de los naturales del Perú que llevaron de servicio y con sus cargas, de hambre; e los que salieron, tovieron [tuvieron] bien que hacer en convalescer e [convalecer y] tornar en sí por grandes días. En lo que se ha empleado este reverendo padre en estas partes es en el servicio de nuestro Dios y honra de sus iglesias y culto divino, y prencipalmente [principalmente] en el de V. M.; en esto y con su religiosa vida y costumbres en su oficio de sacerdocio administrando los sacramentos a los vasallos de V. M., poniendo en esto toda su eficacia, teniéndolo por su prencipal interese [principal interés] y riqueza. Ciertas cabezas de yeguas que metió en la tierra con grandes trabajos, multiplicándoselas Dios en cantidad por sus buenas obras, que es la hacienda que más ha aprovechado y aprovecha para el descubrimiento, conquista, población e [y] perpetuación destas [de estas] partes, las ha dado e [y] vendido a los conquistadores para este efeto [efecto]. Y el oro que ha habido dellas [de ellas], siempre que lo he habido menester para el servicio de V M. y para me ayudar a enviar por los socorros dichos para el beneficio destas [de estas] provincias, me lo ha dado y prestado, con tan buena voluntad como si no me diera nada; porque su fin ha siempre sido y es en lo espiritual, como buen sacerdote, ganar ánimas para el cielo de los naturales, e [y] animar a los cristianos a que no pierdan las suyas por sus codicias, sembrando siempre entre ellos, paz e [y] amor que el Hijo de Dios encargó a sus discípulos cuando se partió deste [de este] mundo, y en lo temporal, como buen vasallo de V. M., ayudar a engrandecer su Corona Real viribus et posse. La conclusión es en este caso, que después de haber hecho el fruto dicho, por verse tan trabajado y viejo, ha determinado de se ir a morir a España y besar primero las manos a V. M., siendo Dios servido de le dejar llegar en salvamiento [salvación] ante su cesáreo acatamiento, y darle razón de todo lo destas [de estas] partes, que como tan buen testigo de vista, la podrá dar como yo. Y por más servir y ver cómo estaban las ovejas que él había administrado, cuando vine a la población e [y] conquista desta [de esta] ciudad de la Concebción [Concepción], habiéndole dejado por su ancianidad en la cibdad [ciudad] de Santiago, se metió a la ventura en un pequeño bajel e [y] vino aquí a nos animar y refocilar a todos en el amor e [y] servicio de nuestros Dios; y hecha esta romería, dio la vuelta a la dicha cibdad [ciudad] a hacer en ella su oficio. Yo le despacho desta cibdad de la Concebción [de esta ciudad de la Concepción], porque por mi ocupación y su vejez no nos podemos ver a la despedida, y por las causas dichas y fruto que hemos cogido de las buenas obras y santas doctrinas que entre nosotros ha sembrado en todo este tiempo, todos los vasallos de V. M. lloramos su ausencia y terníamos nescesidad [tendríamos necesidad] en estas partes de un tal prelado. De parte de todos los vasallos de V. M. que acá estábamos y le conoscemos [conocemos], que poder me han dado para ello, e [y] de la mía, como el más humillde [humilde] súbdito y vasallo de su cesáreo servicio, suplicamos muy humillmente [humildemente] a V. M. sea servido, llegado que sea en su Real presencia, le mande vuelva a estas partes a le servir, mandándole nombrar a la dignidad episcopal destas [de estas] provincias, haciéndole merced de su real cédula, para que, presentada en el consistorio apostólico, nuestro muy Sancto [Santo] Padre le provea della [de ella], porque yo quedo tan satisfecho, segúnd [según] el celo suyo, que verná [vendrá] a tomar este trabajo sólo por servir a nuestro Dios, mandándoselo V. M. o los señores de su Real Consejo de Indias, diciendo convenir así a su cesáreo servicio y conversión destos [de estos] naturales: que por el amor particular que a éste tiene, sé yo obedescerá [obedecerá] y cumplirá hasta la muerte, y no de otra manera. Y si acaso estoviese [estuviese] proveído alguna persona del obispado de Chili, puédele V. M. nombrar para el obispado de Arauco y ciudad que poblare en aquella provincia. Y aunque dice San Pablo: qui episcopatum desiderat, bonum opus desiderat, doy mi fe e [y] palabra a V. M. que sé yo que no la ama, aunque el oficio, que suelen usar los que le alcanzan, se ha empleado en él como buen caballero de Jesucristo. El Padre me ha solicitado a su despacho; el Cabildo e [y] pueblo de aquella ciudad de Santiago me escriben que se han echado a sus pies, rogándole de parte de Dios y de V. M. no los deje, poniéndole por delante los trabajos del camino y su ancianidad: podrá ser que, movido por los ruegos de tantos hijos, él como buen padre los quiera complacer y deje la ida, que yo no lo podré saber tan presto. A V. M. suplico otra y muchas veces que, vaya o no, se nos haga la merced de dárnosle por perlado, pues la persona que V. M. e [y] los señores de su Real Consejo con tanta voluntad han de mandar buscar por los claustros e [y] conventos de sus reinos e [y] señoríos para tales efectos, que sea de buena vida y costumbres, aquí la tienen hallada, e [y] que haga más fruto con sus letras, predicación y experiencia que tiene destas [de estas] partes que todos los religiosos que de allá podrían venir, e [y] así lo certifico yo a V. M.

Alonso de Aguilera es natural de la villa de Porcuna, tenido y estimado por hijodalgo [hidalgo], y dotado de toda virtud y bondad, vino a esta tierra a servir a V. M., y en mi demanda, por ser de mi sangre: llegó al tiempo que estaba en este fuerte, donde poblé esta cibdad de la Concebción [ciudad de la Concepción], defendiéndome de los indios naturales e [y] haciéndoles la guerra: ha ayudado a la conquista dellos [de ellos]. E [Y] aunque su voluntad era perseverar aquí sirviendo, poniéndole delante lo que conviene al servicio de V M. que una persona de su profesión y jaez [calidad] vaya a llevar la razón de mí y relación que puedo dar al presente desta [de esta] tierra, porque sé que dándole Dios vida, no se aislará como los mensajeros de hasta aquí, por tener el toque de su persona hartos más subidos quilates en obras e [y] palabras que ellos, le envío a lo dicho e `y] a que ponga en orden mi casa, entretanto que voy a poblar en Arauco, y despacho de allí al capitán Jerónimo de Alderete, criado de V. M. e [y] mi lugarteniente de capitán general en esta conquista, con la descripción de la tierra y relación de toda ella e [y] probanza auténtica de testigos fidedignos de todos los servicios por mí hechos a V. M. y gastos que he gastado y deudas que debo por los hacer y poco provecho que hasta el día de hoy he habido de la tierra, e y] lo mucho que se me ofrece de gastar hasta que se acabe de pacificar y asentar; y llevará el duplicado que ahora envío con estos mensajeros dichos. E [Y] para que me traiga a mi mujer y trasplantar en estas partes la casa de Valdivia, para que V. M., como monarca tan cristianísimo, rey e [y] señor nuestro natural, sea servido illustrarla [ilustrarla] con mercedes, mediante los servicios por mí hechos a su cesárea persona, y estar en la mano en convertirse tan populantísimas provincias a nuestra santa fe católica, y el acrescentamiento [acrecentamiento] de su patrimonio e [y] Corona Real. Y en lo demás me remito a los mensajeros, los cuales suplica a V. M. sea servido de les mandar dar el crédito que a mi misma persona, porque la confianza que tengo de las suyas me asegura en todo harán lo que al servicio de V. M. conviniere y a mi contento; y despacharlos de la manera que yo me persuado que es, que en todo, ellos e [y] yo, rescibiremos [recibiremos] las mercedes que pido, porque pueda tener contento, que no será pequeño para mí en ver carta de V. M. por donde sepa se tiene por servido de los servicios por mí fechos [hechos] en esta tierra, animándome para más servir. -Sacra, Cesárea, Católica Majestad, Nuestro Señor por largos tiempos guarde la sacratísima [sacrosanta] persona de V. M., con augmento [aumento] de mayores reinos y señoríos.

Desta cibdad de la Concebción [De esta ciudad de la Concepción] del Nuevo Extremo, a 15 de octubre de 1550.-S. C. C. M. -El más humillde [humilde] súbdito, criado y vasallo de V. M., que sus sacratísimos [sacrosantos] pies y manos besa.

Pedro de Valdivia.

Линии Наска – мистические картины

почему появились все эти странные рисунки…

:::

Статьи и материалы

:::

Перу

Уходящие за горизонт и словно вычерченные по линейке гигантские геометрические формы и огромные фигуры животных – почему появились все эти странные рисунки на лишенной растительности земле отдаленного района Перу? До сих пор никто еще не сумел ответить на этот вопрос.

Около 2000 лет назад одна из малоизученных южноамериканских цивилизаций создала эти загадочные изображения. Просторы перуанской пустыни Наска напоминают листы огромного этюдника. Красные породы пустыни украшают свыше 100 изображений известных растений и животных, просто геометрических фигур, а также россыпь непонятных, не связанных друг с другом прямых линий. Существует множество теорий, объясняющих их смысл и отвечающих на вопрос, зачем вообще они были нарисованы, однако их истинное предназначение до сих пор остается совершенной загадкой.

Самое большое в мире произведение графического искусства охватывает площадь в 520 км2 на территории Перу между Андами и Тихим океаном. Беглое упоминание о линиях Наска встречается у испанских исследователей XVI-XVII веков, однако в основном они оставались неизвестными окружающему миру до 20-х годов нашего века, когда Хулио Телло, именуемый отцом перуанской археологии, первым скопировал здешние рисунки. Но они так и не стали объектом серьезных исследований, пока в Наска в 1941 году не отправился американский археолог д-р Поль Косок из Университета Лонг-Айленда. Позднее немецкий математик и астроном д-р Мария Райхе посвятила 40 лет систематизации и описанию этих начертаний и попыткам объяснить их смысл.

Все рисунки на территории пустыни выполнялись одним и тем же способом: поверхностный слой красноватой породы непрерывной линией процарапывался до появления лежащей под ним бледно-желтой породы. Судя по всему, делалось это вручную.

Темы рисунков можно подразделить на две категории: это фигуры и линии, причем последние либо парные, как трамвайные пути, либо образуют геометрические формы. И поскольку во многих местах они прочерчены поверх рисунков, очевидно, что сперва были выполнены именно рисунки. Это изображения листьев и веток различных растений, фигур животных и птиц, а также непонятных существ, например человека с головой совы и птицы с невероятно длинной, как у змеи, шеей.

Линии же настолько прямы, что возникает предположение, что для их проведения применялись шесты, которые укладывались «на глазок». Даже если это так, все равно остается загадкой, как удалось рисовальщикам так точно придерживаться замысла и достичь эффекта ровных линий на столь больших расстояниях.

Датируются рисунки Наска периодом между 500 годом до н.э. и 500 годом н.э.; возможно, это произведения индейцев наска, населявших районы Перу до образования империи инков. Наска были земледельцами и обрабатывали плодородные равнины вдоль тихоокеанского побережья Перу. Они не оставили потомкам никаких свидетельств существования у них письменности: все известные о них факты были получены благодаря изучению мест захоронений наска и обнаруженных в них предметов.

Столь отрывочные сведения о культуре индейцев наска не объясняют, зачем они с таким упорством разрисовывали пустыню. По одной из версий, линии были древними магистралями, что мало вероятно, поскольку многие из них неожиданно обрываются на вершинах холмов. Наиболее популярная гипотеза была предложена д-ром Полем Косоком, считавшим, что все эти фигуры и линии представляют собой «крупнейшую астрономическую книгу мира». Его точку зрения разделяет и д-р Мария Райхе. Она предположила, что эти изображения показы вали расположение звезд и созвездии в разные времена года и использовались древними наска для определения точного времени вспашки, сева и других важных этапов земледельческого цикла. Клювы некоторых изображенных птиц, например, указывают на точку восхода солнца в день летнего солнцестояния.

Тот факт, что линии можно отчетливо рассмотреть только с воздуха, вызвал появление теории о том, что во времена их создания индейцы наска будто бы умели летать или по крайней мере парить над землей. Но хотя эта фантастическая идея не столь уж и невероятна – на гончарных изделиях встречаются рисунки, изображающие нечто среднее между воздушным змеем и воздушным шаром, – она не объясняет, зачем понадобились индейцам наска эти рисунки и линии.

Источник: www.indiansworld.org

Проблема региональных особенностей древнеперуанской цивилизации в зарубежных исследованиях последних лет

Березкин Юрий Евгеньевич

:::

Статьи и материалы

:::

Перу

С конца 60-х годов археологические и этнографические изыскания в Перу постоян­но расширялись, и — что особенно ценно — ученые в основном сконцентрировали усилия на важных теоретических проблемах. По понятным причинам, наибольший вклад внес­ли американские и местные перуанские исследователи. Работали в Андах и европейские специалисты, особенно французские. В 60-е годы заявила о себе и новая для археологии Перу держава — Япония. В настоящее время деятельность японских этнографов и ар­хеологов уже во многом определяет направление и характер работ в данном ареале.

В небольшом обзоре трудно даже упомянуть все новые публикации и затронутые в них вопросы. Мы будем в основном опираться на четыре коллективных труда, вышед­ших в конце 1981 и в 1982 г. в Японии и США, и остановимся лишь па одной пробле­ме — историко-культурном районировании Центральных Анд. В свете недавних откры­тий по-новому ставится вопрос о сравнительной роли в хозяйственной и политической истории Древнего Перу побережья и горных районов, с одной стороны, севера и юга — с другой.

В книге «Чан-Чан: Город в перуанской пустыне» (далее — ЧЧ)[1] обобщены резуль­таты американских исследований в долине Моче (с 1969 г.) — главном культурном цент­ре на севере Перу с конца I тыс. до н. э. и до прихода инков. Почти все 14 глав напи­саны разными авторами, ответственными за соответствующие разделы исследователь­ской программы. Одним из ее руководителей был чикагский археолог М. Мосли. Им и его коллегами собрана наиболее полная в настоящее время информация по социально-экономической организации побережья начиная со II тыс. до н. э. Книга содержит бо­гатый сравнительный материал для историков, изучающих генезис и ранние этапы раз­вития древнейших государств. К сожалению, из-за колоссального объема проведенных полевых работ большая часть собранных в Моче данных, по-видимому, навсегда оста­нется неопубликованной, а в этот сборник и в предварявшие его статьи вошли лишь важнейшие факты, выводы и теоретические обобщения участников программы.

В японской монографии «Раскопки в Уакалома» (далее — РУ)[2] с исчерпывающей полнотой описываются скрупулезные исследования небольшого телля в долине Кахамарка на севере горной области. Она продолжает серию таких же фундаментальных публикаций, начатую отчетом о работах японских археологов в Котоше. Ввиду полной неизученности района в прошлом и благодаря тщательной методике значение научных результатов изысканий огромно, несмотря на скромные размеры самого раскопа. В ча­стности, получены важные сведения о времени распространения на севере Перу ското­водства.

Сборник «Человек и среда в Центральных Андах» (далее — ЧС)[3] состоит из архео­логических и этнографических статей, в которых рассматриваются социальная организа­ция, хозяйство, мифология и фольклор индейцев Анд. Для нашей темы особенно инте­ресны статьи X. Томоэды «Андский фольклор и мифология Амазонии» и И. Шимады «Горизонтальный архипелаг и взаимодействие между горами и побережьем на севере Перу». И. Шимада (живущий в США, но не прерывающий связей с коллегами в Япо­нии) в последние годы заявил о себе как один из наиболее энергичных археологов, про­ведя огромные по масштабу исследования на северном побережье Перу. Его жене — М. Шимада принадлежат определения фаунистических и ботанических остатков из рас­копок (РУ, с. 303—336; ЧС, с. 201—205).

«Этнографические исследования в южном Перу» — (далее — ЭИ)[4] — это историко-этнографический обзор по материалам экспедиции Токийского университета (июль 1978г. и декабрь 1980 г.). Авторы сборника избегают теоретических проблем и в основном ограничиваются описаниями. Однако ряд выявленных ими фактов хорошо вписывается как раз в те новые концепции, которые выдвигают М. Мосли, И. Шимада и X. Томоэда.

Для всех указанных работ характерно стремление выделить внутри центральноандской историко-культурной области крупные ареалы, в каждом из которых истори­ческий процесс отличался своеобразием. Как полагает перуанский этнограф Л. Мильонес (ЧС, с. 229—230), прежние исследователи обычно рассматривали Древнее Перу слишком обобщенно, видя в каждой конкретной культуре, помимо ее узкоместной специ­фики, лишь частное проявление панперуанского единства. Надо сказать, что еще в 1972 г. советский археолог В. А. Башилов подверг критике концепцию «перуанской об­щей традиции»[5], и, видимо, лишь вследствие языкового барьера его выводы не могли оказать должного влияния на развитие теории за рубежом.

Если в 70-х годах (до работ И. Шимады и М. Мосли) в перуанистике и нашла отклик гипотеза, акцентирующая внимание на различиях между отдельными районами Древнего Перу, то это была концепция «вертикального контроля» американского этно­графа и историка Дж. Мурры[6]. Она учитывает наличие в Андах нескольких протянув­шихся в меридиональном направлении природно-хозяйственных зон: косты (побережья), сьерры (гор) и сельвы, или юнги (тропических лесов к востоку от Анд), а внутри сьер­ры — субтропической зоны кечуа (2300—3500 м над уровнем моря), холодной пуны (4100—4800 м) и т. д.[7] По Мурре, в доиспанский период между жителями сьерры, с од­ной стороны, и косты либо юнги — с другой, а также между обитателями разных вы­сотных поясов внутри самой сьерры шел интенсивный продуктообмен. Доступ к ресур­сам других зон осуществлялся не столько благодаря торговле, сколько путем вывода ко­лоний либо через регулируемое распределение, налаженное в границах тех государств, которые имели значительную протяженность с запада на восток.

Дж. Мурра безусловно прав, утверждая, что, хотя «вертикальный контроль» и нельзя считать уникальным южноамериканским явлением, ни в одном другом районе ми­ра он не получил столь широкого распространения. Это связано с резким перепадом и огромным диапазоном высот (хозяйственная деятельность в Перу возможна до высо­ты 4800 м) и концентрацией населения в средней зоне горного пояса, благодаря чему люди могут попадать как в ниже-, так и в вышележащий пояса, не оставляя надол­го постоянного местожительства[8].

Авторы ЭИ и ЧС показывают, что «вертикальный контроль» до сих пор сохраняет огромное значение для индейцев южного Перу. Не случайно для подобного рода иссле­дований был выбран именно юг страны, на материалах которого с самого начала ба­зировалась рассматриваемая теория. Ведь именно на юге (и отчасти в центральных районах) Перу сохранилось индейское население, почти исчезнувшее на севере. Однако са­ма эта демографическая картина—в значительной мере результат экономико-географи­ческих различий между севером и югом, оказавшихся вне поля зрения Мурры.

Для М. Мосли (ЧЧ, с. 3) ключевым в понимании древней истории Центральных Анд является деление этой области на север (точнее, северо-запад), где центры циви­лизаций находились на побережье, и юг (юго-восток), ресурсы которого были сосредо­точены преимущественно в горах.

Действительно, на севере Перу прибрежная полоса расширяется до 50 км, и здесь, вдоль всего лишь 1/10 перуанской береговой линии, располагается не менее трети оро­шаемых земель. В противоположность этому на крайнем юге побережья, охватывающем почти треть береговой линии, горы вплотную подходят к океану и земледелие возможна только в нескольких небольших оазисах[9].

В горах на севере отсутствует пуна (богатая пастбищами тундро-степь) как осо­бая экологическая ниша, а пояс хребтов сужается, что ограничивает развитие скотовод­ства. Обширное плоскогорье Альтиплано на юге Перу и в Боливии, напротив, покрыто» отличными пастбищами и подходит для выращивания высокогорных клубнеплодов, но здесь ощущается нехватка продуктов, получаемых в зонах с более теплым климатом. Центральное Перу (т. е. центральные горы, центральное и в основном южное по­бережье) по наличию скотоводческого потенциала в горах и земледельческого на побе­режье занимает промежуточное положение между севером и югом.

По-видимому, теория «вертикального контроля» приложима главным образом к южным и отчасти центральным районам Центральных Анд и вообще более характери­зует отношения между разными зонами горного пояса, нежели связи «сьерра — коста». Материал, собранный Дж. Муррой и пошедшими по его следам этнографами, свиде­тельствует, что доступ к ресурсам других зон важен, во-первых, для скотоводов пуны, которые нуждаются в земледельческих продуктах, а во-вторых, для обитателей зоны ке­чуа, заинтересованных в свою очередь в продуктах скотоводства и в транспортных средствах (ламах под вьюк). Поскольку индейцы как зоны кечуа, так и пуны в равной мере стремятся к контактам, принципы «вертикального контроля» получают широкие возможности для развития.

Современные материалы гораздо хуже освещают взаимоотношения горцев с жителями побережья. Известно, однако, что там, где погонщики лам до недавних пор спускались к океану (на юге Перу и севере Чили), местных жителей они интересовали прежде всего как владельцы вьючных животных[10]. Для эпохи конкисты информация о подобных контактах скудна. Ясно, что горцам было выгодно иметь собственные земли в прибрежных долинах, но что они могли предложить взамен? Если только коку (а большинство примеров, приводимых Дж. Муррой в доказательство заинтересованности индейцев побережья в контактах с горцами, касается именно листьев этого кустарника, которые использовались в ритуале), то ее можно было достать в ближайших пред­горьях. Связи же с горным хинтерландом могли приобрести подлинно стратегическое значение лишь в случае, если индейцы низменности испытывали нужду в ламах. Тра­диционно считалось, что на побережье своего скотоводства не было, так как ламам якобы не подходил местный климат. Следовательно, коль скоро жителям побережья требовалось перевозить грузы, они зависели от горцев-погонщиков.

Изыскания последних лет доказывают, что дело обстояло иначе, и лам на северном побережье (о южном и центральном пока данных нет) не только успешно разводили, но, возможно, начали это делать раньше, чем на соответствующей широте в горах. Дан­ное обстоятельство заставляет пересмотреть картину взаимоотношений горцев с берего­выми жителями, ограничивает возможности применения теории Дж. Мурры и позволяет лучше оценить глубину различий в экономике севера и юга Перу.

О том, что до инков на побережье Перу существовало собственное скотоводство, догадывались и прежде: на сосудах культуры мочика (I—>VII вв. н. э.) изображены самки с детенышами, тогда как в состав караванов всегда включали только кастриро­ванных самцов. Решающим аргументом эти изображения, однако, не служили в силу их сугубо ритуального характера. Лишь после анализа фаунистических остатков из рас­копок И. Шимады в долине Ламбайеке (ЧС, с. 162—163) и американских археологов в Моче (ЧЧ, с. 177—196) стало ясно, каких широких масштабов достигло ламоводство на севере Перу.

Видимо, лам начали разводить здесь еще в конце II тыс. до н. э.: на городище Кабальо-Муэрто камелиды в это время давали уже более четверти животного протеина (ЧЧ, с. 180). Мясо лам продолжали употреблять в пищу, и во второй половине I тыс. до н. э. у обитателей города Серро-Арена (центр долины Моче в эпоху салинар) оно составляло 92% нерастительной пищи[11]. Практически невероятно, чтобы столь большие стада пригоняли со стороны. Нет никаких исторических или этнографических свиде­тельств того, что горцы когда-либо снабжали индейцев побережья мясом в подобных масштабах. Кроме того, разведение лам на месте прямо доказывается анализом соот­ношения их останков по полу и возрасту, проделанным для позднемочикской столицы. Пампа-Гранде. Не менее важно, что в прилегающих к северному побережью горных районах, где вели раскопки японские археологи, скотоводство, по-видимому, распро­страняется лишь с середины I тыс. до н. э., когда ламы, чьи останки найдены в Кабальо-Муэрто, были уже давно съедены. Переход к потреблению мяса камелидов в Кахамарке был связан с распространением керамического комплекса лайсон, по-видимому, одно­временного культуре салинар (РУ, с. 262, 303—313).

Недавние раскопки перуанского археолога Д. Бонавия в долине Уармей позволяют поставить вопрос о том, что попытки разведения лам на северном побережье стали предприниматься сразу же после того, как в центральных или южных горах Перу за­кончился процесс их одомашнивания, а именно в первой половине III тыс. до н. э.[12]. В датируемом соответствующим временем местонахождении Лос-Гавиланес были об­наружены помет лам и изделия из шерсти альпаки[13]. Бонавия подчеркивает, что па­леозоологические определения не оставляют сомнений в принадлежности соответствую­щих останков домашним, а не диким видам. Ламы в Лос-Гавиланес скорее всего исполь­зовались под вьюк: на них могли привезти груз кукурузы, многие тонны которой были найдены в ямах-хранилищах. Этих лам, возможно, пригнали с гор, однако существенно, что уже в столь ранний период обитатели побережья были знакомы с домашними камелидами.

Если не позднее I тыс. до н. э. жители северного побережья владели собственными стадами, то ресурсы горной области имели для них ограниченное значение. Даже руды можно было добывать, не поднимаясь в горы, хотя горные источники золота и меди были, вероятно, богаче (ЧС, с. 181). Что же касается горцев, то они, безусловно, были заинтересованы в получении продуктов с побережья, но, не располагая дефицитными товарами, вряд ли были способны заинтересовать в подобных связях желаемых контр­агентов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, по данным И. Шимады на север­ном побережье почти нет находок по крайней мере позднемочикского периода, которые бы указывали на контакты с обитателями земель к востоку от континентального водо­раздела.

Но если горцы не могли установить продуктообмен с побережьем на взаимовыгод­ной основе, быть может, им следовало опираться на силу? На севере Перу исключалась и эта возможность ввиду превосходящего во всех отношениях потенциала побережья. Особенно неблагоприятными для горцев были, вероятно, периоды существования на прибрежной равнине крупных государств, соответствующих культурам мочика и чиму. Судя по данным археологии, эти политические объединения не пытались проникнуть в горы, а распространялись вширь, захватывая одну за другой все новые прибрежные долины. Так, в конце существования царства Чимор (соответствующего культуре чиму) в середине XV в. протяженность его с севера на юг достигла почти 1000 км при ширине не более 70—80 км. Ареал культуры мочика тысячелетием раньше протянулся на 400 км, не считая анклавов к северу (Пьюра) и к югу (Уармей) от основной территории, при­рода которых пока довольно загадочна.

Вряд ли случайно, что значительные контакты между горами и побережьем на севере Перу фиксируются либо в эпоху инков, когда сьерра победила косту не в региональном, а в панперуанском масштабе, либо после гибели культуры мочика, но до сложения царства Чимор. В это время (конец I тыс. н. э.) на побережье распростра­няется керамика, близкая посуде горной культуры кахамарка, хотя и ее И. Шимада не считает возможным однозначно истолковать как следы пребывания горцев-колонистов (ЧС, с. 173—176).

Растянутость границ прибрежных государств он объясняет их стремлением овладеть минеральными ресурсами, неодинаковыми в отдельных долинах, и участками леса, рос­шего в верховьях лишь некоторых речек (ЧС, с. 150—169). Однако, на наш взгляд, воз­никновение государств с подобной конфигурацией границ могло произойти под воздей­ствием не только чисто экономических стимулов, но и самого специфического ландшафт­ного окружения северного Перу в условиях отсутствия у жителей побережья интереса к контактам с горцами.

Напомним, что побережье Перу — это узкая полоса исключительно плодородных оазисов, которые в северных и центральных районах страны омываются самыми бога­тыми в мире по количеству пищевых ресурсов морскими водами. Как с запада (откры­тый океан), так и с востока (пустынные предгорья, за которыми начинается горная об­ласть в собственном смысле) эта узкая полоса жестко ограничена. В истории древнего мира известен еще лишь один случай, когда территория цивилизации оказывалась пре­дельно вытянута в меридиональном направлении, но сжата в широтном. Речь идет о долине Нила. Абсолютные размеры территории как по длине, так и по ширине в обоих слу­чаях также сопоставимы.

И. М. Дьяконов убедительно объясняет раннее появление крупного государства в Египте соответствующей конфигурацией страны[14]. Если в Месопотамии (как, кстати, и в Мезоамерике) политическая география была двумерной и города-государства, вступая в разнообразные коалиции с соседями, долго противостояли попыткам любого из них взять верх над остальными, то вытянутые цепочкой вдоль реки египетские номы (которым в Перу соответствуют отдельные прибрежные долины) были покорены пер­вым же усилившимся номом, имевшим возможность по одному громить своих врагов.

Раннее объединение и могущественная царская власть во многом определили особенности политико-экономической структуры Египта (отсутствие общины свободных и полноправных граждан, административно независимых от государственных хозяйств; поглощение общинно-частного сектора экономики государственным; незначительная роль городов в политической истории), отличающие ее от шумеро-аккадской. Последние исследования социально-экономической организации мочика и чиму (ЧЧ, с. 145—175, 338—349; ЧС, с. 156—160, 199—203) позволяют предполагать, что и северное побережье Перу развивалось по той же модели.

Совсем иная ситуация складывалась на юге и отчасти в центре Перу, где горные, политические объединения, обладая более мощными продовольственными, сырьевыми и демографическими ресурсами, должны были доминировать над прибрежными. Свидетельством этого являются, по-видимому, позднетиауанакские (около 1000 г. н. э.) коло­нии на крайнем юге побережья и разнообразные следы тесных контактов между культурами уари (центральные горы) и наска (южное побережье) в середине I тыс. н. э.

На юге Перу благодаря связям прибрежных долин не столько по цепочке друг с другом, сколько с различными горными районами, полоса оазисов вдоль океана не превратилась в замкнутую систему, и здесь не сложилось условий для образования крупных меридионально растянутых государств. Вряд ли случайно, что именно на южном побережье в эпоху конкисты отмечена группа свободных торговцев[15], чье суще­ствование плохо вяжется с типичной для инков (и восходящей к Чимор?)[16] системой государственного распределения. Правда, в эпоху конкисты мелкие торговцы отмечены и на севере побережья, однако, по мнению С. Р. Мирес-Ортон (ЧС, с. 123—136), испан­цы включили здесь в их число лиц, которые при инках и ранее, не были независимы в своих действиях, а функционировали в системе регулируемого распределения.

Если исследования японских и американских археологов поднимают вопрос о на­личии в северной половине Центральных Анд иных, чем на юге, форм политико-экономической организации (север: на побережье самообеспечивающиеся меридионально растянутые государства, в горах небольшие политические объединения, относительно малоразвитое скотоводство; юг: на побережье преобладание политической раздробленно­сти, в горах крупные государства, в экономике которых важную роль играли развитое скотоводство в пуне, «вертикальный контроль», интенсивные связи с побережьем при доминировании над последним), что вытекает из географических различий между дан­ными ареалами (большая ширина побережья, меньшая ширина горного пояса и отсут­ствие настоящей пуны на севере), то наблюдения этнографов и фольклористов позво­ляют предполагать существование этнокультурной границы, пересекающей Централь­ные Анды в широтном направлении.

Вопрос этот затронут в статье X. Томоэды (ЧС, с. 275—306), который, привлекая массовый материал, доказывает, что на севере и на юге Перу распространены разные мифологические и фольклорные сюжеты, граница между которыми сейчас размывается. Выводы Томоэды перекликаются с заключениями, сделанными на совершенно других материалах Ш. Масудой (ЭИ, с. 173—192). Последний изучал на крайнем юге побе­режья одну из самых архаичных отраслей хозяйства перуанцев: добычу съедобной мор­ской водоросли, которая в виде сушеных брикетов попадает в удаленные горные районы. Эти данные хорошо вписываются в концепцию «вертикального контроля», но еще инте­реснее сведения Масуды о том, что на севере и на юге побережья добываются водо­росли разных видов. Объяснить это можно только культурной традицией, ибо ареалы видов перекрывают друг друга. Автор допускает, что древняя культурная граница мог­ла пересекать Перу с запада на восток в районе Лимы или немного южнее.

На наш взгляд, существование подобной границы подтверждается еще и тем, что фольклорно-мифологические сюжеты, распространенные на севере и на юге Централь­ных Анд, не просто отличаются друг от друга, но и обнаруживают параллели с сюже­тами, характерными для разных ареалов за пределами Центральных Анд. В мифологии индейцев Боливии и юга Перу много общего с мифологией Чако. Что же касается се­верного Перу, то здесь аналогии уходят в горную Колумбию, Эквадор и прилегающие районы Амазонии.

Не известно, когда впервые возникли подобные различия, но археологически они хорошо прослеживаются по крайней мере в начале I тыс. до н. э. В то время побережье (кроме крайнего юга), северные и отчасти центральные горы входили в зону влияния культуры чавин, которая в период своего генезиса была связана с Эквадором и Ама­зонией. В Альтиплано и сопредельных с ним районах, включая долину Куско, были иные, возможно, родственные между собой культуры. На южном побережье в начале 1 тыс. до н. э. преобладало влияние культуры чавин, а с середины I тыс. до н. э. стали ощутимее связи с Альтиплано[17]. В Центральных горах Перу вне влияния чавина остал­ся район, занятый высокогорной пуной[18].

Вопрос о том, почему влияние культуры чавин проникло в одни районы и обошло другие, затрагивался многими перуанистами. Сейчас ясно, что это не было сопряжено с успехами или неудачами военных походов: чавину могли соответствовать небольшие протогосударства — вождества[19], но не единое политическое объединение. Все основ­ные сельскохозяйственные культуры (кукуруза, фасоль, тыквы, маниок) были известны в Перу задолго до эпохи чавина, поэтому распространение специфического для чавина религиозного культа и соответствующего стиля искусства нет оснований связывать с распространением каких-либо хозяйственных новшеств. С нашей точки зрения, наличие чавиноидной культурной общности можно объяснить тем, что ей соответствовала груп­па родственных этносов, граница распространения которых в свою очередь определя­лась разными экологическими условиями на северо-западе и юго-востоке Центральных Анд.

Раскопки начала и середины нашего века дали возможность увидеть в общих чер­тах, как менялась культура древнего Перу во времени. Археологические и этнографи­ческие исследования последних лет впервые позволяют ощутить значительную простран­ственную неоднородность Центральноандской культурно-исторической области. Эта область была ареной взаимодействия различных центров, среди которых север побе­режья и Альтиплано на юге являлись, очевидно, важнейшими.

Ю. Е. Березкин

[1] Chan Chan: Andean Desert City/Eds Moseley M. E., Day K. C. School of Amer. Research Book, Univ. New Mexico, Albuquerque, 1982. XXII, 373 p., 8 pl., 57 fig.

[2] Terada K., Onuki Y. with participation of Shimada M., Takayama H. a. o. Excava­tions at Huacaloma in the Cajamarca Valley, Peru, 1979. Report 2 of the Japanese Scien­tific Expedition to Nuclear America. Univ. Tokyo Press, 1982. XIV, 351 p., 68 fig., 135 pl., 5 color pl.

[3] El hombre у su ambiente en los Andes Centrales/Eds Miliones L., Tomoeda H. (Senri Ethnological Studies, Osaka, National Museum of Ethnology, 1982, № 10). 307 p., 28 maps and figs., 32 photo.

[4] Estudios etnograficos del Peru meridional/Ed. Masuda Sh. Univcrsidad de Toldo, 1981. 229 p., 12 mapas у pianos, 26 foto, 26 fig.

[5] Башилов В. А. Древние цивилизации Перу и Боливии. М., 1972, с. 11.

[6] Миrrа I. V. El control vertical de un maximo de pisos ecologicos en la economia de las sociedades andinas.— In: Visita de la provincia de Leon de Huanuco en 1562, t. 2. Huanuco, 1972, p. 429—476.

[7] Характеристику высотных поясов в Андах см. в ЭИ; на русском языке: Се­ров С. Я. Особенности этнического развития Перу (XIX—XX вв.).— В кн.: Этнические процессы в странах Южной Америки. М., 1981, с. 158, 159.

[8] Почти половина перуанцев живет сейчас на высоте 2300—4000 м. См. Биология жителей высокогорья/Под ред. Бейера П. Т. М.: Мир, 1981, рис. 11, 1, с. 350.

[9] «Крайний юг» побережья (примерно от 15°40′ ю. ш. до чилийской границы) при­мыкает к южной части горной области. Термин «южное побережье» (13°20’—15°40′ ю. ш.) принято относить к долинам, которые соответствуют по широте в основном централь­ным районам горного Перу. В доиспанский период диспропорция между сельскохозяй­ственным потенциалом разных районов побережья была, вероятно, еще значительнее, поскольку на севере современная площадь орошаемых земель не менее чем на треть уступает древней. Вызвано это главным образом меняющимися (в неблагоприятном направлении) природными факторами, зона действия которых охватывает более всего северное побережье. См.: Moseley М. Е., Feldman R. A. Living with Crises.— Early Man, 1982, v. 4, № 1, p. 10—13; Moseley M. E., Feldman R. A., Orloff Ch. R., Narvaez A. Prin­ciples of Agrarian Collapse in the Cordillera Negra, Peru.— Annals of Carnegie Museum, 1983, v. 52, article 13, p. 299—327.

[10] Browman D. L. Camelid Pastoralism in the Andes: Mimeographed. St. Louis, 1979, p. 23, 29.

[11] Pozorski S. G. Prehistoric Diet and Subsistence of the Moche Valley, Peru. — World Archaeology, 1979, v. 11, № 2, p. 175.

[12] Lavallee D., Julien M. Un aspect de la prehistoire andine: 1’exploitation des comelides et des cervides au formatif dans 1’abri de Telarmachay (Junin, Perou). — Journal de la Societe des Americanistes, 1981, t. 7, p. 97—124; Willay: Newsletter of the Andean Anthropological Research Group, 1983, № 12, p. 8—9.

[13] Bonavia D. Los Gavilanes. Lima, 1983, p. 201, 225, 297, 395.

[14] История древнего мира. Т. 1. Ранняя древность/Под ред. Дьяконова И. М., Нероновой В. Д., Свенцицкой И. С. М., 1982. с. 42.

[15] Rostworowski de Diez Canseco M. Pescadores, artesanos у mercaderos costenios en el Peru prehispanico.— Revista del Museo Nacional. Lima, 1975, t. 41, p. 311—349.

[16] Kolata A. L. Chan Chan and Cuzco: On the Nature of the AncientAndeanCity. — In: Civilizations in the Ancient America/Eds Leuentaac R. M., Kolata A. L. Albuquer­que, 1983. p. 345—371.

[17] О культурах Альтиплано в I тыс. до н. э. и их связях с южным побережьем см., в частности: Jorge Chavez S., Mohr Chavez К. L. A Carved Stela from Taraco, Puno, Peru, and the Definition of an Early Style of Stone Sculpture from the Altiplano of Peru and Bolivia. — Nawpa-Pacha. 1976, № 13, p. 46—84.

[18] Browman D. L. Trade patterns in Central Highlands of Peru in the First millennium В. С. — World Archaeology, 1975, v. 6, № 3, p. 322—329.

[19] Pozorski T. The Early Horizon Site of Huaca de los Reyes: Societal Implications. — American Antiquity, 1980, v. 45, № 1, p. 100—110; ibid.— 44, c. 249—250.

Автор – Березкин Ю.Е.

Материал прислал – Halgar Fenrirsson, http://annals.xlegio.ru

Источник – Сов. этнография N 6. – с. 150-155, 1985 г. статья

Источник: www.indiansworld.org

Березкин Юрий Евгеньевич.Культурная преемственность на северном побережье Перу в V—XV вв.

:::

Статьи и материалы

:::

Перу

Вопрос, исследованию которого посвящена статья, можно считать ключевым для понимания того, на какой основе сформировалась самая значительная доинкская цивилизация Перу — культура чиму, известная по археологическим материалам, а также по испанским хроникам и до­кументам XVI—XVII вв.

К середине I тыс. н. э. практически все северное побережье Перу входило в ареал культуры мочика (которому, вероятно, соответствовало единое государство). Соседями мочика в горах были создатели культур рекуай и кахамарка. На крайнем севере Перу, в долине Пьюры, была распространена культура викус, на центральном побережье — культура лима. Ареалы мочика и лимы были разделены рядом слабозаселенных долин.

В VI—VII вв. это положение начало постепенно меняться, и в XV в. весь район был захвачен государством Чимор с центром в; долине Моче (близ древней столицы мочика). Культура этого времени и носит назва­ние чиму. Ее верхняя граница определяется испанской конкистой (инк­ское завоевание в середине XV в. не привело к исчезновению местной специфики), но нижняя менее определенна. Некоторые исследователи включают в понятие «чиму» почти все постмочикские культурные комп­лексы[1].

С самого открытия мочикских памятников на рубеже XIX и XX вв. перед археологами встал вопрос: являются ли мочика и чиму двумя этапами в развитии одной культуры, или же это самостоятельные цивилизации. В пользу обеих точек зрения имелись свои аргументы. В част­ности, общей была наиболее распространенная керамическая форма (сосуды со стремевидным горлом), но зато серьезные различия прослеживались в типах захоронений и в планировке монументальных архитектурных объектов. Решение вопроса о наличии или отсутствии идеоло­гической преемственности между мочика и чиму поможет выяснить, во-первых, следует ли рассматривать некоторые появившиеся в чиму новшества прежде всего в стадиальном плане или же как результат внешних влияний, притока населения с иными традициями, а во-вторых, допустимо ли данные по лучше исследованной поздней культуре хотя бы отчасти проецировать на раннюю.

Мы попытаемся осветить те стороны проблемы, которые могут быть исследованы путем анализа иконографического и фольклорного материала.

Любому первобытному или древнему этносу свойственен собствен­ный набор мифологических сюжетов. Как целое он неповторим, но поч­ти каждый сюжет, взятый в отдельности, встречается и у других, неред­ко во всех отношениях далеких народов. Соответственно если тем или иным двум народам известны один или несколько одинаковых мифов, это еще не может служить основанием для гипотезы об их родстве или влиянии друг на друга.

Индейская мифология зафиксирована, однако, не только в устной традиции, но и в изобразительном искусстве. Нередко оно символико-геометрическое, но в ранних цивилизациях Перу в основном фигуративное и поддается смысловому анализу. Изучение репертуара древнеперуанского искусства приводит к выводу, что число сюжетов, сопоставимых с сюжетами словесной мифологии, ограничено и что на изображениях не представлены многие темы, заведомо существовавшие в устной тра­диции. Видимо, при выборе иконографических сюжетов действуют по меньшей мере два «фильтра». Во-первых, репертуар изображений, нане­сенных на предметы, имеющие отношение к культу, наверняка зависит от характера ритуалов, во время которых эти предметы употреблялись. Поскольку произведения искусства древних обитателей побережья Перу найдены главным образом в захоронениях, в иконографии следует ожи­дать отражения идей и представлений, связанных с погребальной обряд­ностью. Такая связь порой могла быть отдаленной, но вряд ли отсутст­вовала вовсе. Если в изобразительном искусстве вообще встречались иллюстрации к мифам, сюжеты, касающиеся перехода в загробный мир, должны были привлекать древних художников больше, чем те, которые не имели отношения к данной теме. Второй (и для нас в данном случае более важный) критерий отбора лежит за пределами религии и мифоло­гии как таковых. Художники скорее всего наиболее охотно обращались к темам, которые были связаны с идеологией господствующей династии, с пользующимся почитанием храмом и т. п. Соответственно увеличение или уменьшение популярности отдельных персонажей и сцен, сохране­ние традиции или, наоборот, разрыв с ней могут отражать важные про­цессы в культурной и политической сферах.

Таким образом, среди множества потенциально пригодных для воплощения в изобразительном искусстве сюжетов мифов реально использовалось лишь незначительное число. В подобной ситуации наличие одного и того же сюжета в иконографическом репертуаре двух культур гораздо более значимо, чем общность нескольких устных повествова­тельных текстов. Если же сходен целый комплекс сюжетов, можно сме­ло предполагать прямые идеологические связи.

Обратимся к конкретным вопросам.

Наборы мифологических сюжетов в искусстве мочика и чиму разли­чаются, на первый взгляд, весьма значительно. Важнейшей особен­ностью иконографии мочика, например, является пантеон зооантропоморфных божеств; в искусстве же чиму соответствующих персонажей почти нет. Некоторые сюжеты искусства чиму, явно восходящие к мочикским прототипам, вошли в его репертуар не в результате прямой преемственности, а были введены на позднем этапе путем копирования «археологических» образцов[2]. Хотя объяснить причины и обстоятельства такого копирования нелегко, альтернативной гипотезы, объясняющей неожиданное возрождение древних сюжетов в искусстве, пока не выдвинуто.

Рис. 1. Резное навершие с изображением двух птиц в полулунных головных уборах. Культура чиму, долина Моче (Schmidt M. Kunst und Kultur von Peru. В., 1929, S. 423, Abb. 3)

Рис. 2. Серебряная вставка в мочку уха с изображением двух птиц, имеющих общий головной убор. Серро-Сапаме, долина Ламбайеке, культура ламбайеке-чиму (Antze Q. Metallarbeiten aus dem nordlichen Peru.— Mitteilungen aus dem Museum fur Volkerkunde in Hamburg, 1930, B. 15, Abb. 16)

Далее мы попытаемся проследить, нет ли в иконографии чиму та­ких сцен, связь которых с мочикским искусством неочевидна и потому ускользала от внимания специалистов.

Одним из самых распространенных мотивов в иконографии чиму яв­ляется фигура морской птицы или чаще двух таких птиц попарно, имеющих мифический признак — полулунный убор над головой или клювом (рис. 1,3). Конечности птиц иногда напоминают руки или ноги человека. На некоторых изображениях две стоящие рядом птицы имеют общий полулунный убор, нависающий над их головами (рис. 2). В руке или в клюве птица держит рыбу, отрубленную человеческую голову либо длинный предмет с треугольной, заостренной лопастью на конце. Он допускает ряд толкований: копье, землекопалка, палица, весло. По разным причинам все они маловероятны. Жители побережья не знали колющего оружия, а палицы, весла и землекопалки изображали иначе (на рисунках и рельефах весла или вообще не имеют лопастей, или не заострены, но расширены на конце, у землекопалок же лопасть прямо­угольная; иная форма и у наверший палиц, что особенно видно там, где персонаж с палицей и птица с заостренным предметом показаны на одном и том же сосуде)[3]. Полвека назад М. Уле, комментируя изобра­жения на тканях из Пачакамака (см. ниже), на которых парные персо­нажи (видимо, те же птицы чиму, но более стилизованные и антропо-морфизированные) стоят лицом друг к другу и держат острием вниз какой-то непонятный длинный предмет, высказал догадку, что в руках у них сверло для ритуального добывания огня[4]. Возможно, и в нашем случае речь идет о нем же, если предположить, что острие на самом деле коническое и лишь при двухмерном изображении выглядит как лопасть. Понятно тогда, почему в руках птицы оно часто направлено вниз[5]. Подобная идентификация согласуется и с общей мифологической характеристикой персонажей (возможна их связь с солнцем, о чем ниже). Нам, однако, неизвестны какие-либо этнографические или исторические свидетельства о соответствующем ритуале в Центральных Ан­дах, без чего данная гипотеза остается несколько умозрительной.

Второй очень распространенный в искусстве чиму мотив (точнее, сюжет) — два антропоморфных персонажа в лодке, занятые ловлей рыбы (рис. 3—6). В большинстве случаев нос лодки заканчивается опущенной вниз человеческой головой в полулунном уборе. Силуэт подобной головы нередко включен в декоративную спираль, огибающую изображение. Мифический характер сцен несомненен. В иконографии чиму встречаются обычные лодки, нос которых не увенчан изображением головы. Данный же изобразительный элемент можно рассматривать как своего рода знак, указывающий на мифический характер сцены (использование подобных знаков типично для древнеперуанского искусства). Так как лодки делались из связок тростника и имели совершенно определенную форму, трудно предполагать наличие на носу их реальных украшений в форме перевернутой головы. Лодка, заканчивающаяся головой, по-видимому, особое мифическое существо. Известен сосуд, вылепленный в форме сходного чудовища с изогнутым телом и опущенной вниз голо­вой; внутри чудовище наполнено рыбой[6], а на спине несет обычную лодку, в которой сидит человек с веслом. На прочих изображениях лод­ку с людьми поддерживает гигантская рыба[7] Есть сцены рыбной ловли, где голова мифического существа не увенчивает нос лодки, но на некото­рых из них данный мотив все равно включен в композицию как часть опоясывающей ее декоративной бегущей спирали[8].

Персонажи в лодках держат в руках весла. У ног их возвышается ворох сетей. Под днищем лодки — грузила. На одном изображении го­ловы персонажей увенчаны отростками с головами птиц на концах (рис. 3). Во многих случаях между лодками (точнее — повторяющими­ся изображениями одной-единственной лодки) помещены два вставлен­ных друг в друга изогнутых треугольника с орнаментом в виде бахромы по одной стороне. Мотив «бегущая спираль с включением головы чудо­вища», по-видимому, не что иное, как «скоропись», возникшая из соче­тания этих треугольников с силуэтом носовой части лодки.

Мотивы мифических птиц и мифической рыбной ловли взаимосвязаны. Так, на одной композиции внутри круга, составленного из повторяю­щегося изображения лодки с двумя персонажами, помещена фигура птицы в полулунном уборе, тоже стоящей в лодке и держащей в лапе рыбу (рис. 3). На дне этой лодки, по-видимому, лежит сеть. Пара антро­поморфных персонажей бывает увенчена таким же общим головным убором, каким наделяется пара птиц (рис. 5, 6).

На каких же предметах нанесены интересующие нас сцены? Самые характерные (т. е. со всеми отмеченными выше деталями) изображения персонажей в лодках встречаются на изделиях, которые могли принадлежать лишь элите: золотые и серебряные ушные вставки, золотая ко­рона, серебряный диск, возможно предназначенный для обкладки щита[9]. Происхождение четырех предметов неизвестно или по крайней мере не указано в источниках. Корона найдена в могильнике Серро Сапаме в долине Ламбайеке. Это обстоятельство проливает определенный свет на датировку предмета. В Ламбайеке находился центр одноименной культуры, предшествовавшей и близкородственной чиму. В известной мере ламбайеке и чиму можно рассматривать как ранний и поздний этапы одной культуры, тем более что иконографические различия между ними еще не­достаточно четко выявлены. Если изображения на металле связаны именно с ламбайеке, а не с собственно чиму, то они ранние в интересующей нас серии.

Рис. 3. Вставка в мочку уха из позолоченного серебра с изображением мифический рыбной ловли (круговой фриз) и птицы в полулунном уборе, стоящей в лодке (в центре). Культура ламбайеке-чиму, происхождение неизвестно. Фрагмент изображения (Arte аntiguo del Peru.—Revista del Museo National, 1933, t. 2, № 2, lam.VII, p. 180)

Рис. 4. Обломок золотой короны из Серро-Сапаме, долина Ламбайеке, с изображением мифической рыбной ловли. Культура ламбайеке-чиму. Фрагмент изображения (Antze G. Op. cit., Abb. 1)

Вторая группа изображений двух персонажей в лодке встречается преимущественно на тканях из могильника в Пачакамаке неподалеку от Лимы, близ знаменитого хра­ма[10]. Вещи из этого могильни­ка стилистически связаны с искусством северного побе­режья (может быть, оставлены прибывшими оттуда паломни­ками или изготовлены мастерами, работавшими в тради­циях северных долин)[11]. От­дельные композиции на тканях сильно отличаются одна от другой, но еще больше — от выгравированных на металле. Головы, завершающей нос лодки, и груды сетей между персонажами чаще всего нет. В подобной манере выполнено и рельефное изображение на стене монументального комплекса («сьюдаделы») Веларде в сто­лице Чимор Чан-Чане[12]. Согласно недавним исследованиям, основан­ным на типологии некоторых архитектурных деталей и форм кирпи­ча, сьюдадела Веларде была возведена в начале позднего этапа за­стройки Чан-Чана, т. е. в конце XIV в.[13]. Это позволяет считать дан­ную группу изображений более поздней, чем чеканки на металле.

Рис. 5. Золотая вставка в мочку уха с изображением двух антропоморфных персонажей в лодках; над их головами общий убор. Культура ламбайеке-чиму. Происхождение неизвестно (Mujica Gallo M. Gold in Peru. Braunschweig, 1959, Taf. L.)

Мотив двух мифических птиц встречается в искусстве чиму в столь разнообразных вариантах, что перечислить их все нет возможности. Изображения нанесены на стенах сьюдаделы Веларде[14], на тканях[15], на предметах из золота и меди[16], на деревянных ларцах и навершиях[17], довольно редко на керамике[18]. Хронологический и территориальный диапазон примерно тот же, что и в распространении сцен рыбной лов­ли — северное и в меньшей мере центральное побережье, Х(?) — XVI вв.

Рис. 6. Два антропоморфных персонажа в лодке, над их головами общий убор. Фрагмент изображения на ткани из погребения в Пачакамаке. Культура чиму (?). Возможно, это самый ранний образец в серии, синхронный изображениям на металле (ср. рис. 4) (Schmidt M. Op. cit., S. 514)

В поисках ранних прототипов для исследуемых изображений обра­тимся сначала к сценам плавания в лодке. Иконографический анализ привел нас к выводу, что эти сцены восходят к позднемочикским роспи­сям на аналогичный сю­жет. Композиции обеих групп гомологичны в ос­новных элементах.

Сюжет мифической рыбной ловли известен в мочикском искусстве с тех пор, как на поверхности сосудов стали рисовать более или менее сложные сцены, т. е. с этапа «мочика III» по пятичленной шкале (примерно III в. н. э.). Со временем этот сюжет приобретает все большую популярность и к концу существования культуры становится одним из важнейших[19]. Со­ответственно можно пред­полагать рост значения того мифологического персонажа, который изоб­ражается плывущим в лодке. В период мочика V его фигура заключает­ся в ореол из связок ору­жия и он показан побе­дителем другого божест­ва, в предшествующую эпоху самого популярного (персонаж «А»)[20]. Эти изменения в иконографии и относительной частоте изображения божеств совпадают по времени с культурно-политическими переменами: мочика теряют земли к югу от долины Моче, усиливается значение северных долин Пакасмайо и Ламбайеке.

Нередко мочикское божество в лодке имеет спутника: человека с чертами скопы (морского орла) или утки (рис. 7, 8, 9)[21]. В руках персонажей весла или леса, на которую поймана рыба, на головах убо­ры с отростками, заканчивающимися мордами животных. В лодке между фигурами — груда сетей. Сама лодка показана в виде мифиче­ского чудовища с руками, ногами, плавниками и оскаленной пастью. Обычно поверхность сосуда украшена изображениями не одной, а двух лодок, и между ними помещены фигуры скатов, на более поздних изо­бражениях переданные в виде вставленных один в другой искривлен­ных треугольников, нижний — с бахромой (рис. 8, 9)[22]. Под днищем лодок — грузила.

Рис. 7. Мифическая рыбная ловля, роспись на сосуде (фрагмент). Культура мочика, поздний этап. Происхождение неизвестно (Anton F. Alt-Peru und seine Kunst. Lpz., 1972, Taf. 144)

Рис. 8. Роспись на сосуде с изображением мифической рыбной ловли. Между лодками — пойманный скат. Культура мочика, средний этап. Происхождение неизвестно (Donnan С. В. Moche Art of Peru. Los Angeles, 1978, fig. 163)

Развитие позднемочикского сюжета в тот, который мы видим на чеканках чиму, происходило в соответствии с законами, определяющими эволюцию всей иконографии на северном побережье в прединкский период. Эти тенденции заключаются в прогрессирующей антропоморфизации персонажей, в утере ими сверхъестественных черт, таких, как раз­ного рода зооморфные отростки, клыки во рту и т. п., и, наконец, в стирании тех особенностей в облике персонажей, которые четко свиде­тельствуют о социальном ранге людей и божеств (в эпоху чиму фигуры схематичны и часто не позволяют различить детали одежды). Нет поэтому ничего удивительного в том, что один из двух мореплавателей, в эпоху мочика изображавшийся как человек-птица, позднее превратил­ся в чисто антропоморфную фигуру, а у лодки-чудовища зооморфная голова была заменена антропоморфной. Мифические черты во внешнем облике персонажей сохранились только на изображении, воспроизве­денном на рис. 3 (отростки на голове). В других случаях мореплавате­лей можно поначалу принять не за божеств, а за людей-рыбаков, что и мешает увидеть сходство сцены с мочикскими мифологическими роспи­сями.

Рис. 9. Росписи на сосудах с изображением лодок, которые сами бегут по волнам. Культура мочика, поздний этап. Долина Чикамы. Вверху: между лодками силуэты скатов; внизу: в левой лодке антропоморфный персонаж и бог-орел (Doerlng H. V. Altperuanische Gefassemalereien. II. Marburg, 1926, Taf. XII)

Грузила, груда сетей, парность персонажей, держащих весла, рыбы и птицы, окружающие мореплавателей, и, наконец, лодка, наделенная головой чудовища (зоо- или антропоморфной),— все эти признаки характерны для изображений как поздней мочики, так и чиму и предпо­лагают связь между ними. Однако мотив, который более всего застав­ляет убедиться в том, что сцены рыбной ловли ранней и поздней куль­тур не просто односюжетны, но что вторые генетически восходят к первым, заключается в изображении скатов между лодками. Сдвоенные изогнутые треугольники на чеканках чиму — не что иное, как пере­вернутая фигура мочикского ската, у которого хвост оказался тем самым приставленным к голове. Начиная с финального этапа мочика искус­ству северного побережья свойственна боязнь пустого пространства. Видимо, именно с целью заполнить композицию и было перевернуто изображение. Скорее всего это произошло тогда же, когда голова на носу лодки была опущена вниз (у мочикских лодок-чудовищ она под­нята кверху).

Похоже, что в искусстве чиму данный мотив стал чисто орнаменталь­ным, во всяком случае утерял исходное значение. Объяснить его перво­начальный смысл можно, лишь обратившись к мочикским рисункам.

Разумеется, между позднемочикскими росписями и чеканками чиму существует немало пропущенных звеньев, что и неудивительно, если обе группы изображений разделены минимум тремя веками. Можно, одна­ко, надеяться, что изображения промежуточного характера будут най­дены в ходе ведущихся ныне раскопок или при обследовании десятков тысяч хранящихся в различных коллекциях еще не опубликованных предметов, извлеченных на свет грабителями. Логично предположить, что чем более ранним временем датируется изображение, тем большим должно быть его сходство с мочикским1 образцом. Во всяком случае, те сцены, которые мы признали относительно поздними (на тканях из Пачакамака и на настенном рельефе из Чан-Чана), сильнее отличаются от мочикских, чем более ранние чеканки.

Гораздо сложнее определить происхождение образов морских птиц чиму. Правда, для культуры мочика антропоморфизированные бакланы обычны. На многих росписях периодов IV и V эти птицы тянут за ве­ревки лодки божеств или находятся в самих лодках, держа в руках вес­ла[23]. Однако бакланы выступают здесь как божества-слуги, тогда как в культуре чиму они — ведущие члены пантеона. На мочикских изобра­жениях парность этих персонажей не подчеркивается, а в искусстве чиму — существеннейшее обстоятельство.

По мнению одного из ведущих специалистов по археологии северно­го побережья И. Шимады (личн. сообщ., 1982), образ антропоморфизированной птицы в иконографии ламбайеке восходит в основном к ху­дожественному стилю пачакамак, центром распространения которого был одноименный город. В VIII в. вещи, орнаментированные в этом стиле, встречаются почти во всех долинах центрального и северного по­бережья. В середине IX в. на основе традиций мочика, пачакамак и кахамарка возник своеобразный стиль ламбайеке (или сикан, как именует его еще И. Шимада).

Гипотеза И. Шимады может быть в полной мере принята во внима­ние только после публикации им своих аргументов. Важное свидетель­ство в ее пользу — парность антропоморфизированных хищных птиц на сосудах из Пачакамака[24]. В любом случае, однако, речь может идти только о становлении определенного канона в изобразительном искус­стве. Стоящие за иконографическим образом мифологические представ­ления, которые мы попытаемся далее реконструировать, в Южной Аме­рике настолько широко распространены, что нет оснований связывать их появление на севере Перу с влиянием той или иной культуры.

Прежде всего отметим, что как птицы, так и божества-мореплавате­ли в человеческом облике, известные в искусстве чиму, являются скорее всего близнечными персонажами, типичными для большинства индей­ских мифологий. Кроме того, обе пары обладают рядом общих призна­ков: они связаны с морем и рыбной ловлей, а форма их головных убо­ров одинакова, причем один-единственный убор бывает изображен над головами сразу обоих персонажей. Вполне вероятно, что перед нами два разных воплощения, две ипостаси (более и менее антропоморфные) одного в основе образа. Стремиться к их четкому различению или, на­против, искать доказательства полной тождественности вряд ли целесо­образно, ибо подобная неопределенность для мифологии типична.

Изобразительные материалы чиму и данные словесной традиции позволяют в основном определить функциональное положение близнечных персонажей, о которых идет речь. Как мы отмечали ранее[25], божества-птицы мыслились супругами богини, вероятно занимавшей ведущее положение в пантеоне северного побережья (они запечатлены в сцене совокупления с ней). Миф о женихе, принимающем образ птицы, чтобы проникнуть к возлюбленной, зафиксирован в Перу в районе Лимы в конце XVI в.[26] Другая его версия записана примерно там же в наши дни. Несмотря на позднюю фиксацию, нет никаких сомнений, что в главных чертах рассказ не выходит за рамки индейской традиции[27]. Эта легенда повествует о том, как сын одного кураки[28] влюбился в дочь другого. Чтобы проникнуть к возлюбленной, он превратился в пти­цу, которую поймали и принесли в комнату девушки. Дочь рассказала отцу, что ей приснилось, будто птица в ее комнате стала мужчиной. Вскоре дочь забеременела. Узнав об этом, отец приказал убить девуш­ку. Она ринулась бежать и увидела, что ее догоняет прежняя птица, но теперь отвратительная на вид. Бросившись в море, дочь кураки и ее ребенок превратились в два острова.

Конец этой легенды совпадает с рассказом Ф. де Авилы, услышан­ном им в XVI в. в годы «искоренения идолопоклонства» (прекрасная Казильяка убегает от Конираи, отца своего ребенка, так как он явился в образе безобразного нищего; она и младенец превращаются в два острова). Начало несколько отличается от записи XVI в., согласно ко­торой Кавильяка забеременела, съев плод, в который впрыснул семя Конирая-птица. Зато оно имеет близкие аналогии в мифах народов Месоамерики, Колумбии и Венесуэлы. У племени коги (северо-восток Ко­лумбии) герой Ниуалуэ, приняв птичий облик, в обществе других птиц разорял поле Тайку — первоначального обладателя культурных расте­ний[29]. Дочь Тайку поставила силки, и Ниуалуэ в них попался. Девушка не расставалась с птицей, которая в отсутствие ее отца принимала человеческий облик. Подозревая обман, Тайку запер любовников в до­ме и поджег его, но те спаслись, захватив с собой семена всех культур­ных растений. Впоследствии они сожгли самого Тайку и его жену.

В мифе кубео (одно из племен восточных тукано на юго-востоке Колумбии) победитель ягуаров Хёманихикё также на время становится птицей (из рода стервятников), чтобы приблизиться к девушке и овладеть ею[30]. В мифе пиароа (южная Венесуэла) создатель солнца Baxapи влюбился в Кваваньяму — дочь змея Квоймоя (которого Вахари в конце концов убивает). Чтобы привлечь к себе внимание, Вахари превратил­ся в красивую певчую птицу. Девушка подошла на нее посмотреть, и тут вместо птицы перед ней оказался безобразный старик, от которого Кваваньяма тщетно пыталась убежать. Позднее герой принял свой истинный облик и женился на возлюбленной[31].

Среди народов майя данный миф зафиксирован у кекчи, мопан и какчикелей (Белиз, горная Гватемала)[32]. Солнечный герой влюбляется в дочь персонажа, имеющего в своем распоряжении волшебные пред­меты и властвующего над громами. Юноша принимает облик колибри, дает себя подстрелить, а затем, в комнате девушки, снова становится мужчиной. Любовники бегут, но отец девушки посылает громовника их уничтожить. Молния поражает девушку, но юноша ее воскрешает. Так как у девушки не оказалось полового органа, герой просит оленя сделать его своим копытом, и с тех пор женщины годятся для вступления в брак. В Месоамерике миф о любовнике-птице отмечен также у мише и у науа Веракруса[33].

Рис. 10. Прорисовка изображения на сосуде культуры чиму. Сцена расправы над птицами. Долина Моче (Baessler A. Altperuanische Kunst. В.— Lpz., 1902—1903, В. I—IV, fig. 60)

Миф о женихе-птице распространен едва ли не по всему миру, одна­ко в Южной и Центральной Америке он, во-первых, отличается специфическими особенностями (что видно из сопоставления изложенных текстов), а, во-вторых, его ареал хотя и велик, но достаточно ограничен (в Южной Америке — только ее северо-западные районы). Это позволя­ет предполагать, что в пределах данного ареала сюжет имеет единое происхождение (из чего, естественно, не следует этническое родство соответствующих племен), а те общие черты, которые есть в разных версиях, могут быть использованы для реконструкции перуанского текста.

Во всех отмеченных случаях жених-птица — солнечный или по край­ней мере небесный герой, победитель демонических «хозяев» (первона­чальных владельцев культурных растений, повелителей стихий и т. п.). Это представитель младшего поколения божеств, противопоставленный старшим персонажам. Вероятно, не будет ошибкой распространить те же черты и на персонажей чиму, а также на мочикского героя-морепла­вателя (предшественника одного из героев более антропоморфной близнечной пары). Образ последнего в искусстве (ореол из лучей-палиц) вполне тому соответствует.

Подведем итог. Широта распространения мифа об орнитоморфном герое на северо-западе Южной Америки делает вероятным и знакомство с ним мочика. Тем не менее соответствующая изобразительная тради­ция чиму не имеет оснований в мочикской иконографии. Налицо лишь достаточно общее сходство отдельных мотивов, связанных у мочика с различными сюжетами, предполагать синтез которых в чиму ничто нас не заставляет. Так, если антропоморфизированные бакланы мочика имеют отношение к мореплаванию, то мотив священного брака, столь важный в реконструируемом мифе чиму, в культуре мочика отражен в совершенно ином контексте (героем является упоминавшийся выше персонаж «А», человек-ягуар). Таким образом, если изображения море­плавателей доказывают сохранение в идеологии чиму мочикской тради­ции, то образы божеств-птиц свидетельствуют о разрыве с ней.

Перейдем теперь к другому иконографическому сюжету. Сосуд эпо­хи чиму изображает храм на вершине пирамиды[34] (рис. 10). Внутри здания сидит, скрестив ноги, человек в роскошном головном уборе со свешивающимися с него лентами. Явных мифических признаков персонаж не имеет, но позой и облачением напоминает одно из мочикских божеств («С» — по нашей классификации), часто восседающее в пещере или под навесом храма[35]. Для нас, однако, интересен не столько этот бог или жрец, сколько фигуры по периметру кубического тулова сосуда, изображающего платформу, на которой возвышается храм.

Рис.11. Роспись на сосуде культуры мочика, поздний этап (фрагмент). Сцена расправы над птицами (человек-палица, ведущий птиц-пленников, присутствует не во всех сценах данной серии и не имеет гомологичной фигуры на сосуде чиму; ср. рис. 9) (Donnan С. В., McClelland D. The Burial Theme in Moche Iconography.— Studies in Pre-Columbian Art and Archaeology, Dumbarton Oaks, 1979, № 21, fig. 7)

На передней стенке в центре показана птица, распластанная на двух вертикальных кольях. Справа и слева от нее — два антропоморфных существа с головными уборами в виде фигур птиц. На каждой из бо­ковых сторон тулова сосуда тоже изображены по две птицы. Они ли­шены антропоморфных черт (если не считать напоминающих человече­ские ноги, но художники чиму птиц так изображали всегда) и вряд ли имеют что-либо общее с той парой мифологических пернатых в полу­лунных головных уборах, о которых шла речь выше.

Прорисовка изображения на данном сосуде была опубликована еще в начале XX в., а его фотография — в 30-х годах, но до самого послед­него времени попытки истолковать сцену не могли быть предприняты ввиду отсутствия для нее каких-либо аналогий. Однако несколько лет назад К. Доннаном была обнаружена группа позднемочикских роспи­сей, до этого ни разу не публиковавшихся и не упоминавшихся в лите­ратуре[36]. Речь идет о композиции из нескольких частей, главный сюжет которой — похороны мифологического персонажа. Прочие сцены на той же росписи рассказывают о событиях, вероятно предшествующих опус­канию тела в могилу (рис. 11)[37]. Мы видим лежащее женское божество, терзаемое стервятниками. Следующий эпизод — видимо, месть двух мифологических персонажей птицам за их глумление над трупом. Те самые стервятники, которые клевали тело, изображены теперь в качест­ве связанных пленников, один же из них привязан к паре врытых в землю столбов. Подобный род казни описан хронистами у некоторых южноамериканских индейцев[38]. На мочикских изображениях пленник с содранной на спине или на лице кожей показан привязанным к деревян­ной раме перед входом в храм[39]. На интересующей нас росписи есть также храм на вершине пирамиды, в котором сидит божество (на рис. 11 не показан). На сосуде чиму изображения храма и распятой пти­цы также сочетаются, что вряд ли случайно.

Персонажи, творящие суд и расправу над птицами,— важнейшие герои мочикских мифов. Это уже известные нам антропоморфный (но имеющий и черты ягуара) победитель чудовищ (божество «А») и его постоянный спутник — человек-игуана[40].

Нет никакого сомнения, что рельеф на сосуде чиму передает ту же в основе сцену, что и мочикские росписи, хотя позднее изображение более схематично и понятно только по аналогии с ранним. Пожалуй, единственное существенное отличие рельефа чиму от мочикской роспи­си — идентичность трактовки на нем обеих главных фигур. Мочикские же персонажи-мстители внешне различаются как наличием у одного из них (игуаны) большего количества зооморфных черт, так и неодина­ковыми головными уборами. Если у игуаны убор всегда украшен изобра­жением птицы, то у антропоморфного божества — фигурой хищника из семейства кошачьих.

Данное отличие, однако, не может поколебать вывод о мочикских росписях как прототипе рельефа чиму. Оно лишь свидетельствует об искажении или забвении первоначального смысла сюжета в позднее время[41]. Как и в случае со сценами мифической рыбной ловли, изобра­жение на сосуде чиму восходит не к мочикским росписям вообще, а к тем, которые датируются заключительным этапом этой культуры. Это важный аргумент в пользу генетических связей. В противоположность тому, выявленные другими авторами «архаизирующие» изображения чиму довольно точно воспроизводят сцены на мочикских сосудах более раннего времени, что исключает возможность прямой преемственности. Последний сюжет, который нам хотелось бы рассмотреть, связан с изображением персонажа, ведомого под руки двумя другими[42]. На трех из четырех известных нам соответствующих рельефов на сосудах чиму персонаж в центре не имеет мифических черт, но в одной сцене вокруг пояса у него повязана змея (рис. 12). Под правую руку божество под­держивает игуана, под левую — в одном случае птица (стервятник? см. рис. 13) и в двух — человек в головном уборе с полумесяцем (подобным образом наряженный персонаж в искусстве чиму встречается часто и, видимо, является важным божеством). На четвертом рельефе боковые фигуры схематичны и плохо различимы. На двух рельефах сцену снизу окаймляет ряд ступенчатых выступов (рис. 12, 13). Они редки на изо­бражениях чиму, но чрезвычайно характерны для позднемочикской иконографии.

Опубликованные односюжетные изображения мочика отличаются от рельефа чиму многими особенностями, но в данном случае это обстоятельство можно считать аргумен­том в пользу преемственности. Дело в том, что все известные мне соответствующие мочикские сосуды относятся к среднему эта­пу этой культуры, а не к заклю­чительному. Поэтому между изображениями мочика и чиму должно быть много промежуточ­ных звеньев, пока не найденных. Если бы рельефы двух культур были более похожи, гипотеза о копировании в чиму древних образцов оказалась бы правдопо­добнее предположения о посте­пенной эволюции сюжета.

Рис. 12. Рельеф на сосуде, изображающий двух персонажей, ведущих третьего. Культура ламбайеке-чиму. Происхождение неизвестно (Kutscher G. Nordperuanische Ke-ramik. Monumenta americana. В., 1954, В. 1, Taf. 76-c)

Центральный персонаж у мо­чика— то самое божество («А»), которое вместе с игуаной казнит стервятников. Однако в данных сценах птицы (стервятники, а иногда, возможно, бакланы) не враждеб­ны ему явно, а поддерживают божество под руки (рис. 14)[43]. Замену на рельефе чиму -одной из птиц игуаной легко понять, так как этот персонаж— постоянный спутник и помощник божества «А». Появление персонажа в полулунном уборе пока загадочно[44]. У центрального божества (ведомого под руки) на мочикских изображениях от пояса отходят змеи. Это аргумент в пользу его идентичности с персонажем чиму, пояс которого также перевит змеей.

Рис. 13. Рельеф на сосуде, изображающий двух персонажей, ведущих третьего. Культура ламбайеке-чиму. Долина Пакасмайо (Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 352)

Попытка понять смысл данного сюжета в мочикском искусстве была предпринята американской исследовательницей Э. Бенсон[45]. Посколь­ку на сосуде подобная сцена бывает включена в серию других, изображающих поединки божества с де­монами, эти сцены, по ее мнению, взаимосвязаны, и птицы в этом случае выносят мифического ге­роя с поля битвы.

Рис. 14. Божество, ведомое двумя стервятниками. Рельеф на сосуде среднего периода культуры мочика. Долина Санты (Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 160)

В устной индейской традиции известны два текста, которые могли бы послужить основой для реконструкции смысла изображе­нии мочика и чиму. В одном из текстов, записанных К. Т. Пройссом в начале нашего века от жрецов коги (мифы этого колумбийского племени упоми­нались выше), рассказывается, как герой Ниуалуэ поднялся на небо к «отцу птиц». Вместе с «солнечными воронами» он стал спускаться на поля собирать фа­соль. Однако Ниуалуэ работал плохо, а потом не смог или не захотел вернуться на небо. Тогда по при­казу отца птиц два ворона взяли его по бокам, а третий поддерживал снизу, и так они подняли его назад на небо.

Второй текст происходит с самого северного побережья, но, к сожа­лению, дошел до нас фрагментарно. Антонио де ла Каланча в начале XVII в. сообщает, что индейцы побережья в трех звездах Пояса Ориона видели преступника, ведомого на расправу двумя звездами — посланца­ми бога Луны; четыре звезды пониже — это стервятники, которые ста­нут клевать его тело[46].

Несмотря на очевидные различия между обоими текстами, в них есть и общие элементы (небесное божество, отправляющее посланцев привести героя, нарушающего какие-то правила; упоминание стервятников). Возможно, что мифологема была широко распространена на северо-западе Южной Америки, и в таком случае связь с ней древних изображений вероятна.

Рельефы на данный сюжет стилистически следует отнести к раннему периоду существования культуры чиму, скорее даже не к собственно чиму, а к поздней культуре ламбайеке. Лишь одно из четырех изобра­жений нанесено на сосуде со стремевидной ручкой — форме, возрождаю­щейся на северном побережье довольно поздно, после почти полного исчезновения в конце I тыс. н. э. Именно этот рельеф самый схематич­ный.

Итак, на примере трех серий изображений на мифологические темы (божества-мореплаватели, расправа над стервятниками, персонаж, ведомый под руки двумя другими), особенно двух первых, мы убедились, что между цивилизациями мочика и чиму в значительной мере сущест­вовала прямая преемственность в области государственной религии и жреческого, элитарного искусства, а не только в сфере «народной традиции» (знахарство и пр.)[47]. То, что речь идет о высших, государственных формах идеологии, доказывает характер сравниваемых памятников. В поздней культуре мочика это росписи на сосудах, отделка каждого из которых требовала много времени, предельного технического совершен­ства и скрупулезного знания мифологической традиции. Вряд ли следует сомневаться в том, что эти сосуды изготовлялись в особых мастер­ских под наблюдением жрецов и клались в могилы высокопоставленных персонажей (каких именно, мы не знаем, так как предметы извлечены из земли грабителями). В культуре чиму материал, выбранный для нанесения изображения, говорит сам за себя: золотая корона предназ­началась, конечно же, не простолюдину. Сосуды чиму с рельефным де­кором, хотя и уступающие по великолепию отделки мочикским, тоже относятся к категории парадной, а не бытовой керамики.

Полученные выводы позволяют с большим основанием, чем прежде, переносить данные о разного рода политических, социальных и экономи­ческих институтах эпохи чиму на позднемочикскую (но пока не более раннюю) эпоху и наоборот. Разумеется, такой перенос практиковался исследователями с самого начала изучения культур северного побе­режья, но вопрос о правомочности подобной интерполяции часто даже не ставился.

Центром мочикской культуры была долина Моче, и в ней же находи­лась столица государства Чимор. Весьма вероятно, однако, что важную роль в передаче традиции сыграли более северные долины (Пакасмайо, Ламбайеке и др.), значение которых резко выросло в конце существова­ния цивилизации мочика. Из привлекавшихся нами к рассмотрению предметов чиму (и ламбайеке-чиму) происхождение в источниках ука­зано лишь для трех (не считая тканей из Пачакамака): одна вещь най­дена в Пакасмайо, одна в Ламбайеке и одна в Моче (сосуд со сценой расправы над птицами).

Однако наряду со сходством между иконографическими традициями мочика и чиму есть и различия. Главное не в том, что очень многие мочикские сюжеты не имеют в чиму продолжения. Это можно объяснить просто обеднением иконографии, вызванным самыми различными при­чинами. Более значимо появление в изобразительном искусстве чиму новых тем, примером чего являются образы орнитоморфных героев и связанные с ними сюжеты (брак с богиней и — пока сугубо предположи­тельно— ритуальное добывание огня). Среди других сюжетов, харак­терных для позднего искусства северного и тесно связанного с ним в эту эпоху центрального побережья (рисунки на тканях из Анкона и Пача­камака), не имеющих аналогий в мочика, назовем следующие: 1) муж­чина и женщина, плывущие в лодке, которую иногда поддерживает огромная рыба (этот сюжет мы упоминали); 2) поле, на котором растут гигантские кукуруза и клубнеплоды, а между растениями крошечные человечки охотятся на птиц (не ясно, идет ли речь о нарушении пер­спективы или подразумеваются растения действительно необычных раз­меров); 3) ряд сложных сцен на тканях, которые пока не расшифровы­ваются; 4) образы ряда божеств.

Не исключено, конечно, что ранние прототипы для некоторых сюже­тов просто не угаданы ввиду каких-нибудь маловажных по существу, но бросающихся в глаза внешних различий (как в случае с мореплава­телями). Возможно также, что отыщется связь иконографии чиму с искусством мочика не только через культуру ламбайеке, сформировав­шуюся к северу от долины Моче, но и через художественный стиль касма, продолжавший в конце I тыс. н. э. мочикские традиции к югу от этой долины[48]. Тем не менее ясно, что в иконографии (а значит, и в идеологии) чиму есть немочикский субстрат, происхождение которого еще предстоит выяснить.

[1] Menzel D. The Archaeology of Ancient Peru and the Work of Max Uhle. Berkeley, 1977, p. 88.

[2] Berezkin Yu. La tradiciqn mochica у las cultures del Peru (siglos IX—XIII). Ame­rica Latina: estudios de cientfficos sovieticos. M., 1978, p. 177; Burger R. L. The Moche Sources of Archaism in Chimu Ceramics.— Nawpa Pacha, Berkeley, 1976, № 14, p. 95—114.

[3] Baessler A. Altperuanische Kunst. В.— Lpz, 1902—1903, B. I—IV, Taf. 66.

[4] Uhle M. Die alten Kulturen Perus. В., 1935, S. 43.

[5] Fuhrmann E. Reich der Inka. Hagen, 1922, Bild 7; Hoyt M. A., Moseley M. E. The Burr Frieze; a Rediscovery at Chan Chan.—Nawpa Pacha, 1970, № 7/8, pi. 26.

[6] Baessler A. Op. cit., fig. 271. Возможные аналогии данному мотиву были рассмотрены К. Леви-Строссом, см.: Levi-Sirauss С. Le serpent au corps rempli de poissons.— 28 Congres International des Americanistes (далее—ICA). P., 1948, p. 633—636.

[7] Bennett W. C. Archaeology of the North Coast of Peru.— American Museum of Natural History. Anthropological Papers, 1939, v. 37, pt 1, fig. 19 g; Schmidt M. Kunst und Kultur von Peru. В., 1929, S. 217, Abb. 3.

[8] Schmidt M. Op. cit., S. 495; Tushingham A. D., Franklin U. M., Toogood C. Studies in Ancient Peruvian Art. Toronto, 1979, pi. 23.

[9] Antze G. Metallarbeiten aus dem nordlichen Peru.— Mitteilungen aus dem Museum fur Volkerkunde in Hamburg. 1930, B. 15, Abb. 1; Arte antiguo del Peru.—Revista del Museo National (далее —RMN), 1933, t. 2, № 2, lam. VII, p. 180; Moseley M. E., Mackey G. J. Chan Chan, Peru’s Ancient City of Kings.— National Geographic, 1973, v. 143, № 3, p. 322; Mujica Gallo M. Gold in Peru. Braunschweig, 1959, Taf. L.; Tushingham A. D., Franklin U. M., Toogood C. Op. cit, pi. 23.

[10] Schmidt M. Ober altperuanische Gewebe mit szenenhaften Darstellungen.— Baessler-Archiv, 1911, B. 1, Fig. 6, 17, 19—22, 27; Idem. Kunst und Kultur, S. 475, Abb. 2, 495, 496, 500, 514.

[11] Keatinge R. W. The Pacatnamu Textiles.—Archaeology, 1978, v. 31, № 2, p. 30—41.

[12] Moseley M. E., Mackey G. J. Op. cit., p. 330—331, верхи.

[13] Kolala A. L. Chronology and Settlement Growth at Chan Chan.— In: Chan Chan: Andean Desert City/Ed. Day K. and Moseley M. Albuquerque, 1982, p. 67—85. Позже Веларде были построены только три сьюдаделы: Банделье, Чуди и Риверо. Так как каждая из них, по всей вероятности, предназначалась для нового царя, всходившего на трон Чимор, а инки разгромили это государство в конце третьей четверти XIV в., то, принимая среднюю длительность правления одного династа за 25 лет, мы можем с достаточной уверенностью датировать комплекс Веларде последней четвертью XIV в.

[14] Hoyt M. A., Moseley M. E. Op. cit., p. 41—58.

[15] Doering И. U. Altperuanische Kunst. В., 1936, Farbtaf. X; Katz F. The Ancient American Civilizations. L., 1972, fig. 59; Schmidt M. Kunst und Kultur, S. 512, Abb. 1.

[16] Arte Antiguo, p. 180; Antze G. Op. cit., Taf. 5—28, Abb. 16, 21, 63, 71; Baessler A. Altperuanische Metallgerate. В., 1906, Fig. 369; Doering H. U. Kunst im Reiche der Inca. Tubingen, 1952, Abb. 229, лев. верхи.; Velez Lopez L. R. El arte orfebre entre los chimus 6 iungas del antiguo Peru.— 21 ICA, Proc., 1 part, The Hague, 1924, pi. 1, прав, центр.

[17] Lehmann W., Doering H. U. Kunstgeschichte des alten Peru. Zurich, 1924, Taf. 47; Schmidt M. Kunst und Kultur, S. 423, Abb. 3.

[18] Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 251.

[19] Березкин Ю. Е. Морские плавания в мифах мочика (Перу).— Страны и народы Востока, 1979, в. 20, с. 162—171.

[20] О божествах пантеона мочика см. Березкин Ю. Е. Идентификация трех антропоморфных мифологических персонажей на изображениях мочика (Перу).— В кн.: Проблемы истории и этнографии Америки, М.: Наука, 1979, с. 142—155; Berezkin Yu. E. An Identification of Anthropomorphic Mythological Personages in Moche Representati­ons.— Nawpa Pacha, 1981, № 18 (1980), p. 1—26.

[21] Anton F. Alt-Peru und seine Kunst. Lpz., 1972, Taf. 143—144; Doering H. U. Altperuanische Gefassmalereien, II. Marburg, 1926, Taf. Xllb.

[22] Benson Е. P. The Mochica, a Culture of Peru. N. Y.:—Wash., 1972, fig. 4-4; Kut-scher G. Chimu; eine altindianische Hochkultur. В., 1950, Abb. 69; Doering H. U. Altperuanische Gefassmalereien, II, Taf. XIla.

[23] Anton F. Op. cit., Taf. 144; Bankes G. Moche Pottery from Peru. Oxford, 1980, p. 36—37; Donnan C. B. Moche Art of Peru. Los Angeles. 1978, fig. 162; Kutscher G. Nordperuanische Keramik. Monumenta americana. В., 1954, В. 1, fig. 66-b; Horkheimer H. Nahrung und Nahrungsgewinnung im vorspanischen Peru. В., 1960, Abb. 3; Willey G. R. An Introduction to American Archaeology. V. 2 — South America. Englewood Cliffs, 1971, fig. 3-68.

[24] С каждой стороны сосуда — фигура птицы, посредине (на горле) обычно голова антропоморфного божества (Baessler A. Altperuanische Kunst, Taf. 131 —134, 147; Schmidt M. Kunst und Kultur, S. 281—284).

[25] Березкин Ю. Е. Сосуд из перуанской коллекции МАЭ.— Сборник Музея антропологии и этнографии. Л., 1980, в. 35, с. 183—187.

[26] Avila F. de. Dioses у hombres de Huarochiri. Lima, 1966, p. 23.

[27] Arguedas J. M., Izquierdo Rios R. F. Mitos, leyendas у cuentos peruanos. Lima, 1947, p. 41—42.

[28] Курака — представитель местной знати в эпоху инков.

[29] Preuss К. Т. Forschungreise zu den Kagaba. Modling bei Wien, 1926, S. 204—211. Несколько иной вариант текста на подобный сюжет у коги был записан позднее Г. Рейхель-Долматовым (Uscategui Mendosa N. Contribucion al estudio de la masticacion de las hojas de coca.— Revista Colombiana de Antropologia, 1954, v. 3, p. 226—227).

[30] K,och-Grunberg T. Zwei Jahre unter den Indianer. Stuttgart, 1909—1910, B. 2, S. 159—160.

[31] Boglar L. Cuentos у mitos de los Piaroa.—Montalban, 1977, № 6, p. 268—269.

[32] Gordon G. B. Guatemala Myths.— The Museum Journal/Univ. Museum, Philadel­phia, 1915, v. 6, № 3, p. 120—121; Thompson J. E. S. Ethnology of the Mayas of Sou­thern and Central British Honduras.— Field Museum of Natural History, Anthropol. Se­ries, 1930, Publ. 274, v. 17, № 2, p. 126—129; Idem. Historia у religion de los Mayas. Me­xico, 1977, p. 435—438.

[33] Law H. W. Tamakasti: a Gulf Nahnatl text.—Tlalocan, 1957, v. 3, № 4, p. 344 (прим. 1), 345—355.

[34] Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 60; Doering H. U. Altperuanische Hauspfosten und eine nielanesische Parallele.— Baessler-Archiv, 1936, B. 19, H. 1—2, Abb. 11.

[35] Березкин Ю. Е. Идентификация…, с. 147—149; его же. Божество—покровитель земледелия на изображениях мочика (Перу).— Сборник Музея антропологии и этнографии. Л., 1981, в. 37, с. 35—53.

[36] Единственное исключение — опубликованный в начале 70-х годов фрагмент схо­жей росписи, который не позволял, однако, судить о содержании композиции в целом. См.: Hebert-Stevens F. L’art ancien de I’Amerique du Sud. P., 1972, fig. 47.

[37] Donnan C. B, Moche Art of Peru, fig. 143; Donnan С. В., McClelland D. The Bu­rial Theme in Moche Iconography.— Studies in Pre-Columbian Art and Archaeology, Dumbarton Oaks, 1979, № 21. Интерпретация сцены была предложена мной в статье: Berezkin Yu. E. An Identification…, p. 14—15.

[38] Simon P. Noticias historiales de las conquistas de Ticrra Firme en las Indias Occidentales. Bogota, 1882—1892, t. 1, p. 190—191, t. 2, 5 npticia, cap. X, p. 364.

[39] Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 47; Donnan С. В. Moche art, fig. 137, 148; Larco Hoyle R. Los Mochicas. Lima, 1939, t. 2, fig. 216.

[40] Berezkin Yu. E. An Identification…, p. 2—7.

[41] Заметим также, что, судя по фотографии, рельеф на сосуде чиму в том месте, где показан убор одного из персонажей, поврежден, прорисовка же может воспроиз­водить детали неверно. Персонаж, у которого убор поврежден, по размеру больше своего спутника, что соответствует относительным размерам божества «А» и игуаны на мочикских изображениях.

[42] Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 352; Kutscher G. Nordperuanische Keramik, fig. 76-c; Testimonianze d’arte delle culture peruviane primitive. Milano, 1974, fig. 107, 115.

[43] Baessler A. Altperuanische Kunst, fig. 353, 354; Benson E. P. The Mochica…, fig. 2 — 8; Imbelloni J. L’antico Peru. — In: Le Razze e i Popoli della Terra/Ed. Biasutti R. Torino, 1957, v. IV, fig. 428; Seler E. Peruanische Alterthiimer. В., 1893, Taf. 16—7; Valcdrcel L. E. Dioses, hombres у bestias. — Cuadernos de arte antiguo del Peru. Lima, 1937, № 5, fig. 4; Wassermann B. J. Ceramicas del antiguo Peru de la coleccion Wassermann — San Bias. Buenos Aires, fig. 527—529. Есть также мочикский сосуд, где вместо одной из птиц божество поддерживает человек (Donnan С. В. Moche Art of Peru, fig. 154).

[44] Сбоку от тела этого персонажа отходит трапециевидный выступ, по-видимому, деталь костюма. Однако у фигуры птицы на другом рельефе похожий выступ обозначает крыло. Случайное ли это совпадение или указание на эволюцию птицы в антро­поморфное божество?

[45] Benson E. P. The Mochica…, p. 32.

[46] Catancha de la A. Coronica moralizada del orden de San Agustin en el Peru, con sucesos egenplares en esta monarquia. Barcelona, 1638, lib. 3, cap. 2, p. 553.

[47] См. Sharon D., Donnan С. В. Shamanism in Moche Iconography. Los Angeles, 1974. См. также и другие работы тех же авторов.

[48] Beriozkin У и. Е. La tradition mochica…, p. 180—184.

Автор – Ю. E. Березкин

Материал прислал – Halgar Fenrirsson, http://annals.xlegio.ru

Источник – Сов. этнография N 2. – с. 50-66, 1984 г. статья

Источник: www.indiansworld.org

В. Кузьмищев Царство сынов Солнца

Редактор Антонюк Л.

Художник Жутовский Б.

Художественный редактор Неволин В.

Технический редактор Носова Н.

Корректоры Трибунская Г., Василёва Г.

ББК 63.3(0)4

К89

Об авторе

Читателю “Эврики” знакомо имя Владимира Александровича Кузьмищева по книге “Тайна жрецов майя”. Уже более трех десятилетий занимается он изучением стран Латинской Америки, регулярно пишет о них, выступает в качестве переводчика латиноамериканской литературы. Его перевод “История государства инков” выдающегося писателя и мыслителя XVI-XVII веков Инки Гарсиласо де ла Вега получил в 1975 году на ВДНХ диплом Почета.

Много лет Владимир Александрович проработал в Союзе советских обществ дружбы, а с 1966 года возглавляет сектор культуры Института Латинской Америки Академии наук СССР.

Книга “Царство сынов Солнца” – результат многолетних исследований цивилизации инков. Автор сумел по-новому увидеть и понять многое в истории их гигантского государства. Книга дает ответ на ряд принципиально важных вопросов, порожденных необычностью созданного инками общества, уничтоженного в пору расцвета европейскими завоевателями.

Рассказ первый: Золото на дрова

Воин инков. Рисунок из хроники Гуамана Помы

– Золотой?

– Ну не совсем. Там много и серебра.

– И деревья, и птицы, и трава, и эти их овцы с длинной шеей?

– И деревья, и птицы, и трава, и овцы, и даже букашки… Как та, что ползет сейчас по твоему рваному кафтану. А у стены лежали сложенные горкой дрова, золотые…

– Зачем дрова? Тут такая жара, что и без дров сваришься…

– Не себя же – пищу варить. На солнце ее не приготовишь.

– И то правда.

Окружавшие Алонсо де Молину товарищи как-то сразу притихли.

– Такое полено и вдвоем не подымешь, – деловито заметил королевский казначей, в обязанности которого входило изымать из добычи конкистадоров королевскую пятину. Он-то знал, сколько весит золото, и уже успел прикинуть вес полена.

– Капитан, а может, Алонсо там опоили чем-то? Может, ему все привиделось и он морочит нам голову?..

Вздох облегчения прокатился по толпе.

Алонсо смолчал. Он только качнул головой. Он видел золотой сад, он шел между золотыми деревьями и кустами рядом с золотыми ламами, е сидящими на ветвях птицами из золота и серебра. Ему даже казалось, что при его приближении они обязательно вспорхнут. Больше всего его поразили змеи, ящерицы и жабы – этакая мразь, а тоже золотая! Чтобы не раздражать товарищей, он не стал говорить о них.

– Послушай, Франсиско, пошли кого-нибудь еще. Мы не верим Молине, не можем поверить…

Франсиско Писарро верил Молине. Он не мог ему не верить после страшного сентября 1527 года, проведенного на острове Гальо. Они вместе терпели тогда одну неудачу за другой. Они вместе умирали на проклятом богом острове, умирали от голода, болезней, непосильного труда и страшной жары, от которой негде было укрыться. Вглядываясь воспаленными глазами в бездушную морскую равнину, много дней ждали они спасительную подмогу.

И дождались. Но не подмогу, а… губернаторского инспектора Тафура. Удар был жестоким: губернатор Педро де лос Риос приказал вернуть экспедицию Писарро в Панаму.

Дело в том, что в Панаме уже давно никто не верил в конкисту лежавших на юге земель, которую предпринял триумвират во главе с Франсиско Писарро. Конечно, земли там, на юге, были, но вот уже целых три года Писарро и его люди безуспешно бороздили воды Моря-Юга в поисках индейского царства, более богатого, нежели Мексика. Слухи о нем, ходившие среди испанцев, ничем не подтверждались.

Писарро был участником экспедиции Васко Нуньеса де Бальбоа, когда испанцы впервые пересекли Панамский перешеек и вышли на побережье Тихого океана, который назвали Морем-Юга. Это случилось в 1513 году. Предпринятые ими рекогносцировочные походы вначале ничего не дали. Только несколько лет спустя, когда Кортес захватил Теночтитлан и разгромил ацтеков, в Панаме поползли слухи о южном царстве индейцев, превосходившем своими богатствами Мексику.

Первым из испанцев, действительно что-то прослышавшим о нем, был солдат Андогойя. Но он потерял здоровье в походах и по совету своего командира Педрариаса Давиды уступил право первооткрывателя Франсиско Писарро. Неизвестно, что именно знал или что рассказал Андогойя, но только с того самого дня Писарро ни разу не усомнился в существовании на юге индейского царства. Верили в него и два других члена триумвирата: профессор теологии Фернандо де Люке, принявший обязанности “коммерческого директора” конкисты, и мало кому известный Диего де Альмагро, обеспечивавший экспедиционеров всем необходимым. Точнее, тем, что ему удавалось раздобыть на собранные Люке деньги.

Снарядив очередной корабль, Альмагро вместе с завербованными им новыми экспедиционерами отправлялся на поиски плававшего где-то на юге Писарро. В одном из таких поисков в стычке с индейцами Альмагро потерял глаз.

Дела у членов триумвирата шли откровенно плохо. Люке, задолжавшего чуть ли не всей Панаме, уже давно прозвали Локо, то есть Безумцем. Хуже было с Писарро и Альмагро – им также дали новые имена, но не по созвучию с их собственными. Их открыто называли Мясником и Заготовителем, ибо экспедиции пожирали не только деньги, но и человеческие жизни, а в Новом Свете испанские солдаты были слишком дорогим “товаром”.

Испанцы гибли, а добычи не было. Так длилось целых три года. Вот почему на остров Гальо вместо очередной партии солдат, “заготовленных” Альмагро, и провианта прибыл Тафур со строжайшим приказом вернуть экспедицию в Панаму. В Панаме говорили, что распоряжение губернатора последовало после того, как его супруга обнаружила в одном из присланных ей подарков записку со следующим четверостишием:

 Губернатор, взгляни ненароком, 

 Чтобы взгляд твой сюда проник: 

 Заготовщик у вас под боком, 

 С нами здесь остался Мясник. 

Тафур был убежден, что стоявшая перед ним толпа изможденных оборванцев, лишь начищенным до блеска оружием напоминавшая о том, кем были и зачем пришли сюда эти люди, по одному его слову сразу же бросится к спасительным кораблям. Но инспектор ошибался: люди молча выслушали приказ о возвращении в Панаму и так же молча, словно по команде, повернулись к своему предводителю. Они хотели услышать его решение.

Острием своего меча прямо на прибрежном песке Писарро провел глубокую черту. Металл зазвучал в его хриплом голосе:

– Выбирайте, сеньоры. Черта означает труд, голод, жажду, усталость, раны, болезни и все другие опасности и невзгоды, вплоть до потери жизни. Они ждут нас в этой конкисте. Те, у кого хватит духа пройти через них и победить в столь героическом деле, пусть перейдут черту в знак подтверждения и согласия быть мне верными товарищами. Те же, кто не чувствует себя достойным столь – великого подвига, пусть вернутся в Панаму. Ибо я не хочу никого принуждать силой…

Писарро хорошо помнил, как Молина без колебания переступил ту черту. Он переступил ее как верный товарищ. Ведь тогда он не знал, что становится, одним из “тринадцати, овеянных славой”. Вот почему Писарро не мог не верить ему…

Здесь мы сделаем небольшое отступление, ибо необходимо предупредить читателя о том, что нет никаких гарантий подлинности приведенного выше разговора между Молиной и остальными участниками экспедиции Писарро, ибо они плод авторской фантазии. Текст речи предводителя испанских конкистадоров взят нами из “Всеобщей истории Перу” выдающегося хрониста Инки Гарсиласо де ла Вега, но и он вызывает сомнения, ибо Писарро, как нам представляется, в тот решающий для него момент должен был произнести совсем другие слова. Попытаемся объяснить почему.

Положение конкистадоров на острове Гальо было действительно катастрофическим. Давно кончился провиант. Не имея никакого представления об окружающем их животном мире, испанцы должны были проверять на себе самих “степень съедобности” той живности, которую им удавалось добыть в море (моллюски, ракообразные, реже рыба) и на суше (главным образом змеи). При этом принцип аналогии, как сразу же убедились испанцы, был полностью непригоден. Приведем только один пример, подтверждающий сказанное: по-испански ананас называется “пинья”, то есть “еловая шишка”. В данном случае имело место приятное заблуждение, но подобные ошибки вполне могли привести и не раз приводили к самым печальным последствиям, включая смертельный исход.

Мы не располагаем точными данными о численном составе отряда Писарро в момент прибытия инспектора Тафура. В любом случае там находилось несколько десятков, а скорее более сотни человек. Когда Тафур покинул остров, с Писарро осталось, по разным источникам, от 13 до 17 конкистадоров, включая самого предводителя. Если мы вспомним, что Тафур был послан прекратить конкисту в связи с поступившей в Панаму жалобой (ее авторство приписывается матросу по имени Сарабия), то намеченная в речи Писарро программа “героических деяний” и особенно утверждение о том, что ему чужд метод насилия, не слишком вяжутся с реальными фактами. Ибо в отряде скорее всего имел место бунт. Он был не первым и не последним. Кстати, в подобных бунтах испанцев погибло значительно больше, нежели в сражениях с индейцами.

Далее. Испанцы пришли в Новый Свет не для того, чтобы прославить себя героическими подвигами. Они искали золото – самый быстрый, самый легкий и самый надежный путь обогащения, по тогдашним понятиям. Вот почему, проведя мечом свою знаменитую черту, Писарро должен был убедить своих товарищей, что готов пойти на смерть не ради почестей и сомнительной славы, а ради личного обогащения, ибо даже самые громкие титулы и имена сами по себе не спасали от нищеты и разорения в условиях тогдашней Испании. За чертой, пусть пока еще не очень четко, но все же проступали очертания сказочного богатого индейского царства. Их мог увидеть каждый, для этого нужно было лишь очень сильно захотеть их увидеть.

Тринадцать – будем придерживаться этой цифры – решили пойти на риск. То были действительно отчаянно храбрые люди. Жаль, что им пришлось растрачивать свою храбрость на дело, никак не украсившее, хотя и обессмертившее, их имена…

…Писарро просто не мог не доверять Молине, как и остальным перешагнувшим черту товарищам. Но он должен был успокоить своих людей. Кого послать? Там, на острове, первыми были Бартоломе Руис и грек Педро де Кандиа. Об этом знали все, и из них следовало выбирать.

– Пойдет Кандиа, – прозвучал приказ. – Бартоломе, ты наш главный лоцман, и мы не можем рисковать тобой, – как бы извиняясь перед своим товарищем, сказал Писарро. Гул одобрения подтвердил правильность его решения.

Наступили томительные часы ожидания, часы надежд, сомнений, страха и… воспоминаний. Писарро так и не узнал у своего компаньона, как ему удалось убедить губернатора Педро де лос Риоса разрешить продолжить конкисту. Тафур наверняка постарался нарисовать такую страшную картину, что даже бесчувственный буйвол зарыдал бы от жалости. Но Альмагро нашел какие-то нужные слова, и губернатор уступил.

Писарро не знал, что больше, чем слова Альмагро, на губернатора подействовал решительный отказ тринадцати вернуться в Панаму. Он понял, что заставить их выполнить приказ можно только силой, а это означало войну против тринадцати безумцев. Но для этого нужно было снаряжать экспедицию за счет казны (не на свои же деньги!), а потому ее никак не утаишь от королевского двора.

Он без труда представил себе, как доложат католическим королям эту удивительную новость: губернатор Панамы не просто запретил очередную конкисту, но и начал войну против славных сынов Испании, которые, не щадя жизни, на свои средства предприняли ее во славу королей и святой веры. Нетрудно предугадать, сколько золота потребовалось бы, чтобы разъяснить королевским чиновникам, что он, Педро де лос Риос, защищал интересы короны.

Но война против тринадцати таила в себе и другую опасность: посланные на подавление мятежа солдаты вполне могли перейти на сторону Писарро, ибо кто из испанцев не мечтал о новой и удачливой конкисте. А в случае удачи Писарро не преминул бы сам объявить Педро де лос Риоса бунтовщиком: подобное не раз случалось во время завоевания Нового Света.

В справедливости суждений губернатора убеждала шумевшая за окном дворца неспокойная, взвинченная ожиданием толпа завербованных Альмагро испанцев. Вот уже несколько дней полторы сотни вооруженных до зубов завоевателей всем своим видом, бряцанием оружия и не очень пристойными криками “уговаривали” губернатора отпустить их к Писарро. Их не пугали рассказы вернувшихся, Гораздо больше они боялись опоздать к дележу добычи, которая, правда, пока еще существовала только в их воспаленном воображении. Однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы заставить их, преодолев невероятные трудности и лишения, добраться до Панамы, чтобы уже здесь, в Новом Свете, завербоваться в отряд Альмагро.

И хотя никто из них ничего толком не знал, все считали себя лично оскорбленными и даже униженными из-за отказа губернатора дать согласие на конкисту. Им казалось: стоит лишь перемахнуть через борт уже ожидавших кораблей, чтобы сразу, словно по волшебству, сбылись все их надежды, но как раз именно этому и препятствовал Педро де лос Риос, С каждым днем обстановка накалялась все больше и больше. И, вняв рассудку, губернатор отпустил рвавшихся в бой конкистадоров.

Альмагро находит экспедицию Писарро уже не на острове Гальо, где нечем прокормиться, а на Горгоне – этот остров был намного крупнее. Тринадцать садятся на корабль и вместе с новыми экспедиционерами плывут дальше на юг. Примерно через месяц их корабли входят в огромную бухту. Это Тумбес (ныне Гуаякиль, территория современного Эквадора). У южного входа в бухту они видят настоящий город, первый индейский город в Южной Америке и первый город во владениях инков, о которых испанцы все еще ничего не знают.

Они не хотят верить своим глазам, как несколькими часами позже не захотят поверить своему первому послу. Они не знают, повторяем, ни об инках, ни о Куско, ни об огромной стране Тауантинсуйю, протянувшейся от Тумбеса на юг на целых пять тысяч километров.

В мареве тропической жары – город расположен на экваторе – мутнеют лишь неясные очертания городских сооружений. Со страхом и надеждой всматриваются испанцы в могучие громады пирамид, храмов и дворцов. Как примут их жители этого огромного, таинственного и потому скорее всего опасного города?..

Лодка с Молиной отделилась от флагманского корабля и двинулась мощными рывками прямо к центру толпы, вытянувшейся в сплошную линию. Живая полоска тел на мгновение замерла, чтобы затем сразу же раствориться в каменных громадах города. И только справа приближение лодки не вызвало никакого движения. На лодке заметили этот маневр и резко взяли вправо, справедливо решив, что к безлюдному берегу нет смысла причаливать. На корабле видели, как блеснули на солнце стальные доспехи Молины, как они на какое-то мгновение поднялись над остальными людьми на берегу – видимо, с лодки посла доставляли на руках, – чтобы тут же исчезнуть в серовато-буром пятне встречавших…

Молина вернулся часа через четыре. Его рассказ поразил испанцев. Когда же они узнали, что главный начальник, которого тут же окрестили “губернатором”, встретил Молину в золотом саду, никто не поверил случившемуся…

Теперь настала очередь грека Кандиа. Писарро отвел его в сторону, и они о чем-то тихо заговорили. Потом Писарро позвал Молину. Тот лишь кивал в знак согласия.

Педро де Кандиа уплыл в той же лодке к все еще видневшейся на берегу группе индейских начальников. Они сопровождали Молину до сада, но к губернатору Тумбеса его ввели другие.

Тишина воцарилась на кораблях. Все оставались на палубах и даже не прятались от нестерпимо обжигавших лучей солнца. С каждой минутой напряжение нарастало, Судорожно сжимались до боли в побелевших суставах иссушенные от непосильного ратного труда, покрытые ссадинами, рубцами и незаживающими ранами руки бывших пахарей и рыбаков, виноградарей и погонщиков скота, бездомных бродяг и разбойников-аристократов с больших и малых дорог Испании.

Уткнувшись лицом в связку толстых корабельных канатов, забылся в тяжелом полуденном сне Молина, Рядом с ним, присев на ступеньки лестницы, в тени капитанского мостика сидел Писарро. Он был спокоен. Он твердо знал, что наступил его час. Он верил Молине. Он не зря поверил Андогойе. Теперь он верил и своей звезде. Его мысли были заняты тем, что предпринять после возвращения грека. И вернется ли он? И вернется ли один?..

Время шло. Люди не выдерживали напряжения. Кто-то уже бился в судорогах. По знаку Писарро лоцман Руис, солдаты Рибера, Куэльяр, Перальта и проснувшийся Молина – все из числа тринадцати – морской водой, резким словом, ударом ножен приводили в чувства своих товарищей. Наконец жара стала спадать. И когда кроваво-красный солнечный диск коснулся морской глади, многоголосый вопль разорвал влажную духоту!

– Кандиа-а-а!..

– Он не один. С ним еще кто-то…

Внимательно всматривался в маленькую фигурку нового пассажира Писарро. Теперь он точно знал, что делать. Он знал, и это было самым главным…

Глава I. Дети Солнца спускаются на Землю

Поклонение солнцу. Рисунок из хроники Гуамана Помы

Европейские завоеватели, открывшие Новый Свет в конце XV века, искали золото. Как ни странно, но обе легенды о возникновении государства инков также связаны с золотом.

Конечно, до прибытия к берегам Америки испанские конкистадоры не были знакомы с легендами инков – сынов Солнца.

Достигнув дотоле неведомых заморских земель, первопроходцы сразу же решили, что это и есть Индия, коль скоро они именно ее искали. Отсюда та путаница с названиями, которая и сегодня нет-нет да и введет кого-нибудь в заблуждение. Например, слово “индейцы” означало не что иное, как “жители Индии”. Но ошибка великого Колумба – это он решил, что открыл западный путь в Индию, – все же была исправлена. Америку стали называть Новым Светом, а индейцы так и остались индейцами.

Вообще Европу трудно обвинить в излишней скромности не только в данном конкретном случае. Современная карта западного полушария пестрит подобными “открытиями” европейцев, искренне веривших в непогрешимость своих суждений и поступков. Например, даже сам предмет нашего интереса, а точнее его название, может подтвердить сказанное. Мы имеем в виду слово “перу”, которым сегодня именуется целая страна. До появления испанцев в Новом Свете этого слова вообще не существовало.

Хронист Инка Гареиласо де ла Вега, с которым читателю придется не один раз столкнуться на страницах этой книги, подробно рассказал в своих “Комментариях” об этимологии этого слова.

Плывя вдоль западного побережья Южной Америки, около устья одной из многочисленных рек испанцы устроили засаду и захватили в плен индейца. Поскольку сам “дикарь” их не интересовал, конкистадоры решили выяснить название страны, куда добрались на своих кораблях. Кое-как успокоив индейца, они задали ему свой вопрос… на испанском языке.

Испанцы не сомневались, что индеец понял их. И он действительно все понял, только по-своему. Поскольку для него в тот момент весь интерес сконцентрировался не на географических открытиях, а на собственной особе, которой, как он не без оснований полагал, угрожает опасность, индеец сразу же представился, назвав свое имя: “Беру”. Он также сказал “пелу”, разъяснив испанцам, что они схватили его на реке. Этой беседы оказалось достаточно, чтобы все встало на “свои места”: объединившись, слова “беру” и “пелу” в конечном итоге дали слово “перу”. Так испанцам удалось “выяснить” название страны, которую им предстояло открыть и завоевать. Впрочем, в жизни случилось наоборот – испанцы вначале завоевали и только затем выяснили, чем было царство сынов Солнца.

Таким образом, никакого “древнего Перу” не существовало. Вот почему. мы будем называть созданное инками государство словом “Тауантинсуйю”, что, строго говоря, также не совсем правильно, ибо “тауантинсуйю” не слово, а словосочетание, которое можно перевести с кечуа – языка инков – как “четыре стороны света”. (Более точный перевод этого словосочетания – “четыре соединенные воедино стороны света”, но мы будем пользоваться коротким вариантом перевода.) Сыны Солнца считали весь реально обозримый мир своим владением. Таков был размах и одновременно понимание инками стоявших перед ними задач…

К моменту появления испанцев никто в Тауантинсуйю не сомневался, что инки-правители прямые потомки Солнца и Луны, хотя не во всех легендах, больших и малых, важных и полузабытых, инки фигурируют именно в этом качестве. Однако появление на земле первого Инки Манко Капака и его сестры и супруги Мама Окльо почти неизменно привязано к конкретному географическому району, а именно к перуано-боливийскому высокогорью. Такое совпадение, как показывает опыт исторической науки, вряд ли следует считать случайным.

Вот почему достаточно убедительно выглядит предположение, что все легенды опирались на единый источник, а именно на факт исхода, с которого и начинается сохранившаяся в памяти людей легендарная история инков. Современные археологические исследования также говорят о том, что инки появились в долине Куско, где находится главный и наиболее высокоразвитый центр их цивилизации, не ранее XII века нашей эры, что превращает факт исхода в факт истории, а не легенды, ибо до появления в долине Куско инки должны были где-то находиться.

Сложнее обстоит дело с тем, как инки появились на нашей земле. Естественно, что речь идет о легендарном варианте этого “как”. Есть две главные легенды, разъясняющие столь важное событие в истории Тауантинсуйю. Странно, что их две, ибо всем ясно, что два разных толкования одного события порождают множество недоуменных вопросов, а инки, нужно сказать, во всем предпочитали точность, порядок и ясность. Отсюда напрашивается логичный вывод: поскольку одна легенда не могла не бытовать среди жителей царства сынов Солнца, то кому-то или зачем-то понадобилось извлечь на свет божий еще одну легенду. Нам кажется, что наш рассказ об инках в определенной мере послужит ответом на эти “кому-то” и “зачем-то”.

Теперь перейдем к самим легендам о происхождении инков и посмотрим, не стоят ли за ними реальные события.

Видимо, в легендах отразились отголоски событий прошлого, связанных с исходом инков, а также с установлением господства инков из Куско над остальными индейцами кечуа. Одна из легенд производит впечатление более древней “истории”, уходящей к родоплеменному началу инков. Она связана с зарождением раннеклассового общества и государственности у индейцев кечуа (кечва), к которым принадлежали и инки. Другая легенда – она представляется более поздним изобретением самих инков – отразила победу этих новых общественных отношений и установление единовластия в самом клане инков в виде деспотической власти одного лица, опиравшегося, однако, на “общинные порядки”, все еще не изжитые кланом.

Первая легенда. Высоко в горах в местечке Паукартампу было три “окна”, а точнее, пещеры. Однажды оттуда вышли четыре (некоторые утверждают, что три) супружеские пары. Все они были родными братьями и сестрами. Окна украшало листовое золото, а центральное окно, будучи царским (именно из него вышли все братья и сестры), было усыпано еще и драгоценными каменьями. (Отметим, что испанцы настолько уверовали в эту часть легенды, что потратили немало сил на поиски “окон”.)

Первого из братьев звали Манко Капак. Остальные братья носили имена, которые не совпадают в разных хрониках, – Качи, что означает “соль”, Учу – “перец”, Саука – “ликующий”, Аука – “враг”, Уанка – (?) и другие.

Всех сестер звали Мама – “мать”, “хозяйка”, прибавляя второе имя. Супругу Манко Капака все называют Мама Окльо. Правда, испанский хронист капитан Педро Сармьенто де Гамбоа утверждает, что она была не сестрой, а матерью своего супруга Манко Капака. (Как будто бы это меняет положение дел?)

Итак, братья и сестры выходят из своего царского окна и тут же сталкиваются со множеством чисто земных проблем, среди которых далеко не последнее место занимает забота о том, как выжить в новой обстановке. (Невольно возникает вопрос: стоило ли для этого выбираться из своего царского окна?) Они то помогают друг другу, то враждуют между собой. Три брата погибают. В живых остается только Манко Капак. Вместе с сестрами, которые, овдовев, становятся его женами, он добирается до плодородной долины и основывает здесь столицу своей будущей империи. Поселению дают название “Куско”, Чтобы назвать так пару соломенных хижин, нужно обладать незаурядной фантазией и еще большей смелостью, ибо Куско переводится как “пупок”, “пуп” – центр живого организма или вселенной. Таково было начало начал в соответствии с первой и более древней легендой.

Вторую легенду рассказал хронисту Инке Гарсиласо его родной дядя, чистокровный сын Солнца Вальпа Ту-пак Инка Юпанки. Для удобства читателя мы воспроизводим эту легенду в свободном пересказе.

Когда Отец-Солнце увидел, в какой дикости пребывают жители Земли, он проникся к ним жалостью и отправил своих сына и дочь к людям, дабы наставить их на путь познания Отца-Солнца и научить поклоняться ему. Оставил Отец-Солнце своих детей в долине озера Титикака и сказал, что там, где они пожелают отдохнуть или поесть, они должны попытаться вонзить в землю золотой жезл длиною в полвары (примерно 42 сантиметра) и толщиною в два пальца. И там, где жезл войдет в землю с первого же броска, они должны построить царский двор.

Брат и сестра – дети Солнца и Луны – вышли из озера Титикака и зашагали на север, в южном полушарии движение на север означает движение к солнцу). На всем пути они кидали жезл, но тот ни разу не вошел в землю. Так они дошли до Паукартампу (это место нам уже знакомо по предыдущей легенде). Отсюда Манко Капак и его сестра и жена Мама Окльо пришли в долину Куско. Здесь золотой жезл с большой легкостью ушел в землю (просим читателя обратить внимание на эту важную деталь), и больше они никогда не видели его…

Рисунки из хроники Гуамана Помы. Рельефы

Таковы в предельно сжатом виде две главные “истории” о происхождении легендарного основателя царства инков. Попытаемся извлечь из них рациональное зерно, а точнее, историческую правду. Как мы уже указывали, совпадение, особенно последней части маршрута передвижения Манко Капака, вряд ли следует признать случайным. Скорее всего, в нем нашло отражение переселение индийских племен, которое, если судить по времени появления инков в долине Куско, началось где-то на рубеже первого и второго тысячелетий нашей эры.

Можно предположить, что, помимо извечных побудителей, связанных с перенаселением дотоле обжитых районов, вытеснением одних племен и народов другими, более воинственными или более голодными, что часто совпадает, были и какие-то особые причины, заставившие сняться с насиженных мест Манко Капака и его супругу, а также их (если следовать обеим легендам) родичей. Таким особым явлением могло стать угасание одной из самых выдающихся доинкских цивилизаций Южной Америки, цивилизации Тиауанаку, культурно-политический центр которой находился на берегах озера Титикака.

Наличие у Манко Капака братьев приближает первую легенду к реальной истории: “братьями” обычно называют родственные племена, связанные неким подобием “семейного союза”. К сожалению, их имена – “соль”, “перец” и другие – ничего не дают для конкретизации такого предположения, но сами “братья” могут служить весомым доказательством того, что инки двинулись в путь не по велению божьему, а в силу реальных и абсолютно земных причин, воздействие которых также ощутили на себе их ближайшие родичи и соседи.

….. Интересно, что хронист Сармьенто еще больше расширяет круг тех, кто вместе с первым инкой снялся с насиженных ранее мест. Он пишет, что с помощью уговоров, посулов и угроз братья Манко Капака подняли “местных людей”, составивших десять общин, которые также дошли до Куско. Сармьенто утверждал, что еще в его времена, то есть в самом начале 70-х годов XVI века, в Куско жили представители этих общин.

Вторая легенда при всей своей ясности и даже почти идеальной завершенности практически лишена исторической конкретики. Но мы не будем спешить расставаться с нею.

О чем, например, говорит рассказ о золотом жезле Манко Капака? Прежде всего об удивительном прагматизме сынов Солнца, умудрившихся даже в свое легендарное начало начал вложить очевидный утилитарный смысл. Выразимся точнее: в какую почву беспрепятственно войдет тяжелый жезл из золота? Естественно, что в мягкую, пригодную для… земледелия. Следовательно, уже первый священный наказ Отца-Солнца по сути своей был не каким-то абстрактным религиозным догматом, а конкретной рекомендацией, весьма полезной для земледельца.

Другой пример связан с причинами появления второй по времени легенды. Действительно, чем объяснить этот факт? Почему инкам потребовалось изобретать новое начало начал?

Появление второй легенды отразило социальные сдвиги, которые уже произошли в созданном инками обществе. Возникло единовластие, и Манко Капаку, а точнее его потомкам, стали мешать даже родные братья, вышедшие с ним вместе из царского окна. Далее. Единовластию на земле вполне соответствовало если не совсем единое (для монотеизма еще не настала пора), то верховное божество, которое было относительно легко провозгласить прародителем правителя. И Солнце на небе, и Единственный Инка – сапа инка на земле объединяются на основе кровного родства – они отец и сын, они же представляют верховную власть на небе и на земле.

Таким образом, легенда одним фактом своего появления служит своеобразным документом породившей ее эпохи.

Однако вернемся непосредственно к инкам. Известно, что инки появились в долине Куско не ранее XII века нашей эры. Но среди дошедших до нас многочисленных хроник есть одна, дающая совсем иную датировку появлению на земле первого Инки Манко Капака. Это “Новая хроника и доброе правление” индейца-хрониста по имени Фелипе Гуаман Пома де Айяла. Так вот, Гуаман Пома утверждает, что Манко Капак родился в 10-м году нашей эры, а умер в 170 году, прожив 160 лет. Однако не он был самым выдающимся долгожителем среди правителей Тауантинсуйю: в своем списке сапа инков Гуаман Пома называет Топа Инку Юпанки, который прожил 200 лет и умер в 1420 году.

Но Топа, или Тупак Инка Юпанки, является исторической личностью, годы правления которого установлены с достаточной степенью достоверности: 1471-1493. Это общепринятая датировка, сомневаться в которой нет оснований. Вот почему мы не будем учитывать датировку Гуамана Помы, хотя и воспользуемся его списком правителей.

Здесь мы подошли к вопросу, без знания которого рассказ об инках невозможен. Речь идет о самом главном и к тому же официальном документе Тауантинсуйю. Поскольку у инков, как известно, не было письма, он пришел к нам из устных традиций, что отразилось из количестве ныне известных вариантов этого документа, или капаккуны – так у инков назывался поименный список-перечень правителей.

Практически все хронисты воспроизводят каждый свою капаккуну. Самая маленькая из них содержит пять имен – это все исторические правители. Самая большая – ее составил или записал с неизвестного источника в середине XVII века, монах Монтесинос – дает 104 имени.

Исключим обе эти крайности и воспроизведем капаккуну, которую для самих инков можно считать официальной.

Читатель не мог не заметить, что в капаккуне отсутствует правитель под номером 8. Под этим номером практически во всех капаккунах фигурирует Инка Виракоча. Но если в одних хрониках Инка Виракоча выступает в роли победителя чанков, то в других получается, что именно Виракочу должны были отстранить от власти его наследники.

Однако последнее никак не соответствует тому почтительному отношению, которым Виракоча пользовался в Тауантинсуйю. Он носил имя одного из самых чтимых божеств, что, по инкским понятиям, исключало с его стороны проявление слабостей и тем более трусости. Достаточно напомнить, что индейцы приняли испанцев именно за Виракоч, сошедших к ним с неба. Все это никак не вяжется с обликом трусливого правителя, покинувшего священный город Куско в минуту опасности”.

Вместе с тем Инка Йавар Уакак – его имя переводится как “плачущий кровью” (совсем неподобающее имя для сына Солнца!) – значительно меньше соответствует эталону хорошего правителя. У хрониста Инки Гарсиласо именно он сбежал от наступавших на Куско чанков и был отстранен от власти своим сыном Вира-кочей, а согласно версии самого выдающегося хрониста испанца Педро де Сьеса де Леон Инку Йавар Уакака “убили люди из Кондесуйю” (в Кондесуйю проживали чанки). Но такого не могло случиться с инкой-правите-лем, поскольку все они не умирали и не были убиты, а в назначенный час уходили к своему Отцу-Солнцу.

И все же Йавар Уакак попал в капаккуну. А произошло это скорее всего потому, что в событиях, связанных с нападением чанков, есть немало путаницы с именами правителей: помимо трех названных нами возможных участников этих событий, в хрониках мелькнуло имя еще одного правителя – Инка Урко.

Инка Урко не фигурирует в капаккуне. Если бы из капаккуны исключили также Инку, бежавшего от чанков, то в списке правителей образовался бы слишком большой “интервал”. Подобная (двойная!) фальсификация истории оказалась недопустима даже для сынов Солнца, Скорее всего именно по этой причине Инка Йавар Уакак и был оставлен в капаккуне.

Так оказалась нарушена стройность системы престолонаследия, лежавшей в основе капаккуны, а не реальной истории. Мы говорим об этом не по догадке. Есть прямое свидетельство, указывающее на практику редактирования капаккун. Они “уточнялись”, а вернее, просто переделывались, и не однажды. Сьеса де Леон дал на этот счет исчерпывающую информацию. Он рассказал, что каждый правитель назначал на время своего царствования трех или четырех доверенных лиц, которым приказывал запомнить все дела, “будь то полезные, будь то наоборот, чтобы они сложили из них куплеты, чтобы с их помощью в будущем так узнали бы прошлое”. Эти куплеты было запрещено под страхом смертной казни исполнять при жизни правителя. Только после его смерти и в присутствии сменившего его на троне правителя их исполняли в первый, а иногда и в последний раз, ибо плохих сапа инков в Тауантинсуйю не могло быть.

Как нетрудно понять, при работе над текстами “куплетов”, проводившейся после смены очередного правителя, сыны Солнца вносили соответствующие исправления и в капаккуну. Если же возникала необходимость убрать из капаккуны не одно, а два имени да еще самому “законно” занять освободившийся не без твоей же помощи престол (скорее всего так случилось после войны инков с чайками), то не приходится удивляться, что составителю обновленной капаккуны не всегда удавалось избежать некоторой путаницы.

Нужно сказать, что законность прихода к власти в условиях Тауантинсуйю имела первостепенное значение, коль скоро все правители были прямыми потомками Отца-Солнца. За это стоило бороться!

Такова была теория. Что же касается практики, она иногда вносила путаницу не только в капаккуну.

В Тауантинсуйю рядом с капаккуной существовал еще один общественный институт, о котором лучше всего рассказать именно здесь. Инкой-правителем мог быть только первородный сын умершего монарха от его же родной сестры. Остальные братья законнорожденные сыновья того же монарха, образовывали самостоятельное родовое колено геральдического древа клана инков, называвшееся айлью. Все потомки второго, третьего и других сыновей, рожденных законной супругой и сестрой усопшего правителя, входили в айлью этого сапа инки.

Поясним на конкретном примере: первородный сын Пачакутека после смерти своего отца сам стал правителем. Его имя Топа Инка Юпанки. Все остальные сыновья Пачакутека образовали его, Пачакутека, айлью, в который вошли и все их потомки. Среди них, к месту будет сказано, числился и хронист Инка Гарсиласо. Но сам Топа Инка Юпанки в этот айлью не вошел, поскольку он стал родоначальником своего собственного айлью.

Институт айлью как бы на практике закреплял право первородного сына занять престол. Более того, по инкским законам, власть мог унаследовать только представитель младшего поколения. Ни братья, ни дядья усопшего правителя не имели права занять его место. Насколько можно судить, этот принцип действительно строго соблюдался, открывая дорогу к власти только молодым представителям клана инков.

Таким образом, к моменту прихода испанцев в Тауантинсуйю в Куско должно было накопиться по меньшей мере десять, а то и все двенадцать царских айлью, если последний из законных правителей Инка Уаскар уже успел обзавестись своим собственным айлью.

Самое удивительное заключается в том, что в Куско действительно находились представители именно двенадцати айлью. Нашел их и собрал вместе не кто-нибудь, а испанский капитан и хронист Сармьенто, который даже оформил у королевского нотариуса сам факт этой “находки”. Мы располагаем официальным документом испанских властей, в котором поименно названы 35 чистокровных инков из двенадцати царских айлью, начиная от айлью Манко Капака – оно было представлено инками Себастианом Ильюэ и Франсиско Паукаром Чима – и кончая айлью Инки Уаскара, который представлял только один Алонсо Тито Атаучи.

Чтобы читатель не терялся в догадках, зачем и кому понадобилось это собрание чистокровных инков, состоявшееся в Куско 29 февраля 1572 года, сразу же сообщим, что пришедшие на него (или приведенные, что представляется более реальным) инки должны были выслушать написанную капитаном Сармьенто по поручению вице-короля Перу Франсиско де Толедо историю возникновения их царства, достоверность которой им следовало подтвердить.

И они подтвердили ее, подтвердили незаконность своего божественного правления, свою невероятную жестокость к подданным, бесчеловечное отношение к покоренным народам и еще многое другое, что, по мнению испанских колониальных властей, лишало инков права управлять созданным ими государством. Странно, как испанцы при этом не заметили, что сам факт существования двенадцати колен династийного древа сынов Солнца и присутствие представителей каждого из царских айлью на этом собрании находится в полном противоречии с выдвинутым против инков обвинением в узурпации власти в Тауантинсуйю…

И все же невольно возникает вопрос: что это, мистификация испанцев, пошедших на прямой обман, лишь бы разделаться с инками их же собственными руками? Или Сармьенто действительно собрал родичей всех правителей Тауантинсуйю, и тогда капаккуна, а следовательно, и вся история инков начиная с легенды о Манко Капаке соответствует реальным событиям в жизни инков и индейцев кечуа?

Давайте попытаемся ответить на оба вопроса, ибо это поможет лучше понять законы и обычаи Тауантинсуйю.

Из истории Сармьенто, заверенной самими сынами Солнца, получается, что каждый правитель в среднем жил 110 лет, из которых 85 правил. При этих условиях даже элементарный арифметический подсчет вступает в непреодолимые противоречия с реальностями жизни. Так, получается, что уже Синчи Рока, чтобы соответствовать среднеарифметическим показателям капаккуны, должен был зачать своего первого сына в возрасте 102 лет. У Льоке Юпанки первенец должен был появиться в возрасте 107 лет. И уж совсем тяжко бы пришлось правителю, который прожил 200 лет.

Согласно этим же подсчетам Себастьян Ильюэ и Франсиско Паукар Чима имели родословную “длиною” в тысячу лет. Трудно поверить в такое, особенно в условиях отсутствия у инков письма.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Тогда выходит, что капаккуна – выдумка или подделка самих инков? Нам представляется, что и на этот вопрос нельзя ответить однозначно. Капаккуна инков имела под собой вполне реальную основу. Скорее всего она появилась уже в исторический период, а все легендарные инки-правители были восстановлены ее составителями по памяти. Но и исторически инки, как мы знаем, приложили руку к ее редактированию, каждый раз “уточняя” именно те детали и положения капаккуны, которые не устраивали очередного редактора. Вот тогда-то, закончив свои уточнения, новый правитель сообщал членам клана новые “факты” из их общей истории. Видимо, имели место не только очередные перестановки инкских руководящих кадров, но и подтасовки, с помощью которых удлинялись либо укорачивались родовые колена клана правителей Тауантинсуйю.

Уже через одно поколение все инки точно знали, к какому именно айлью они принадлежат. Знали об этом и инки, приведенные к Сармьенто, знали и искренне верили, что действительно представляют каждый свое царское айлью.

Мы так далеко ушли от основной темы своего рассказа, что рискнем удивить читателя еще одним вопросом: как правильно спросить, что такое или кто такие инки?

Это не шутка, и предложенный нами вопрос корректен. Дело в том, что в Тауантинсуйю инками называли только мужскую часть клана правителей царства сынов Солнца (женщин из клана называли пальями или ньюстами, а царствующую палью – койя). Ни один индеец, каким бы знатным и богатым он ни был, под страхом смертной казни не мог не только именовать себя инкой, но и пользоваться одеждой, головным убором, прической и иными отличительными знаками сынов Солнца. Даже имена собственные – Капак, Юпанки и другие – являлись исключительной привилегией инков.

Однако в Тауантинсуйю была особая категория населения, которую называли “инки по привилегии” (эту привилегию, якобы установил сам Манко Капак). Это недвусмысленно говорит в пользу того, что слово “инка” было определителем социального характера. Но все без исключения хронисты прямо указывают на близкие родственные связи инков, которые и определяли принадлежность к клану правителей Тауантинсуйю. И все же кто такие или что такое инки?

Мы знаем, что Манко Капак и пришедшие с ним люди были индейцами кечуа. Это наиболее многочисленная этническая группа индейцев Южной Америки. Инки являлись частью этой группы, возможно, отдельным родом или даже целым племенем, но и они были также кечуа. Плодородная долина Куско способствовала активному развитию земледелия. В новых благоприятных условиях население быстро росло, и долина становилась теснее и теснее. Участились стычки инков с другими племенами (общинами) кечуа за земли, за воду, за урожай. Все это ускорило естественный для оседлых земледельческих племен процесс расслоения на бедных и богатых, в том числе, а возможно и главным образом, путем выделения особой группы воинов и военачальников. Постепенно война становится профессией, и за ратный труд племя выплачивает своим защитникам компенсацию. Вначале из военной добычи, а когда ее мало или она вообще отсутствует, сами общинники изыскивали возможность “всем миром” содержать столь необходимых для их спокойного труда людей.

Но с появлением профессионального воинства сам собой решается и вопрос о власти. Постепенно общая сходка заменяется более оперативным советом избранных лиц. Вначале это старейшие, как самые опытные; затем их подменяют мудрейшие, как самые разумные; наконец, приходит время и для самых сильных, которые обладают удивительным умением убеждать других, что именно они сочетают в себе все три столь необходимых качества для руководства: опыт, мудрость и силу.

Вместе с атрибутами власти они присваивают себе и символы своего племени, к которым, бесспорно, относится и его имя. Новые руководители постепенно начинают говорить при встрече с врагом или союзником вместо “мы – инки” “я – инка”. А когда главный или самый удачливый “додумывается” прибавить к слову “инка” прилагательное “единственный”, люди его племени внезапно понимают, что сами они уже давно не инки, а подданные этого Единственного, обладающего к тому же божественным правом господствовать над простыми людьми.

Конечно, нельзя дать гарантий, что все произошло именно так. Но так могло произойти.

По мере роста могущества обосновавшихся в Куско инков стремительно множатся ряды клана правителей этого города-государства. Победа над чанками позволяет инкам возглавить всех кечуа, а в годы правления Инки Уайна Капака в Тауантинсуйю уже насчитывается не один десяток тысяч чистокровных сынов Солнца, строго разбитых на царские айлью. Кстати, слово “айлью” на кечуа означает не только родовое колено геральдического древа инков, но и “община”.

По мере развития социально-экономических устоев раннеклассового общества инков этническое содержание слова “инка” уступало место социальному, но приход испанских конкистадоров нарушил этот закономерный процесс, сохранив за словом его первоначальное этническое значение. Именно в таком значении мы и будем пользоваться им.

Теперь возвратимся к Манко Капаку. Золотой жезл точно указал Манко Капаку и Маме Окльо, где им следует закончить путешествие по земле. Но вместо того чтобы тут же приступить к строительству своей будущей столицы, они начали собирать местных людей, “чтобы наставить их и сделать добро”. Инка пошел на север, а его супруга – на юг. Видимо, они сумели произвести хорошее впечатление, ибо люди потянулись к ним. По приказу Манко Капака, как прямо утверждает дядя хрониста Инки Гарсиласо, одни люди занялись заготовкой для всех “деревенской еды”, другим инка приказал построить “шалаши и дома”, Так началось заселение города, разделенного на две части: Ха-нан Куско, что означает Верхнее Куско, и Хурин Куско – Нижнее Куско. Люди Инки заселили Ханан Кусщ а те, кого привела его супруга, Хурин Куско.

Интересно, обратил ли внимание читатель на любопытные детали рассказа дяди хрониста: Инка не просит; а приказывает местным людям; в Куско строятся как шалаши, так и дома. И хотя легенда не уточняет, что и для кого предназначалось, нетрудно догадаться, каков должен быть ответ.

Город Куско действительно был разбит на верхний и нижний районы, но в период расцвета Тауантинсуйю это деление носило больше традиционный характер. Кроме того, как свидетельствует капаккуна, с именем: Инки Рока связан переход правления от династии Нижнего Куско к династии Верхнего Куско. Однако вполне допустимо, что до Инки Рока Нижнее Куско именовалось Верхним и наоборот – уж больно не любят правители руководить снизу.

Иными словами, подобное деление достаточно ясно, выражало процесс расслоения созданного инками общества. Вместе с тем само зарождение такого деления было первоначально связано не с общественными явлениями. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на физическую карту Перу и Боливии. Рельеф этой части мира настолько необычен, что климатические условия во многих ее районах определяются не столько расстоянием по горизонтали, сколько высотой их расположения. Рядом с вечными снегами, лежащими на горных вершинах, буквально в нескольких километрах от них стоит труднопереносимая тропическая жара. Вот почему само деление на верх и низ людям подсказала природа, ну а как воспользоваться этой подсказкой, они решили сами.

Сохранив эту старую традицию, сыны Солнца разделили свое царство по иному принципу, отразившему их новый взгляд на мир. Они по-новому спланировали и перестроили (естественно, руками подданных) гигантскую каменную колыбель и одновременно главную мастерскую своей выдающейся цивилизации. Вряд ли мог представить Манко Капак, во что превратятся через несколько столетий те шалаши и дома, с которых началась история одного из самых выдающихся городов древности, столицы Тауантинсуйю города Куско.

Но кто построил в Куско первый дом и первые шалаши? Кто приказал их соорудить, мы знаем, а кто выполнил этот приказ?

На этот вопрос современная наука отвечает почти без колебаний и отвечает однозначно: долину заселяли такие же, как инки, племена индейцев кечуа. Они и стали подданными Инки и строителями Куско. Это подтверждается многими прямыми и косвенными доказательствами. Прежде всего, не только Куско, но и вся долина и прилегающие к ней обжитые районы высокогорья являлись ареалом расселения индейцев кечуа, единым этнокультурным центром этой большой языковой семьи индейцев.

Далее. Мы знаем, что сыны Солнца признавали “инками по привилегии” только и исключительно индейцев кечуа. Они первыми вошли в состав их будущей империи, когда Куско был лишь одним из многих городов-государств кечуа. Конечно, первыми к инкам могли прийти те, кто находился рядом. Именно “инки по привилегии” как раз и жили в предместьях Куско, образуя вместе с другими кечуа плотное и достаточно широкое кольцо поселений, центром которого была столица инков.

В непосредственной близи от Куско и сегодня стоят развалины крупных городов-государств, принадлежность которых к кечуа не вызывает сомнений. Правда, иногда высказываются предположения, что они были возведены самими инками, однако более детальные исследования решительно опровергают такие предположения. И хотя сами города во многом повторяют друг друга, трудно понять, зачем возводились гигантские оборонительные сооружения каждого из них, если строителям не приходилось опасаться своих соседей. Нет, глядя на каменные бастионы Куско, Писака и других городов кечуа, не приходится сомневаться, что они создавались именно для защиты от беспокойных соседей, которыми были те же кечуа.

Титанические сооружения Куско потрясают воображение даже современного человека. Но крепости, храмы и дворцы Куско только теперь, превратившись в развалины, стали памятниками. Трудно поверить, что их построили голыми руками, одними только руками люди этой древней страны. И строили они не памятники, а самые обычные крепости, храмы и дворцы. Правда, не для себя, а для божественных сынов Солнца, нуждавшихся в земных пристанищах и убежищах от не менее земных врагов.

И уж совсем обидно, когда человек нашей просвещенной эпохи пытается унизить, приуменьшить, свести к нулю достижения другого и не менее прекрасного человека, приписывая все эти сооружения неким инопланетянам или обязательно вымершим сверхчеловекам.

Это происходит потому, что мы все еще плохо знаем наше прошлое. Прошлое аборигенов Нового Света – частный и, возможно, самый типичный случай. Просто удивительно, что есть еще люди, которые не хотят понять, что только знание прошлого может служить надежной основой для правильного понимания настоящего, не говоря уже о будущем…

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Однако возвратимся к Манко Капаку. В прекрасных природных условиях долины, куда он пришел по указанию своего Отца-Солнца, Манко Капак убедился сразу же. Земля была здесь ровной и мягкой. Четыре небольших ручья, сбегавших с окружавших долину гор, орошали ее. В центре находился источник соленой воды – там добывали соль. Воздух был здоровым, а климат скорее умеренным, нежели теплым. За стенами дома становилось тепло даже без домашнего очага, хотя с очагом было лучше, как бывает лучше в зимней одежде, но и без нее тоже можно обойтись. Сухость воздуха была поразительной – мясо диких животных через несколько недель в открытом помещении становилось вяленым мясом. В долине не было мух и других надоедливых насекомых.

Свои первые хижины и дома Манко Капак приказал построить на склонах холма Саксайуаман, где позже инки воздвигли главную крепость своего царства.

Прошли века, и Куско отал одним из крупнейших городов древности. Как засвидетельствовали испанцы, сто тысяч хижин простых индейцев окружали его величественные сооружения.

Давайте попробуем представить себе Куско в годы его расцвета. Город был разбит на строгие прямоугольные кварталы. С наружной стороны каждый квартал был обнесен сплошной кладкой в несколько метров высотой, возведенной из каменных блоков разной величины, с красивыми проходами-дверьми. Самые крупные кварталы имели в длину сто и более метров; их ширина несколько уступала длине. Наружная кладка не являлась “забором”, а была как бы стеной сплошного дома-прямоугольника, внутри которого, в свою очередь, располагалось много – десятки – зданий. Квартал стоял на каменной платформе – “пата”, отсюда и названия некоторых из них: Колькампата, Римакпата, Кильипата. Известны названия пятнадцати кварталов Куско, но, похоже, их было больше. Следовательно, только каменные здания Куско исчислялись сотнями.

Улицы города, они были шире улочек тогдашних городов Европы, вымощены каменными плитами. На огромных площадях Куско проводились массовые манифестации и ритуальные праздники. На Римакпампе, например, оглашались повеления правителя, отсюда и ее название “Говорящая площадь”. Рядом с нею проживали сами инки – это северо-восточная часть города. Там стояли дома Манко Капака (видимо, что-то вроде музея), Виракочи, Тупак Инки Юпанки. Здесь же находились “Большой квартал” и “Красный квартал”. Чуть южнее лежала Интшгаампа – “Площадь (Квартал) Солнца”, на которой стоял Кориканча – храм “из золота, серебра к драгоценных камней”, главный храм Солнца всего царства.

В Кориканче хранились несметные богатства. Так утверждали инки. Так говорили испанцы.

Но прежде чем перейти к описанию сокровищ инков, назовем размеры выкупа Атауальпы испанцам и скажем, сколько золота и серебра добывалось в Тауантинсуйю.

Королевский казначей оценил выкуп в 4 605 670 золотых дукатов. Как утверждает Сьеса де Леон, в год инки до- 1 бывали 50 тысяч арробов серебра (575 тонн) и 15 тысяч 1 арробов золота (172,5 тонны). Все золото и серебро шло на украшения.

Кориканчу построили из монолитных камней великолепной отделки. Главный алтарь был сплошь обшит “пластинами и брусками” из золота. На алтаре стояло Солнце – толстая золотая пластина. Лик-пластина “была такой огромной, что занимала от Стены до стены весь фасад храма”. По обе стороны от нее на золотых тронах, стоявших на золотых брусках-подставках, восседали набальзамированные тела усопших правителей. Все двери храма были обшиты золотом, а с внешней его стороны по верхней кромке стены шел золотой бордюр шириной с вару – более восьмидесяти сантиметров!

К храму примыкала крытая галерея. Её также венчал золотой бордюр, но он был шире вар д. Здесь была молельня супруги Солнца Матери-Луны, обшитая изнутри серебром. Здесь же по обе стороны серебряного диска – олицетворения Матери-Луны восседали на серебряных ложах мумии усопших жен правителей. Там же нашли пристанище другие божества: звезда Венера, Радуга и Ильяпа – гром, молния и ее удар.

В храме была молельня Вильяомы – верховного жреца” Ее стены, потолок и даже пол были обшиты золотом; а по карнизу проходила широкая “оправа” – лента, усыпанная бирюзой и изумрудами. Несколько беднее – не сплошь – были украшены золотом еще три “специализированные” молельни.

В Кориканче наверняка находился золотой сад, но испанцы только в Тумбесе видели такое, ибо слава об их интересе к золоту пришла в Куско быстрее, нежели сами конкистадоры.

Чудом Куско был водопровод: две каменные трубы Кольке Мачаквай – “серебряные змеи”. Вода в них отличалась свежестью и белизной, а трубы извивались как змеи: берега ручьев, протекавших по городу, были обшиты камнем. В тех местах, где они пересекали площади, их перекрыли каменными плитами, чтобы не мешали парадам и манифестациям инков…

Все эти чудеса из камня, украшенные золотом и серебром, имели крыши из… соломы. Удивительно, но владея всеми тайнами керамики, инки не сумели додуматься до элементарной черепицы!

Зеркальная поверхность монолитных каменных глыб в кладке зданий, золотые бордюры в метр толщиной и солома! Невероятное сочетание.

Но солома, как и золото, была реальностью Тауантинсуйю. Й нам не раз придется столкнуться с еще более необычными явлениями и фактами, без которых нельзя ни представить, ни понять сынов Солнца и созданное ими государство.

Подведем итоги нашего рассказа, или первой главы.

Пришедшие в долину Куско инки были одним из племен индейцев кечуа, с давних времен обитавших в районе Анд, предположительно рядом с озером Титикака. Скорее всего сразу несколько племен предприняли это переселение, вызванное, по-видимому, перенаселенностью дотоле обжитых ими земель. Не исключено, что на сам факт переселения как-то повлияла гибель высокоразвитой цивилизации Тиауанаку, центром которой было побережье озера Титикака.

Обосновавшись на новом месте, инки окончательно перешли к оседлому земледелию. Это привело к дальнейшему развитию новых общественных отношений, активному разрушению родоплеменных связей, делению на бедных и богатых.

Постоянная борьба за землю и за воду способствовала выделению в особую социальную группу профессионального воинства, из которого со временем сформировался клан военачальников и правителей, подобный царствующей династии.

Появление в долине Куско, населенной другими кечуанскими племенами, новых соседей – инков не могло пройти бесследно для ее старых обитателей. Инки, отличавшиеся если не воинственным характером, то достаточно высокой организованностью, без которой немыслимо было осуществить переселение, конфликтовали не только с другими кечуа – оказавшись на окраине расселения кечуанских племен, они стали играть также роль форпоста борьбы против индейцев чанков, постоянно тревоживших земли кечуа.

Этот период истории царства Тауантинсуйю дошел до нас в виде легенды о начале начал правления на земле сынов Солнца, первый из которых, Манко Капак, и его сестра и жена Мама Окльо были согласно легенде детьми Солнца и Луны. Именно они основали город Куско, которому предстояло стать столицей будущего царства сынов Солнца Тауантинсуйю.

Глава II. Путь из вассалов в миссионеры и господа

Пленный. Рисунок из хроники Гуамана Помы

Если пользоваться современной терминологией, то задачу пришедших на землю сынов Солнца можно сформулировать в двух словах: цивилизаторская миссия.

В “реальной жизни” такая задача была поставлена организатором цивилизаторской миссии инков – Отцом-Солнцем. Сами инки наполнили эту миссию конкретным содержанием. Напомним, что Отец-Солнце, направляя своих детей на землю, вменил им в обязанность научить обитавших там людей поклоняться ему, Солнцу, как своему богу. Однако то была далеко не главная задача, ибо за малоконкретным “познанием нашего Отца-Солнца” стояли куда более четко сформулированные требования небесного светила. Вот как они выглядели: дети Солнца должны были помочь обитателям земли стать здравомыслящими и благовоспитанными людьми, которые жили бы в селениях, умели обрабатывать землю, выращивать растения и злаки и пользоваться плодами земли как разумные люди, а не как звери…

Нетрудно увидеть, что здесь, как и в случае с золотым жезлом, светское, а точнее земное, общечеловеческое, начало превалирует над божественным, религиозным.

Но такая программа действий предполагает существование на земле самой откровенной дикости. Так оно и было, правда, согласно легенде сынов Солнца. Бог-Солнце потому и направил на землю своих детей, что не мог больше терпеть творившиеся там безобразия. Видя, в какой ужасной дикости пребывают люди, и, испытывая к ним сострадание, а, следовательно, и симпатии, он и разработал свою программу помощи.

Таким образом, Манко Канак заранее знал, куда и зачем идет. Ведь не мог же Отец-Солнце не информировать своего сына и посланца, что на земле люди живут в пещерах, ходят голыми и охотно пожирают друг друга?..

С этого момента и до прихода испанцев сыны Солнца только делали, что учили людей жить жизнью, достойной человека. Ради этого они покорили все четыре стороны света.

Но подобное понимание своей истерической миссия к инкам все же пришло не сразу. Вряд ли они помышляли о чем-либо схожем, когда тронулись с обжитых мест искать новые земли. Ибо столь важные мысли возникают, как правило, лишь когда есть не только избыток времени для раздумий, но и избыток реальной силы.

Такой момент в истории инков наступит гораздо позже, столетия спустя, а перед Манко Капаком стояла куда более скромная задача: выжить, отстоять право своего племени (народа) на только что освоенные земли в долине Куско.

Правда, можно допустить, что в тот момент вопрос о земле в долине Куско еще не стоял остро и инкам не сразу пришлось воевать за каждый клочок пашни. Но по мере роста численности самих инков и их соседей проблема земли и воды для орошения не могла не обостряться. Нужно было либо опять уходить в поисках новых земель, либо отбирать их у своих соседей – таков приговор суровой действительности. Инки предпочли остаться.

История не сохранила подробности этой борьбы, длившейся не меньше трех столетий, но именно так в тот исторический период выглядела в реальной жизни миссионерская деятельность сынов Солнца. Кровопролитная и братоубийственная война вряд ли приносила инкам одни только победы, как утверждают сами сыны Солнца. Успехи чередовались с поражениями. Об этом свидетельствуют прежде всего постоянно разраставшиеся ввысь и в толщину стены крепостей, городищ и городов, которые старательно сооружали не только соседи, но и сами инки. А раз так, то и сынам Солнца приходилось выдерживать осады, что мало увязывается с их рассказами о неизменно победоносном продвижении вперед воинов Инки и Солнца.

Об одном из таких соседей-городов стоит рассказать подробнее. Судя по сохранившимся развалинам, Писак был не просто крупным, а одним из крупнейших городов кечуа. По некоторым параметрам он соперничал с Куско и даже превосходил его. Кроме того, Писак находился всего в 15-18 километрах пешего пути от Куско. Наш интерес к Писаку вызван еще и тем, что ни один хронист не упоминает города с таким названием.

Конечно, можно предположить, что при инках Писак именовался как-то иначе. Так, например, священный город Мачу-Пикчу получил это свое имя уже в наше время. Но в отличие от Мачу-Пикчу слово “писак” фигурирует в хронике Сармьенто “Индийская История”. Правда, это название долины, которая дважды (!) подвергалась инкскому завоеванию. Кроме того, Сармьенто упоминает инку по имени Писак Топу – он был среди тех, кто удостоверил подлинность сочинения испанца об инках и представлял айлью X сапа инки.

Оба похода в долину Писак носили в известном смысле “воспитательный” характер, хотя их все же проще считать карательными экспедициями (это к вопросу о миссионерской деятельности инков). В первом случае Инка Йавар Уакак. направил в долину своих воинов, поскольку правитель тех земель убил находившегося в гостях сына инки. Он рассчитывал, что другой сын Йавара Уакака, доводившийся ему родичем по материнской линии, станет наследником престола Куско. Инки буквально стерли с лица земли селения долины Писак.

Второй поход в ту же долину состоялся при Инке Виракоче. По его приказу два отряда захватили селение Пакайкача в долине Писак. А поскольку местные жители не пришли покориться Виракоче, он разорил селение, убив его обитателей.

О чем говорят эти события?

Начнем с предположения: может быть, Пакайкача и есть подлинное название города кечуа, который сегодня называют Писаком? На это указывает, например, расстояние от Пакайкачи до Куско, приведенное у Сармьенто. Оно совпадает с расстоянием от Куско до Писака.

Далее. Укрепления Писака со всей очевидностью подтверждают, что еще на рубеже XIV-XV веков рядом с Куско находились независимые от инков города кечуа, среди которых был и Писак (мы будем так называть этот город). Не менее очевидно и то, что Куско не только воевал с ними, но и вступал в союзы, о чем говорит династийный. брак правителей Куско и Писака, правда оказавшийся не совсем удачным.

Помимо Писака, известны и столицы других государственных образований кечуа: Ольянтайтамбо, Паукартампу, Калька, Юкай.

Все эти города-государства не могли быть объектом цивилизаторской деятельности сынов Солнца, ибо в столь крупных городах дикари и варвары не живут.

Далее инкам как минимум дважды пришлось завоевывать долину Писака, а ведь она находилась совсем рядом с Куско. Но покорных вассалов дважды не завоевывают. Значит, власть Куско над Писаком не была такой уж надежной.

На этой не заканчивается наш особый интерес, связанный именно с Писаком. Трудно понять, почему в хрониках не упомянут этот город, Между тем если бы этот город и ритм его жизни соответствовали хотя бы десятой доле того гигантского труда, который вложен в строительство его великолепных сооружений, не увидеть Писак мог бы разве слепой, хотя и он бы, несомненно, услышал биение пульса каменного гиганта.

Но испанцы, повторяем, не увидели Писак. Чем же объяснить “исчезновение” этого города? Только одно-единственное объяснение представляется убедительным: каменный Писак был уже мертв, когда испанцы пришли в Тауантинсуйю.

Отсюда следует вывод, что Писак еще ври инках умер сам или был умерщвлен именно как крупный – столичный? – центр. И умер он политической смертью, ибо Писак не был разрушен вражеским нашествием, его бастионы к дворцы пострадали от времени, а не от рук человека.

Не было у Писака и такой труднопреодолимой проблемы, как обеспечение жителей продовольствием. Склоны гор здесь сплошь покрыты огромными насыпными платформами-террасами. На некоторых склонах по пятьдесят и даже шестьдесят ступеней-рядов. Они построены с таким совершенством, что многие и сегодня- используются местными жителями, собирающими с террас свой урожай. Не испытывал Писак и недостатка в воде: у подножия Священной горы, на склонах и вершине которой расположились главные сооружения древнего города, течет многоводная река Вильканота и вяадагощий в нее горный ручей Чойго.

Трудно представить себе, как выглядел город в пору своего расцвета, если даже его руины потрясают наше воображение. Молча взирают на мир гигантские храмы и дворцы Писака. Непоколебимо стоят высокие каменные стены в два ряда – главное оборонительное сооружение города. Вырубленные прямо в скале лестницы и дороги лезут уступами вверх, соединяя городские Центры е возвышающейся надо всем Интиватаной – религиозно-административным сердцем Писака. Отполированная до блеска каменная кладка словно по линейке расчерчена квадратами идеально подогнанных, друг к другу камней. На фоне скачущих вниз змеевидных, – строго повторяющих неровности горных склонов рядов полей-террас, весело зеленеющих побегами благословенной кукурузы, замерли в своей могучей монументальности сторожевые башни Писака…

Как могло, как должно было выглядеть в пору своего расцвета это чудо человеческого упорства и труда? Чем был Писак, когда время, природа и человек объединялись в нем не для разрушения, а ради созидания?

На последний вопрос дает ответ перуанский исследователь Виктор Анхель Варгас, благодаря усилиям которого мир как бы заново увидел этот прекрасный город.

“Абсолютно достоверно, то, – пишет Варгас, – что Писак был городским центром первейшей важности, о чем говорят, не оставляя место сомнениям, гигантские архитектурные останки, которые мы смогли увидеть… Речь идет о метрополии, поражающей размерами и качеством своих сооружений”.

На какие же данные опирается исследователь, делая столь важный вывод?

Вот некоторые из них. Разбитый на городские кварталы Писак занимает территорию в несколько квадратных километров. Такими не бывают селения или случайные святилища. В двух районах Писака есть захоронения. Это самое большое и самое впечатляющее древнее кладбище в Перу. Подобный некрополь с мавзолеями и саркофагами мог принадлежать только огромному городу с четко различающимися общественными слоями.

Храмы и дворцы Интиватаны вполне сравнимы с Кориканчей. Великолепен архитектурный стиль этих типично столичных сооружений. На южном склоне Писака расположен ансамбль из круглых башен (характерная деталь архитектуры кечуа) для защиты насыпных террас, дорог и прилегающих к городу селений. Это также столичные укрепления, как и крепостная стена.

Судя по качеству прочных и красивых домов {только такие дома и сохранились), население города было весьма многочисленным. Подобным домам в пределах городской черты у кечуа обычно соответствовало огромное количество глиняных домов, которые, естественно, не могли сохраниться до наших дней. То же самое имело место в Куско. Это видели испанцы, например Педро Санчо, который был секретарем Писарро. “Там более ста тысяч домов”, – написал он в своей хронике. “Более ста тысяч домов” насчитал в Куско и хронист Мигель де Эстете. Основываясь на этих данных, Варгас считает, что и в Писаке дома простых людей исчислялись тысячами.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Писак стоит на стратегически важном месте, почти на неприступной горе. Он господствует над долиной, уходящей в сторону Паукартампу. То был слишком важный перекресток дорог, чтобы здесь стояло рядовое селение.

Варгас утверждает, что до Инки Уайна Капака Писак имел такое же значение, как и Куско. Это была “столица первого порядка, как в свое время столицами были Ольянтайтамбо, Чинчеро, Мачу-Пикчу и другие городские центры”, пишет он.

И действительно, это было так. И пока рядом с Куско стоял Писак, инкам было не до поручений своего Отца-Солнца. У них просто не было времени, чтобы вспомнить о них и тем более придумать такое. К тому же любая попытка вмешаться в дела.такого соседа, как Писак, могла быть неверно понята им, поскольку сосед сам предпочитал решать свои проблемы за счет других, к числу которых относились и инки. Вот почему Куско стремительно обрастал каменными стенами и бастионами.

Камня в отличие от пригодных к пахоте земель было повсюду так много, что в нем не испытывали недостатка. Кругом возвышались горы. Они давали камень. И подымались к небу, словно соревнуясь с вершинами недоступных человеку гор, каменные громады крепостей и – круглых, расширяющихся у основания башен, моделью для которых служили все те же горы.

Однако люди научились не только возводить, но и разрушать каменные бастионы. И прочность камня оказалась бессильной перед твердостью человеческого духа.

Варгас считает, что Писак потерял свое значение в годы царствования Инки Уайна Капака. Эту мысль замечательный перуанский исследователь высказал предельно осторожно, что дает нам право попытаться взглянуть на факт падения Писака как столицы не с конкретных позиций самого города, которые сегодня как бы навязывают нам его развалины, а несколько шире, то есть с позиций всего региона кёчуа.

Прежде всего исследования Варгаса дали прямые доказательства высокого уровня, которого достигли города-государства кечуа до их включения в состав царства инков. Стал понятнее и характер реальных отношений между городами-государствами кечуа, и сам процесс складывания панкечуанского государства: на добровольных началах он не строился.

Развалины Писака ясно говорят, что город погиб не в результате какой-то одной и скоротечной катастрофы. Следовательно, он умирал постепенно, а хорошо сохранившиеся насыпные террасы, как нам представляется, свидетельствуют о достаточно продолжительной агонии. Если бы город обезлюдел сразу, то кому и зачем понадобилось бы поддерживать их?

Нет, угасание города длилось долго и выглядело примерно так. Вначале его покинула главная знать, но город продолжал жить. Его гражданам были необходимы продукты питания, и писакцы продолжали поддерживать свои террасы-поля. Ушла знать второй руки, но остались тысячи глиняных хижин. Их становилось все меньше и меньше. Уменьшалась и площадь террас, но самым нижним из них не давали разрушиться. Их будут поддерживать до тех пор, пока здесь, в Писаке, будут жить люди. И это не теория, а факт сегодняшнего дня, ибо и сегодня у подножия Священной горы лежит небольшое индейское селение, жители которого используют террасы.

Далее. Ко времени правления Инки Уайна Капака границы Тауантинсуйю уже были удалены от Куско на тысячи километров. Речь идет в основном о южном и северном направлениях.

Как нам представляется, первое, что должны были сделать инки, если они всерьез решили возглавить всех кечуа, это решить проблему своего слишком близкого и слишком грозного соседа. Более того, только устранив Писак, сыны Солнца могли создать сваю империю. Само расположение Писака в системе всех городов-государств кечуа ставило именно этот город в особое положение.

Он стоял в центре, окруженный остальными наиболее крупными городскими поселениями кечуа: на западе находился Куско; на юго-востоке – Паукартампу; на севере – Урубамба, Ольянтайтамбо, Мачу-Пикчу. Это давало значительные преимущества стратегического порядка, ибо для нападения на Писак (если речь шла не о межкечуанской борьбе) следовало либо заручиться союзом с родственными с этим городом индейцами кечуа, либо пройти через их земли с войной. Но оба эта варианта решались не так-то просто. В войне против Писака они являлись дополнительными и труднопреодолимыми препятствиями.

Вместе с тем Писак был естественным союзником всех остальных кечуа, поскольку падение любого из их городов открывало путь на Писак. Именно Писак мог быстрее остальных прийти на помощь подвергнувшимся нападению городам кечуа. Вот почему с ним следовало поддерживать хорошие отношения.

Совсем иным было положение Писака в системе внутрикечуанских отношений. Во-первых, era центральное расположение создавала естественные условия для возможных, претензий на руководство и объединение всех кечуа. Думается, это понимали не только в самом Писаке.

К тому же, как мы знаем от Варгаса, Писак в какой-то момент был самым грозным соперником Куско. Конечно, располагая отношениями с Писакам, скрепленными, например, династийными браками, можно потерпеть какое-то время столь грозного союзника у себя в тылу, но рано или поздно проблему Писака все же нужно было решать.

Помимо объективных неудобств, вопрос местоположения Писака содержал именно для инков чрезвычайно важный субъективный фактер: минуя его грозные бастионы, нельзя было пройти из Куско к одной из главных святынь инков Паукартампу.

Вот почему, повторяем, одной из первых и неотложных задач на пути к утверждению господства инков и созданию под их руководством панкечуанского государства была задача устранения Писака из числа конкурентов и возможных соперников в борьбе за общекечуанский престол. Но при Уайна Капаке такой вопрос уже не стоял перед инками. Он был решен гораздо раньше. А вот как решен, можно лишь гадать.

Однако возникает еще один требующий ответа вопрос: может быть, инки сами были заинтересованы в сохранении и военной мощи Писака в общегосударственных целях, например против общеимперского внешнего врага?

После создания панкечуанского государства у Тауантинсуйю такой необходимости не существовало.

Даже сегодня развалины крепостей Писака выглядят неприступными. В пору же его расцвета именно такой была конкретная реальность, не считаться с которой инки не могли. Вот почему решение проблемы Писака чисто военным путем в Куска наверняка считали если не невозможным, то, как минимум самым трудным и потому последним из всех предполагаемых вариантов устранения соперничества этого города-государства кечуа. И пока инки решали или обдумывали эту сложную для себя проблему, к ним на помощь неожиданно пришли те, кого они никак не ожидали увидеть в качестве союзника.

На здесь кончается легендарная часть истории инков, и, мы переходим к событиям, которые несомненно, должны быть причислены к реальным и чрезвычайно важным фактам,, непосредственно связанным с процессом становления панкечуанского государства во главе с инками из Куско.

Мы помним, что при рассказе а капаккуне у нас возникли сложности с определением имени сапа инки, проявившего малодушие в момент нашествия чанков, и сапа инки, отстранившего малодушного к спасшего царство сынов Солнца. Поскольку у нас нет оснований отдать предпочтение одному из претендентов на роль спасителя инков, мы решили именовать эту историческую личность именами обоих инков; Это синтезированное имя будет выглядеть так: Виракоча-Пачакутек. Но, чтобы не приписывать тому или другому правителю поступков, которые он не совершал, предлагаем следующий выход: когда какие-то деяния приписываются только Виракоче (как победителю чанков), мы будем называть лишь его имя; когда что-то совершил только Пачакутек (тоже как победитель чанков), мы оставим лишь это имя. Синтезированное имя означает, что в источниках нет расхождений.

Итак, известно, что к началу XV века в районе расселения индейцев кечуа сформировалось несколько крупных городских центров. С некоторой долей допущения их можно назвать городами-государствами кечуа. Они то воевали друг с другом, то объединялись в союзы. Инки из Куско, направляемые, как и другие кечуа, новыми условиями общественного развития, стремились к созданию, естественно под своей эгидой, сильного государства всех кечуа, способного стабилизировать внутреннюю обстановку, а также отражать частые наскоки соседних народов. Однако ни Куско, ни другие города кечуа не обладали для этого достаточной силой.

В этот период наибольший интерес к богатствам кечуа: проявляли индейцы чанки. Скорее всего перед ними стояли те же общественные проблемы, что и перед кечуа, поскольку уровень социально-экономического развития кечуа и чанков был одинаковым. Чанки жили западнее (юго-западнее) кечуа, и самым близким и естественным объектом их набегов был Куско, оказавшийся в роли форпоста всех кечуа.

Защищая себя, инки одновременно как бы охраняли интересы всех кечуа. Это было чрезвычайно важное обстоятельство.

Война с чанками – следует предположить, что она длилась не одно поколение, – не только отвлекала силы инков от внутрикечуанских дел, но и держала их в состоянии постоянной боевой готовности. То был важный ускоритель развития инкского общества, способствовавший завершению процесса классового расслоения. Именно в этот период отношения между отдельными слоями инкского общества обрели классовый, антагонистический характер. Однако все еще были живы отголоски патриархальных родоплеменных отношений, бесспорно, смягчавшие антагонизм.

Иными словами, постоянная внешняя угроза потребовала мобилизации всех внутренних ресурсов, что и привело к резкому ускорению всех общественных процессов, которые начались еще задолго до появления инков в долине Куско.

Роль Куско, в качестве форпоста всех кечуа также не могла не отразиться на их положении внутри всей системы кечуанских городов-государств. Поскольку именно инки несли на себе основную тяжесть борьбы против чанков, остальные кечуа отнюдь не ради благих порывов, а для защиты своих собственных земель должны были как-то компенсировать усилия Куско, его потери, особенно в живой силе. Наиболее эффективной помощью могли стать и наверняка стали отряды воинов других городов, направлявшиеся для защиты Куско. Немаловажно и то, что инки накапливали опыт ведения войны. Но вот в Куско наступают “смутные времена”. Причину их возникновения практически все хронисты связывают с недостойным поведением правившего в тот момент сапа инки. Предав забвению наставления своего Отца-Солнца, он вместо присоединения новых земель и царств пустился в разгул. Этим незамедлительно воспользовались чанки. Они предприняли свое самое крупное и хорошо организованное нашествие именно в этот тяжелый для сынов Солнца момент.

Правда, у хрониста Инки Гарсиласо смутные времена наступили в Куско как раз по причине нашествия чанков, остановить которых не смог правивший в тот момент сапа инка. Что же касается дурных поступков, то инки, как утверждает хронист, вообще никогда не совершали их.

Пусть читатель сам решит, какой из двух вариантов начала войны чанков с инками из Куско больше его устраивает, ибо оба они в равной степени представляются вполне реальными, если чанки действительно напали первыми на Куско. Мы говорим так потому, что известный исследователь доиспанских цивилизаций Перу и Боливии Дик Эдгар Ибарро. Грасса предложил несколько иную версию начала этого конфликта. И хотя большинство исследователей не разделяют его точку зрения, мы не считаем возможным умолчать о ней. Смысл его варианта таков.

В тот исторический момент Куско вместе с другими кечуа находился в вассальной зависимости от индейцев аймара, или колья, столицей которых был город Колья. Инки выступили против чанков по приказу правителя Колья, поскольку боевые отряды чанков наносили чувствительные удары и по его владениям.

Такой вариант начала войны между чанками и инками только на первый взгляд противоречит сообщениям большинства хронистов. И вот почему. Зависимость Куско от царства Колья в принципе не представляется чем-то невозможным, если мы вспомним, что инки пришли в Куско с юго-востока. Хронист Мартин де Моруа прямо указывает, что во времена короля Хавилья царству Колья принадлежали все земли на север от озера Титикака. Они доходили вплоть до реки Вильканоты, а в том месте, где в ее воды впадает ручей Чонго, стоит Писак, от которого до Куско, как мы помним, всего один день пешего пути. Король Хавилья посылал туда двух своих капитанов – Токай Капака и Пинау Капака, которые правили этими землями еще до появления там инков. Но ведь и сами инки, если следовать их же солнечной легенде, пришли в Куско из района озера Титикака. Может быть, и они двинулись в путь по приказу одного из королей Колья?

Такая, например, возможность могла возникнуть в результате каких-то конкретных событий, связанных с угасанием цивилизации Тиауанаку. В этом случае зависимость инков от царства Колья, в котором сынам Солнца вполне могла видеться их далекая прародина, была скорее естественной, чем необычной. К тому же она могла быть малообременительной и носить символический характер, поскольку “господина” и “подданного” разделяли многие километры трудного пути по горным перевалам Анд.

Вполне допустимо, что чанки досаждали своими набегами не только теоретическим подданным Колья, но и их собственным землям. И правители Колья решили вспомнить свои древние права, понимая при этом, что их собственные интересы совпадают с интересами Куско. Тогда-то и последовал из Колья “приказ”, на который инки могли откликнуться вполне охотно. Приказ давал им легальную основу мобилизовать всех кечуа (если они не успели еще позабыть о своей зависимости от колья) на борьбу против чанков…

Начало войны с чанками для инков сложилось неудачно. Разгромив несколько боевых отрядов сынов Солнца, чанки почти вплотную подошли к их священной столице.

Далее события развивались стремительно. Инка-правитель бежал из Куско, оставив город беззащитным. Вот тогда-то и появляется Инка ТЗиракоча, отправленный своим отцом-правителем в изгнание за неблаговидные поступки.

Виракоче-Пачакутеку удается наскоро собрать инкское воинство, деморализованное поведением сапа инки, а возможно, и решительными действиями противника. Он направляет также гонцов всем соседям Куско. Не дожидаясь ответа и согласия своего отца, к которому Виракоча также обратился с призывом о помощи (укажем, что эта помощь так и не пришла), Виракоча-Пачакутек бросается навстречу стремительно приближавшимся (естественно, пешком) к Куско воинам чанков.

Чанки не были единым народом или однородным племенем. Под этим именем объединялись многие группы индейцев. Вместе с чанками шли “ура-марка, вилька, уту-сулья, анковалью”, так пишет Инка Гарсиласо. Из этого перечня трудно понять, идет ли здесь речь о союзниках чанков, или это имена чанкских родов или племен. Второе кажется предпочтительнее, ибо главного вождя чанков звали Анко-Валью.

Чанки подошли вплотную к долине Куско, где расположился, ожидая боя, Инка Виракоча. Подтянув арьергарды, войско чанков спустилось в долину.

Виракоча направил своих посланцев с предложением мира и дружбы, но чанки даже не стали их слушать. На следующий день они продолжили свое продвижение в сторону Куско. Виракоча продолжал посылать им предложения мира. Так прошел еще один день.

Накануне сражения оба лагеря провели всю ночь с огромными предосторожностями, выставив кругом часовых. Утром воины были уже построены в боевые отряды. С неистовыми криками и воплями, под звуки труб и барабанов, рожков и раковин противники зашагали навстречу друг другу. Инка Виракоча шел впереди и первым метнул во врага свой дротик. Завязался долгий и упорный бой, ни одна из сторон не могла добиться преимущества.

В полдень по чайкам ударили из засады пять тысяч воинов. Однако чанки выстояли. И опять они сражались несколько часов. Но чанки чувствовали, что на стороне инков выступают свежие силы. Это подходили откликнувшиеся на призыв Виракочи люди из Куско и соседних селений. Они собирались “но пятьдесят и по сто человек” и сразу вступали в сражение. Их громкие вопли создавали впечатление, что воинов больше, чем на самом деле. И чанки начали терять веру в победу. (Допустимо, что к этому времени на помощь инкам успели подойти воины других городов кечуа, в частности Писака.)

Инки, как гласит легенда, стали кричать, что камни и растения превращаются в людей и идут сражаться на стороне Солнца и Виракочи. От этой уловки чанки окончательно пали духом. (Между прочим, как утверждают испанцы, легенда о камнях и растениях, превратившихся в воинов, пользовалась большой популярностью среди индейцев и в годы конкисты.)

После победы Инка Виракоча-Пачакутек подтвердил, что врага помогли одолеть бородатые люди, которых направил к нему бог Виракоча. Никто, кроме него самого, не мог их видеть. Поскольку они снова превратились в камни, он приказал собрать все камни, из которых сам отобрал своих союзников, чтобы инки поклонялись им.

Только немногим чанкам удалось спастись бегством, остальные были убиты или взяты в плен. Пленных по приказу Виракочи отпустили, чтобы они рассказали людям о милосердии сынов Солнца. Пленником стал и вождь чанков Анко-Валью.

Сражение длилось более восьми часов. В нем участвовало 40 тысяч воинов чанков, из которых погибло более 20 тысяч. Восемь тысяч потеряли инки. Сколько сынов Солнца и их союзников сражалось на стороне Инки Виракочи, неизвестно. Индейцы говорили, что кровь убитых и раненых текла даже по высохшему ручью, который проходит по долине Куско. Вот почему это место стали в дальнейшем называть Йавар Пампа, что означает “Кровавое поле”.

Так закончилось это знаменитое сражение (его описание мы взяли у Инки Гарсиласо). Но самые удивительные события произошли после победы сынов Солнца над чанками: сыны Солнца сразу же начали новую войну. И первым объектом их экспансии стало царство Колья, а главными и самыми храбрыми союзниками – индейцы… чанки.

Победа инков над чанками, видимо, придала Куско ту дополнительную силу, которой не хватало каждому из городов кечуа, чтобы навязать господство своим соседям. Нам кажется, что именно в этот момент и была решена судьба Писака. Ибо нападение чанков на Куско, а тем более выступление всех кечуа на борьбу с чанками. по приказу из Колья – мы не исключаем оба возможных варианта начала войны – должно было вынудить жителей Писака раньше остальных кечуа принять участие в этом конфликте, поскольку в случае падения Куско Писак становился наиболее естественным объектом нападения чанков. Но инки вышли, из войны победителями, и их положение среди кечуа сильно укрепилось.

Насколько можно судить сегодня, объединение всех кечуа не потребовало или, лучше сказать, не привело к избиению соседей Куско и даже к разрушению их городов и укреплений. Очевидно и то, что сыны Солнца не стали бы церемониться с упорствующими “сепаратистами”, как они это продемонстрируют в дальнейшем. Но объединение кечуа в единое государство вне зависимости от того, кто бы его возглавил, означало появление на тогдашней политической арене Южной Америки такой этнически однородной и социально-экономически высокоразвитой силы, которой другим царствам и народам континента трудно было противостоять. Так оно и произошло.

Необходимо учесть, что к этому времени все предшествующие выдающиеся цивилизации Южной Америки либо давно сошли с исторической сцены (Чавин, Наска, Мочика и другие), либо стремительно приближались к своему закату. Что же касается других районов Нового Света, и прежде всего майя-ацтекского ареала, то он находился так далеко, что оставался недосягаем даже для великих завоевателей и путешественников инков.

В нападении сынов Солнца на царство Колья не было ничего необычного. Более того, оно представляется даже обязательным, если зависимость инков от колья действительно имела место. А вот участие в походе сынов Солнца их, казалось бы, злейших, наиболее опасных врагов – индейцев чанков выглядит не просто странным, но и непонятным.

Но случай с чанками – исторический факт. В пользу этого говорят, например, многие детали сражения чанков с. инками. Столь достоверных – “портретных” – описаний нет не только в рассказах о предшествующих той битве событиях (за легендарное прошлое, как говорится, и спросить-то не с кого!), но и о событиях последующей истории Тауантинсуйю, включающей правление исторических сапа инков.

Битва с чанками не единственный исторически достоверный эпизод того периода истории Тауантинсуйю. Очевидными, достоверными чертами обладает и нападение инков на царство Колья, в котором участвовали чанки. Но этот эпизод производит странное впечатление как своим содержанием, так и самим фактом его упоминания в официальной истории Тауантинеуйю. Попробуем разобраться в этих странностях.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Как мы уже знаем, при нападении на Куско чанками руководил Анко-Валью. Он же стоял во главе отрядов чанков при захвате инками города Гуаманга (возможно, что это и есть настоящее название столицы царства Колья). Чанки особенно отличились именно при взятии Гуаманги, и отличились так, что сыны Солнца оказались в положении, явно недостойном их божественного происхождения. Неизвестно, что конкретно случилось с инками при осаде Гуаманги, известно лишь, что, если бы не чанки, сыны Солнца потерпели бы поражение.

И вот Анко-Валью, ожидавший естественную для такого случая награду, узнает через свою сестру, ставшую к тому времени женой главного полководца сынов Солнца инки Капака Юпанки, что Инка Пачакутек-Виракоча приказал своему полководцу вырезать всех… чайков.

Не имея времени для праздного размышления о превратностях судьбы, Анко-Валью собирает своих людей, в том числе женщин и детей своего народа, и, отразив ночное нападение инков, уходит далеко на север. С большим трудом и не без потерь его люди преодолевают снежные перевалы Анд и теряются в верховьях Амазонки. Преследующие чанков сыны Солнца не сумели настичь беглецов. (Уже в годы конкисты испанцы вроде бы обнаружили в лесах Амазонки высокорослых и светлолицых индейцев, внешность которых резко отличалась от остальных обитателей джунглей, или сельвы, как принято говорить в Латинской Америке.)

Чем же примечательна история побега Анко-Валью?

Прежде всего тем, что это единственный случай, когда инки официально признали в своей официальной же истории, что облагодетельствованный ими народ предпочел благодеяниям инков уход в малопригодные, для жизни человека чащобы сельвы. Тысячи индейцев чанков предпочли полную опасностей свободу сытому благополучию вассалов сынов Солнца.

Но такое было возможным лишь в первоначальный период имперской истории инков, когда еще только была начата перестройка всей структуры бывшего города-государства Куско в царство сынов Солнца. Вот почему “странности” того исторического периода были в принципе допустимы, а их сохранение в официальной истории Тауантинсуйю оказалось не просто возможным, но даже желательным. Желательным для самих сынов Солнца…

Но в тот момент могло случиться и не такое. Мы знаем, например, что приход к власти победителя чанков никак не соответствовал законам сынов Солнца. Если новый правитель предполагал задержаться на троне сапа инки, он должен был сразу же заняться перестройкой главных институтов старого Куско. Военная сила была на его стороне, и это облегчало ему реформаторскую деятельность. Реформе были подвергнуты все основные проявления духовной жизни, и в первую очередь религия. Ибо лишь она одна (подкрепленная реальной силой) могла гарантировать, что “се случившееся шло от бога, от Отца-Солнца инков.

Активная военная экспансия инков подсказала и идею цивилизаторской миссии сынов Солнца. Стали вырисовываться реальные условия и возможности ее осуществления. Только в этот исторический момент она и могла зародиться.

Мы не можем сказать, как конкретно возникла эта идея, но что-то натолкнуло правителей Куско на такую мысль. Возможно, этим “что-то” было нечто субъективное, и тогда все наши размышления уподобятся гаданию на кофейной гуще. Но должны были существовать и объективные факторы. Они были, и их целесообразно выявить. Начнем с того, что само общество инков переживало очевидный подъем. Реально возникли условия для его совершенствования, естественно, в пределах той формации, к которой оно принадлежало. Ощутив новые силы и новые возможности, инки искали для них сферу применения. Между тем экспансия не могла быть самоцелью. Но остановить свое победоносное шествие сами инки также не могли. По мере удаления армии сынов Солнца от Куско между землями кечуа и границей царства вырастало свободное для их деятельности пространство, которое следовало чем-то занять и заполнить. Поиск решения столь важной для сынов Солнца проблемы должен был занимать их умы. Это и был первый из факторов миссионерства, возникший из реальной жизни.

С другим фактором инки столкнулись, когда спустились со своего высокогорья в долины Тихоокеанского побережья. Именно здесь они познакомились с царством Чиму. Сынам Солнца не стоило большого труда преодолеть его сопротивление, однако они не могли не понять, каким отсталым и примитивным был их собственный порядок на фоне достижений этой индейской цивилизации. Здесь они многому научились сами.

Конечно, инки были далеки от того, чтобы понять, сколь великую услугу оказало им царство Чиму. Инки не просто усвоили или приняли на вооружение чужие достижения и чужой опыт, но и поняли принципиальную возможность воздействия одних обычаев и порядков на другие, в том числе и чужеродные. Это была подсказка, проверенная собственным опытом. Она-то и приняла вид цивилизаторской миссии в дальнейшем.

Перед победителями чанков возник еще один сложный вопрос: нужно было решать и решать по-новому проблему своих родичей, обитавших не на небе, а рядом, на земле. И Пачакутек-Виракоча не просто перетасовал уже сформировавшийся к тому времени клан, но и “освежил” его чистокровную и божественную линию, поскольку сам был не из самых первородных сыновей своего предшественника на троне в Куско. Так, Сьеса де Леон утверждает, что новый правитель не унаследовал престол, а был избран местной знатью. При этом на его кандидатуру обратили внимание по указанию некой женщины, неизвестно от кого получившей эту рекомендацию.

Вот почему Пачакутеку-Виракоче прежде всего пришлось выправлять чужие родословные, чтобы своя оказалась самой прямой. Допустимо, что в результате этих перестроек в чистокровные сыны Солнца зачислили (кооптировали) представителей правящих династий из соседних городов кечуа, например того же Писака. (Между прочим, это могло бы объяснить, почему один из свидетелей Сармьенто, будучи чистокровным инкой, именовался Писаком.) Это был наиболее простой, эффективный и потому полезный путь решения весьма деликатной проблемы: как поступить и на какую священную работу пристроить правителей соседних царств кечуа?

Конечно, было бы проще вырезать под корень всю эту знать, но, во-первых, пример с чанками показал, что такое не всегда удается даже сынам Солнца, а во-вторых, у инков могли возникнуть и непредвиденные сложности с подданными этих правителей. В любом случае у Пачакутека-Виракочи было достаточно много оснований заново отредактировать капаккуну, если таковая существовала до него. Перетасовке подверглись и все царские айлью.

В новых условиях не могла не возникнуть проблема базовой единицы инкского общества – индейской общины. Но община не была разрушена, а сохранена и даже в известном смысле укреплена, поскольку верховная власть даже не стала искать ей замены. И главную роль сыграли не экономические, а политические требования, возникшие в результате появления гигантского государства сынов Солнца.

Подведем краткий итог. Зарождение легенды о “цивилизаторской миссии” сынов Солнца не имело под собой реальных причин и объективных предпосылок, поскольку инки по своему уровню социально-экономического развития не отличались от других кечуа и остальных обитателей заселенного ими района. Но в процессе своей военной экспансии, ставшей возможной лишь благодаря объединению всех кечуа, инки столкнулись с цивилизацией Чиму, которая по многим аспектам превосходила созданное сынами Солнца общество.

Здесь необходимо сказать, что на территории, вошедшей в Тауантинсуйю, еще задолго до выхода на историческую арену кечуа не просто отмечено обитание человека, но и существовали высокоразвитые индейские цивилизации. Некоторые из них отделены от инков во времени многими столетиями; другие почти смыкались с ними; были и такие, например царство Чиму, закат которых связан с инкским завоеванием.

Мы приведем упрощенную датировку основных периодов развития аборигенных обществ Южной Америки. Она дает представление о том, что происходило здесь с появлением первого человека, предки которого пришли из Азии в Америку, когда еще не было Берингова пролива. Хотим предупредить, что наша датировка не учитывает новые открытия и данные, которые не получили пока всеобщего признания. Кроме того, это схема, что также нужно учесть.

Каменный век. Наиболее древнее захоронение человека найдено в местечке Лаурикоча. Собирательство, охота, 8000-4000 лет до нашей эры.

Предкерамический (предгончарный) период. 4000-1500 лет до нашей эры.

Протогончарный период. Появляются зачатки земледелия. Человек создает первые поселения, покидая пещеры. 1500-1000 лет до нашей эры.

Период Чавин. Первая из известных цивилизаций. Ее влияние обнаруживается на побережье и в горах. Относительно развитое земледелие, гончарное производство, строительство культовых сооружений. 1000-500 лет до нашей эры.

Период регионального развития. Исчезает влияние Чавина. Появляются зачатки локальных культур. 500-200 лет до нашей эры.

Классический период. Возникает ряд выдающихся культур – Мочика, Прото-Лима, Наска, Рекуай, Пукара, Тиауанаку. Каждая имеет свои особые черты и свои выдающиеся достижения. Мочика – непревзойденную керамику. Наска – неповторимые ткани из Паракаса и т. п. 200 год до нашей эры – 800 год нашей эры.

Период распространения влияния культуры Тиауанаку. Происходит стремительное и почти повсеместное распространение культуры Тиауанаку на побережье и в горах. Важнейшие центры – Тиауанаку и Уари в горах, а на побережье – Пачакамак. 800-1200 годы.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

С наступлением заката культуры Тиауанаку происходит рост локальных культур; культура Чиму как бы продолжает и возрождает культуру Мочика, правда не достигая ее вершин. В этот же период активно формируются индейские “царства и провинции”, которые войдут в Тауантинсуйю. Инки начинают свой исход, чтобы окончательно осесть в долине Куско.

Теперь вернемся к инкам, покорившим царство Чиму. Инки сумели воспользоваться его опытом, что резко, ускорило их общественное развитие. В этот же момент появляется и “лозунг” об их цивилизаторской миссии, отразивший реальные изменения в жизни кечуа – завершение становления в основных параметрах раннеклассового общества в среде индейцев кечуа.

Создание панкечуанского государства выразило объективные требования эпохи. Окраинное положение Куско, поставив инков в особое положение, привело к тому, что именно они стали авангардом борьбы всех кечуа против чанков – это был субъективный момент. Но они соединились вместе на одной странице истории индейцев кечуа: воспользовавшись победой над чаггками, инки установили свое господство над остальными кечуа. Скорее всего именно так примерно за три столетия инки проделали путь из рядовых обитателей долины Куско в “миссионеры” и подлинные господа Четырех сторон света.

Чтобы у читателя не осталось чувства некоторой неудовлетворенности в связи с тем, что он так и не узнал причины смерти могущественного города Писак, мы хотим предложить ему вместе с нами попытаться “увидеть” возможный и даже правдоподобный конец этой поучительной истории из жизни царства сынов Солнца. Мы расскажем о нем так, словно бы ни у автора, ни у современной исторической науки нет никаких сомнений по этому вопросу. Строго говоря, это соответствует действительности, ибо как можно сомневаться в том, что полностью неизвестно?

Рассказ второй: Смерть Писака

Итак, мы оставили славный и могучий город Писак в тот сложный для него момент, когда рядом, в двух десятках километров от его каменных стен, за такими же каменными и неприступными стенами Куско сыны Солнца размышляли над его, Писака, дальнейшей судьбой. Военный путь ликвидации могущества Писака не предвещал инкам ни быстрого, ни легкого успеха – слишком грозным были городские укрепления. Взять Писак измором также было маловероятно, поскольку город хорошо снабжался водой, а его боевые башни и крепостные стены надежно защищали террасы с посевами кукурузы.

Конечно, можно было бы прибегнуть к марьяжной дипломатии и женить одного из самых чистокровных сынов Солнца на дочери правителя Писака. Можно, но жив был в памяти брачный конфликт, закончившийся убийством наследника престола Куско, и связанный с ним поход сынов Солнца в долину Писака. Именно после того похода как раз и были сооружены неприступные бастионы Писака. Словом, вырисовывалась достаточно мрачная картина, сулившая Куско одни только неприятности…

Размышления сынов Солнца над судьбой Писака прервали события чрезвычайной важности: на земли кечуа со стороны Куско в очередной раз двинулись боевые отряды людей чанков. Их было “много, очень много – 40 тысяч воинов.

В небольшом селении недалеко от Писака собрался совет всех правителей кечуа. Не было среди них только правителя Куско. Одни говорили, что он сражается в передовых отрядах инков, сдерживавших на горных перевалах наступление чанков, другие, правда не очень уверенно, заявляли, что Инка бежал из Куско, оставив без защиты свой Город и свой народ. И пока шли споры и посылались очередные гонцы, чтобы выяснить действительное положение дел в Куско, прибыл гонец с посланием нового правителя этого города. Новый Инка сообщал, что ушел в бой, и просил срочно прислать подмогу, ссылаясь на старые традиций совместной защиты людей, говоривших на родном для них языке, а также на приказ, который он получил от царя Колья – верховного правителя всех кечуа, которому ежегодно после сбора урожая каждый город посылал золотой початок кукурузы и шкуру пумы. Это был символ и Знак признания верховной власти Колья, власти, которая напоминала им – о далеком прошлом и общей прародине там, за высокими горами, на берегах священного озера. Это делало их всех сильнее, не позволяло забыть, что все они дети одного народа.

Правитель Писака, старый Капак Кондор Пума, никак не хотел отдавать своих воинов невесть откуда взявшемуся правителю Куско. Но когда кто-то вспомнил, что именно Пачакутек отбил предшествующее нашествие чанков, ему стало трудно возражать остальным правителям. Пачакутек был опытным полководцем, ему доверяли люди. Он не только разбил чанков, но и руководил походом всех кечуа, когда далеко на севере племена отказались платить дань. Там было пролито много крови, и воины кечуа вернулись с богатой добычей.

Капак Кондор Пума понимал, что, если Куско падет, чанки нападут на Писак. Но отдавать своих воинов Пачакутеку никак не хотелось. Недоброе предчувствие беспокоило Капака. Уж больно ловок, хитер и коварен этот молодой Инка. Ведь умудрился же он захватить престол Куско. А если он побьет этих чанков, так не вовремя затеявших войну, что тогда?

Но еще хуже, если чанки возьмут Куско. Может быть, отдать ему в жены младшую дочь?..

Старый Капак из Писака поморщился. Его дед правил, когда в Писак пришли инки, чтобы отомстить за умерщвленного принца. Писакцы поступили бы так же, но ведь эти были из Куско…

Воины Писака пришли первыми, но Пачакутек приказал им сидеть в засаде и вступить в сражение только по его личному приказу. Таким приказом будет его штандарт. С ним писакцы и пойдут на врага. Над каждой сотней воинов он поставил своего начальника; они бесцеремонно стали расставлять писакцев так, как им казалось нужным.

Ждать долго не пришлось: прибежал молодой инка со штандартом Пачакутека, и, подняв невообразимый вой, писакцы выскочили из засады и с ходу ударили по обнажившемуся правому флангу. Они ловко сражались своими короткими пиками, а длинные копья чанков в ближнем бою были малоудобным оружием. В ход пошли также дубинки-маканы, но ими лучше владели кечуа.

Где-то далеко, наверное в тылу у чанков, снова раздался воинственный вой кечуа. Не прошло и получаса, как вой повторился, но теперь он звучал вовсе в другом месте. Этот могучий призыв повторялся снова и снова. И каждый раз он звучал на новом месте, обрушиваясь на чанков с окружавших долину гор, словно неумолимый камнепад, перед которым люди и животные испытывали ужас. И чанки дрогнули. Это был их конец…

Старый Капак прикинулся больным, чтобы не идти на торжества к победителю чанков. Больше всего его возмутило то, что Пачакутек послал преследовать чанков, его, Кондора Пумы, воинов, словно они были людьми или данниками Куско. Но воины, возбужденные радостью победы, ушли, и никто даже не вспомнил, кто их царь и кому они обязаны подчиняться. Инки не дали времени на раздумья, и боевые отряды кечуа под предводительством начальников-камайоков из Куско уже шагали далеко за пределами своих родных земель. Это была победа Куско, победа сынов Солнца, как теперь все стали говорить. Даже при дворе Кондора Пумы все радовались, что чанки разбиты. Все поздравляли сынов Солнца, словно другие кечуа не помогли им в тот тяжелый момент, когда чанки почти, одолели воинов Куско. Но теперь уже никто не вспоминал об этом. Все только и говорили о камнях и деревьях, которых Виракоча – брат Солнца, дядя Пачакутека – превратил в воинов.

Старый Капак из Писака не верил в эти сказки. Он был слишком стар для них, но глядя на расцветшие радостью лица своих придворных, особенно самых молодых, он нанимал, что не может вмешаться и разоблачить этот обман. А потом, быть может, инки действительно что-то увидели во время сражения и сам Отец-Солнце – правитель так и назвал его, хотя никто не мог подслушать мысли старого писакца, – помог им. победить чанков? Он тут же вспомнил, с какой радостью все воины,, принявшие участие в сражении на Навар Пампе, собирали огромные камни, с великим трудом складывая их у священного холма Ванакаури. Инка Пачакутек отбирал из них воинов Солнца и бога Виравочи – эти камни уложат в крепостные стены Саксайуамана, у подножия которого инки одержали победу.. И опять старый, правитель заметил, что и он назвал победу не своей и не всех кечуа, а только лишь сынов Солнца. Да, инки умели представить все тан, как это было выгодно только им. Может быть, Бог-Солнце научил их этому искусству?

А воины кечуа все дальше и дальше уходили, на юг, неудержимо приближаясь к царству Келья. Теперь уже курьеры – часки прибегали только один раз в неделю. Они несли, сообщения прямо в Куеко, словно других кечуа не интересовала судьба воинов. Правда и то, что Куско неизменно сообщал остальным городам о победах, но так же подчеркнуто к неизменно эти сообщения говорили о победах сынов Солнца, и Единственного Инки Пакачутека.

Старый Капак хотел посоветоваться с Верховным жрецом Писака – он думал, как лучше отозвать своих воинов, но, когда правитель только начал этот важный разговор, на лице жреца появилось такое изумление, что Кондору Пуме ничею не осталось, как прекратить беседу. А буквально на следующий день из Куско пришла просьба, очень напоминавшая приказ, требовавший отправить Пачакутеку новый отряд воинов Писака. Правитель принял инку-посланца и сделал вид, что готов исполнить, столь почетное поручение Единственного. Но он не спешил с отправкой отряда. Он решил выжидать: только время могло подсказать, как поступить в этой сложной обстановке.

Конечно, можно было пожертвовать десятью тысячами воинов, которых увел Пачакутек, – их наверняка перережут в ту же ночь, когда Пачакутеку сообщат об “измене” Писака. Но среди них были и оба его сына. Сомневаться в том, как инки поступят с ними, не приходилось. И он ждал, тревожно всматриваясь своими все еще зоркими глазами в исчезавшую в горах за рекой дорогу, откуда приходили гонцы из Куско. Но инки почему-то перестали тревожить старого правителя своими, напоминаниями об отправке воинов. Это еще больше настораживало правителя, и он по-прежнему ждал, не принимая никакого решения…

Лицо Пачакутека исказилось, в гневной гримасе – правитель еще не научился скрывать свои чувства, как должен уметь каждый, если хочет держать в страхе и подчинении подданных и врагов. Гнев тоже человеческая слабость, а слабым не место на священном престоле сынов Солнца. Вспомнив бастионы Писака, он невольно содрогнулся, но этого никто не заметил – все, что касалось дел войны, Единственный, как теперь, все называли Пачакутека, умел скрывать от остальных людей.

Тогда, на Йавар Пампе, когда он уже решил, что все потеряно, только каменное безразличие его лица помогло инкам продержаться те страшные минуты, пока не раздался боевой клич бросившихся из засады писакцев. Лишь третий из штандартоносцев смог добраться до них. Он видел, как двое других упали, сраженные стрелами. Хорошо, что Женщина надоумила его сделать не один, а несколько штандартов.

Старая колдунья была умна. Как ловко, словно с неба, упала она в круг совета знатнейших. Не побоялась ведь спрыгнуть с уступа скалы, хотя до земли было не менее полутора десятков локтей. Упала и затряслась словно в желтой лихорадке. Даже пена пошла из ее изломанного временем рта. “Пачакутек, Пачакутек”, – шипела она как змея. Пламя костра еще больше искажало ее некрасивое, изрезанное морщинами лицо, а она все тряслась и тряслась, все шипела и шипела. И дошипелась: это было божье знамение, так решил совет знатнейших…

Пачакутек взглянул на своего брата полководца Инку Капака Юпанки. Тот только кивнул головой, давая понять, что и он считает: силой Писак не сломить. Но держать занесенной над священной головой сынов Солнца такую грозную макану было недопустимо. Даже с ослабленным, гарнизоном Писак оставался Писаком. Братья снова переглянулись. На этот раз уже Пачакутек кивнул головой, утвердив то, о чем они оба подумали разом.

– Пошли человека, – коротко приказал Единственный.

Ровно через пятнадцать дней из Куско прибежал часки с траурной белой повязкой на руке. Сменяя друг друга, гонцы передавали ее, сообщая только имя: “Капак Кондор Пума”. Печальная весть, пролетев много, очень много тысяч полетов стрелы, упала к ногам нового правителя Писака, стоявшего лагерем в стане Пачакутека.

Чтобы утешить горе своего верного союзника и храброго полководца, Пачакутек отдал ему в жены любимую дочь. Он приказал поставить рядом со своей походную палатку нового правителя Писака, которому дела войны – предстояло вторжение во владения царства Колья – не позволили покинуть боевые отряды кечуа. На торжества поминовения усопшего ушел его младший брат. В ту же ночь его унесли золотые носилки самого Единственного. Вместе с ним полетел в Куско строжайший приказ: Куско и все остальные города кечуа должны двадцать дней к ряду оплакивать усопшего брата Капака Кондора Пуму.

Взамен Пачакутек попросил нового правителя только об одном: Писак должен был прислать еще десять тысяч воинов для войны с Колья. Молодой правитель не рискнул отказать в этой просьбе, означавшей великое доверие людям его народа со стороны сынов Солнца…

Когда победители царства Колья вернулись в Куско, их встретили с такой торжественностью, на которую были способны только сами боги. Весь обратный путь победителей был усыпан цветами. Всюду вдоль дорог стояли подданные сынов Солнца. Шеренги воинов шагали под несмолкаемый хор знатных и простых людей, ликовавших при встрече с непобедимым Единственным. Правитель Писака удостоился высокой чести – он шел во главе колонны побежденных врагов, а его воины криками и ударами тупыми концами боевых дротиков подгоняли понуро шагавшую толпу пленных царей и курак.

В Куско молодого Капака из Писака ждала еще одна радостная неожиданность. К его приходу рядом с кварталом самих сынов Солнца стоял большой каменный дом, напоминавший своими очертаниями дворец в Интиватане…

Пачакутек не знал усталости. Не успев закончить одну войну, он уже спешил на север, чтобы закрепить свои новые земли и захватить чужие царства, не пожелавшие покориться сынам Солнца. Во все четыре стороны света шагали воины сынов Солнца, и повсюду мелькала могучая фигура Единственного на золотых носилках.

Все новые и новые отряды кечуа уходили в далекие походы. Инки стали заселять своими людьми завоеванные земли, чтобы новым подданным было легче, сподручнее обучиться священным законам и обычаям, шедшим от самого Солнца.

А Писак пустел. Вслед за молодым Капаком в Куско пepeбрались его брат и с ним вместе часть знати, привыкшая жить рядом с правителем. Дольше всех сопротивлялся переезду Верховный жрец, но когда сыны Солнца с огромными предосторожностями перенесли из Интиватаны в Куско огромного каменного идола – главную святыню писакцев, удостоив ее высочайшей чести разместиться рядом с самим золотым диском – Солнцем, и он был вынужден покинуть прежнюю столицу, чтобы продолжать службу и охранять столь дорогое для каждого писакца божество. Последнее, правда, не потребовалось: инки приказали выставить рядом с новой обителью писакского идола воинов-жрецов из Писака.

И Писак пустел. Каждый год город провожал новых и новых воинов. Они прощались с городом навсегда, ибо никто не знал, где и когда погибнет воин, доблестно сражающийся во имя великого дела самого Солнца. Уходили писакцы и целыми семьями, чтобы помочь приручить новых подданных Тауантинсуйю. Они шагали на север, на юг, на запад и на восток…

И Писак опустел. Он не погиб, а уснул, уснул сном потерявшего силы человека. Рухнули громады Интиватаны, и жители сотни глиняных домов, оставшихся у подножия Священной горы, с изумлением смотрели на высоко взметнувшееся облако пыли на вершине заснувшего города. Обваливалась когда-то неприступная стена, и никто не обратил даже внимания на грохочущий по бывшим городским улицам камнепад – мало ли что бывает в горах?

Запустели верхние платформы-террасы. Потом стали разваливаться и те, что было посредине каменного поля-лестницы. И только самые нижние, самые доступные продолжали давать обильный урожай, отвечая благодарностью на заботу человека…

Действительно, зачем брать приступом неприступную крепость? – удивлялись сыны Солнца, шагая по каменным дорогам к святилищу Пакаректампу мимо развалин Писака…

Глава III. Зачем трижды объявлять войну?

Боевые носилки. Рисунки из хроники Гуамана Помы

Наиболее грозным оружием сынов Солнца было золото. И не в переносном, а самом прямом смысле слова. Ибо главный воин Тауантинеуйю, каковым, как нетрудно догадаться, был сапа инка, сражался золотым оружием. Даже снаряды, которые он метал в бою, были отлиты из чистого золота. А поскольку правитель воевал только на носилках, его главным оружием как раз и становились золотые снаряды. Вес каждого из них, если судить по рисунку хрониста Гуамана Помы, должен был колебаться в пределах двух килограммов.

Правители были сильными людьми, и, прояви испанцы должную выдержку и коммерческую смекалку, глядишь, без лишнего кровопролития Атауальпа перешвырял бы в. их лагерь все золото Инки, которое по сей день безуспешно ищут кладоискатели. Но испанцы, как известно, предпочли ивой путь овладения золотом Тауантинеуйю и, похоже, просчитались.

Мы не знаем, какова была тактика и приемы ведения боя инков из Куско до их победы над чайками на Йавар Пампе, ибо все, что рассказали хронисты о военной организации и вооружении инков, относится к последующему периоду их истории. Очевидно, что их приемы ведения войны мало чем отличались от приемов других кечуа и иных народов андского высокогорья. Правда, не исключено, что каждый народ и даже племя могли иметь свое излюбленное оружие, но в целом уровень тогдашней военной мысли и техники, диктовавший тактику ведения войны, был примерно одинаковым у всех конфликтовавших сторон. Об этом достаточно убедительно говорят крепостные сооружения кечуа, принцип и характер возведения которых практически одинаковы. Кроме того, нет никаких сведений, которые говорили бы в пользу того, что победа инков над чанками была добыта е помощью более совершенного оружия. Наоборот, после этой победы сами инки сделали своим главным оружием не традиционный для всех кечуа вид вооружения, а оружие побежденного врага.

Начиная с имперского периода истории сынов Солнца война стала главным содержанием и основной формой государственной деятельности правителей Тауантинсуйю. Военная экспансия инков не только соответствовала основной идеологической доктрине сынов Солнца о цивилизаторской миссии, но и породила ее. Когда же теория и практика слились воедино, они стали главенствующим фактором всей духовной и материальной жизни Тауантинсуйю. В миссионерстве объединились также религиозные и гражданские “идеалы” правящей верхушки созданного инками общества, за реализацию которых взялась огромная военная машина сынов Солнца. (Просим извинить за используемую автором современную терминологию, но в случае с инками она лучше и точнее любых других слов передает суть рассматриваемых проблем.)

По подсчетам французского исследователя Л. Баудина, к моменту появления испанцев территория Тауантинсуйю составляла 2754000 квадратных километров. Здесь проживало не менее 10, а по некоторым источникам – все 15 миллионов человек. Вот почему сообщения хронистов о том, что некоторые сапа инки любили начинать войну с армией, насчитывавшей 100 или даже 400 тысяч воинов, не кажутся преувеличениями. Во всяком случае, при необходимости царство сынов Солнца могло выставить хорошо обученную и натренированную армию в несколько сот тысяч человек, не считая вспомогательные отряды из местных (для района ведения войны) жителей.

Конечно, столь многочисленная армия формировалась только для решения конкретных задач. Она не могла быть регулярной, ибо на ее содержание потребовались бы такие материальные и людские ресурсы, что даже сыны Солнца не смогли бы выдержать этого. Кроме того, подобная постоянно действующая военная громада выключила бы из производственной сферы недопустимо большое число рабочих рук, а инки были радивыми хозяевами и на такую расточительность не пошли бы.

Они выбрали иной путь. Каждое селение и даже община не только выделяли воинов для несения службы в регулярных частях (она длилась 20-25 лет), но и имели постоянный резерв первой очереди, за боевую готовность и своевременный приход которого к месту назначенного сбора своей головой отвечали кураки – природные господа и цари неинкского происхождения, а также само селение или община.

Эта сложная мобилизационная система действовала примерно так. Любая военная кампания неизменно начиналась непосредственно в Куско. По мере удаления от столицы и приближения к пограничному району, за которым лежали земли, подлежащие захвату, регулярные войска пополнялись резервистами из тех царств, мимо которых они проходили. Иными словами, если завоевание предпринималось на севере, то расположенные на севере от Куско присоединенные к Тауантинсуйю царства и народы поставляли сапа инке нужное число резервистов; на юге – южные подданные, и так по всем четырем сторонам света.

Очень интересно рассказывает хронист Сьеса де Леон о начале очередного завоевательного похода сынов Солнца.

На главной площади Куско стоял “камень войны”, который был большим и имел форму сахарной головы. Он был сплошь покрыт золотом и драгоценными камнями. К нему выходил сапа инка со своими советниками и родичами, приказывая позвать главных кураков всех царств и провинций, чтобы узнать от них, кто из их индейцев был самым храбрым, – именно таких назначали начальниками и капитанами.

Инка тут же производил соответствующие назначения. Одному поручалось десять воинов, другому – пятьдесят, третьему – сто. Самым отважным и умелым – десять тысяч. Каждый отряд имел начальника из местных уроженцев; все они подчинялись генералу-инке. Таким образом, если возникала надобность направить на войну 100 тысяч воинов, правителю было достаточно лишь “открыть рот, чтобы приказать”. У отрядов были свои знамена – штандарты. Каждый отряд имел свой вид оружия: один объединял метателей пращи, другой – копейщиков, третий – тех, кто сражался маканами или с айлью. – особый вид лассо.

При выходе сапа инки из Куско царил величайший порядок, “пусть даже его сопровождало триста тысяч человек”. Воины шли дневными переходами, делая привалы в тамбо – специально построенных на дорогах помещениях, где хранился провиант, оружие и другое снаряжение. Воинов обслуживали местные жители, мужчины и женщины, помогая переносить их поклажу. Двигалась армия Инки “с плясками и попойками”. Жители этих мест не имели права под страхом суровых наказаний пребывать в отлучке, дабы не прерывать снабжение и оказание услуг тем, кто шел на войну. А воины и капитаны, в том числе сыны Солнца, не рисковали причинять им какое-либо зло или допустить дурное обращение, даже взять у них хотя бы один початок кукурузы, ибо за это приговаривали к смерти. Так инки “во всем добивались разумности и порядка”.

Рассказ испанского хрониста никак не исчерпывает интересующую нас тему. Более того, он требует дополнений и даже исправлений. Так, представляется совершенно нереальным одновременный выход из Куско 300 тысяч воинов и их продвижение даже по самым лучшим инкским дорогам. Для этого достаточно произвести элементарный арифметический подсчет. Если воины шли плотной колонной по шесть человек в ряд (примерно такой была пропускная способность лучших дорог), а каждый ряд в “толщину” имел только один метр, такая колонна из 300 тысяч воинов растянулась бы на 50 километров.

Но эта цифра явно занижена. Она не учитывает индейцев, переносивших грузы; не принимает во внимание и то, что копейщики никак не могли уложиться в предоставленный нами метр “толщины” ряда; вряд ли в него умещались и те, кто воевал маканой, особенно двуручной боевой дубиной с острыми шипами на ударном конце. Кроме того, так плотно не шли командиры, знаменосцы, музыканты, вспомогательные части, окружение сапа инки и те, кто нес его носилки. Если же к этому добавить, что хронисты называют расстояние в 20-25 километров в качестве того среднего промежутка, который разделял тамбо, то нелепость одновременного передвижения колонны длиною в 50 километров становится более чем очевидной.

Но эти подсчеты помогают лучше пенять гигантскую картину передвижения огромных людских масс, которая являлась для Тауантинеуйю рядовой повседневностью.

Теперь о некоторых дополнениях и уточнениях. Нельзя не обратить внимания на то, с какой настойчивостью хронист Инка Гарсиласо сообщает своему читателю, что инки начинали военные действия только после предупреждения противника о намерении включить его земли в Тауаятинсуйю. Сыны Солнца трижды посылали послов с этой целью. Хронист объясняет столь странное поведение инков их цивилизаторской миссией. Он говорит, что противника убеждали добровольно присоединиться к царству сынов Солнца, дабы он обрел положенные человеку земные блага и небесное покровительство.

С такого предложения, а по сути дела, уведомления о начале войны начинаются все военные кампании сынов Солнца, о которых рассказывает в “Комментариях” Инка Гарсиласо.

Конечно, проще всего за настойчивостью хрониста усмотреть пропагандистские уловки сынов Солнца либо согласиться с тем, что инки из Куско действительно были полны решимости делать людям добро. Но далеко не все царства и народы добровольно становились вассалами Куско. Тогда инки “дарили” им человеческий образ жизни с такой жестокостью, что их миссионерскую деятельность вряд ли можно посчитать богоугодным делом.

Однако настойчивость хрониста в этом вопросе столь велика и убедительна, что невольно возникает желание понять, что же реальное могло стоять за этим трехкратным предупреждением о начале военных действий.

Вопрос можно сформулировать несколько иначе: с какой целью сыны Солнца трижды объявляли одну и ту же войну?

Поиск аналогий в истории дело весьма деликатное, особенно когда ищешь ответ на частные, а не глобальные вопросы. Последние, как известно, определяются общими для всего человечества закономерностями и потому в принципе сопоставимы. Совсем иначе обстоит дело с конкретными поступками отдельных лиц и даже целого клана, как это имеет место в нашем случае. Ибо для их понимания необходимо знать не только конечный результат того или иного действия (а здесь и он мало что дает), но и целую гамму субъективных моментов, лежащих у его истоков. Вот почему предлагаемый нами ответ на вопрос: “Почему инки трижды объявляли войну?” – следует рассматривать лишь как гипотезу, которая подсказана способом ведения инками завоевательных войн и историей… Древней Руси.

Со школьной скамьи мы помним знаменитое “Иду на Вы” великого воина Святослава. Но, бросая свой вызов, князь Святослав был далек от разудалой беспечности. Он как бы приглашал противника помериться силами в открытом и решающем бою. Имея сравнительно немногочисленную, но прекрасно обученную и стойкую дружину, Святослав самим фактом вызова добивался концентрации сил противника, что уравнивало его шансы в борьбе с численно превосходящим врагом. Он надеялся выиграть одно решающее сражение благодаря мужеству и мастерству своей рати, ибо затяжная война не сулила ему победу.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Если с этих позиций взглянуть на трехкратное предупреждение инков о начале войны, то в условиях Тауантинсуйю подобный вызов полностью лишен смысла именно для сынов Солнца. Ибо инки имели подавляющее превосходство над противником. Следовательно, не инки, а их противник, если продолжить нашу историческую параллель, получал то самое тактическое преимущество, которого добивался Святослав.

Тогда спрашивается, зачем было так усложнять стоявшую перед сынами Солнца военную задачу?

Ответ на все эти вопросы дает тот конкретный метод ведения войны, который наиболее часто и с неизменным успехом применяли инки. А применяли они долгую, затяжную осаду.

Действительно, оповещенный сынами Солнца противник должен был что-то предпринять, коль скоро его предупредили не любившие в таких вопросах шуток инки.

А что он мог сделать? Либо принять мирные условия присоединения к более могущественному соседу (по свидетельству хронистов, такое случалось не однажды), либо срочно заняться подготовкой к отражению нападения. Последнее означало укрепление обороны, усиление старых или строительство новых оборонительных сооружений, поиск возможного союзника, мобилизацию населения, способного принять участие в защите не родной земли вообще, а того, что объединяет и символизирует эту землю, управляет ею и защищает от чужеземцев. Таким объединительным началом в ту эпоху могла быть только столица или главное поселение царства либо народа. И люди спешили туда, чтобы найти защиту за его укреплениями, чтобы совместными усилиями отбить нападение врага.

Но сыны Солнца как раз этого и добивались. Их устраивала, повторяем, даже длительная осада. Они предпочитали именно ее, но не по причине чьей-то прихоти или сложившихся и, как часто бывает, труднообозримых традиций. Нет. Само высокогорье диктовало инкам такую форму ведения войны, ибо, если бы противник попрятался по ущельям, за горными перевалами, в труднодоступных пещерах, созданных природой, и попрятался бы небольшими группками, а то и в одиночку, перед сынами Солнца встали бы неодолимые препятствия.

Направляя во второй и в третий раз своих послов, инки проверяли, насколько успешно осуществляется их план организации обороны противника. Послы выполняли также роль разведчиков или искали таковых среди местных жителей. Страх, посулы, обещания компенсировать помощь, а возможно, и какие-то иные формы привлечения союзников, ныне забытые или неприемлемые по причине своей архаичности (например, обещание дать не одну, а десяток жен), делали свое дело. Основываясь на информации, добытой таким способом, инки определяли подходящий момент для нападения.

Помимо концентрации главных сил противника в укрепленном районе, инки должны были учитывать еще один крайне важный фактор – степень вызревания сельскохозяйственных культур, составляющих основу питания жителей данного района. Ибо нападать нужно было только тогда, когда кукуруза или картофель лишь созревали и противник не мог пополнить истощенные за год запасы продовольствия за счет нового урожая. Инки, заблокировав в крепостях не пожелавших добровольно покориться “дикарей”, собирали урожай, тем самым решая продовольственную проблему своей армии.

Предупреждение о нападении мало что давало противнику в плане поиска военных союзов. Скорее наоборот: вместо союзников он находил дополнительных врагов, ибо, когда соседи узнавали о предстоящем приходе инков, они сами начинали искать возможность что-либо урвать у намеченной сынами Солнца жертвы. В ту беспокойную эпоху индейцы жили в постоянной вражде из-за пахотной земли, из-за воды для орошения.

Осада неприятельских крепостей могла длиться годами. Например, при осаде города Гуарко, длившейся целых три года, Инка Тупак Юпанки приказал построить рядом с Гуарко (но только в горах) город – копию Куско, чтобы воины его армии, сменяя друг друга, отдыхали там не столько от ратных трудов, сколько от нестерпимой тропической жары, уносившей куда больше жизней, нежели оружие противника. Жители Гуарко не выдержали осаду и сдались.

Но было бы неверно считать, что сыны Солнца только и. делали, что терпеливо ожидали, когда их противнику надоест оказывать им сопротивление. Нет, они брали штурмом крепости, шли стена на стену в открытом поле, пользовались ямами-ловушками, устраивали засады и даже умели вызывать обвалы-камнепады, эффективность которых проверили на себе испанские конкистадоры. При осаде инки использовали раскаленные камни, чтобы вызвать пожары в стане противника.

Хронисты сравнительно мало пишут о военном искусстве инков. Военное превосходство испанцев было столь велико, что они просто не сочли нужным тратить время на подробное описание военного дела в Тауантинсуйю. Но в хрониках все же проскакивают отдельные сведения и по этому вопросу. Так, мы узнали перечень оружия инков, и не перечень вообще, а в порядке того значения, которое придавалось каждому его виду: “пики, затем дротики, луки и стрелы, дубинки и топоры, пращи и все остальное оружие, которое они имели”.

Если сопоставить этот перечень с тем оружием, которым сражались инки и чанки: “Чанки кололи своими длинными пиками, – пишет хронист Сармьенто, – а инки сражались пращами, дубинками, топорами и стрелами…” – можно сделать любопытнейший вывод. Сравните оба перечня, и вы убедитесь, что оружие чанков – длинные пики – стало главным оружием инков!

Здесь мы имеем убедительное доказательство того, что инки не стыдились заимствовать даже у своих врагов их опыт и достижения, в какой бы сфере материальной или духовной деятельности они ни были достигнуты. Воистину прагматизм сынов Солнца имел универсальный характер.

Интересное описание боевого строя инков дает в своем “Подлинном свидетельстве” испанский хронист Овиедо. Первыми вступали в бой пращеметатели (они метали не золотые, а каменные снаряды). Пращеметатели оборонялись щитами из твердого дерева, обшитыми толстой тканью из хлопка. Далее шли воины, вооруженные топорами и маканами. Топоры делались из меди или бронзы. Рукояти были длинными, и топорами и маканами сражались двумя руками. Далее располагались метатели дротиков, а последними, выполняя роль арьергарда и главной силы, шли пикейщики с длинными пиками (20-25 пядей в длину). Левую руку пикейщиков защищала наручня из стеганого хлопка. Военачальники, если они были сынами Солнца, владели золотым или серебряным оружием. Войско имело свои знамена или штандарты; по ним можно было определить, к какому народу оно принадлежит.

Не только в походе, но и в бою воинов сопровождали музыканты. В их задачу входили моральная поддержка своих и устрашение чужих воинов. Интересная деталь: для большего устрашения противника индейцы натягивали на боевые барабаны кожу убитых врагов, а боевые флейты делали из трубчатых костей того же происхождения. Правда, сыны Солнца вроде бы не пользовались такими музыкальными инструментами.

Инки уделяли огромное внимание обучению молодого поколения. Об этом можно судить по ритуальному празднику посвящения в воины молодых сынов Солнца. Этот праздник назывался “Вараку”, и его проводили в зависимости от надобности один раз в два или три года. В Вараку принимали участие юноши-инки не моложе 16 лет. Это было своеобразным испытанием на право именоваться мужем и воином. Только тот, кто прошел все испытания Вараку, получал вместе с одеждой мужчины право быть воином и занимать посты на государственной службе. Результаты этих экзаменов как-то влияли на дальнейшую карьеру, но должности, предоставлявшиеся молодым мужам, зависели не столько от “оценок” (которые, кстати, во все времена легко поддаются фальсификации), сколько от “конкурса родителей”. И первое место, место лучшего, наверняка было заранее отдано принцу-наследнику.

Из чего же состоял экзамен-конкурс Вараку?

Юношей-инков размещали в специальных помещениях, куда был запрещен доступ всем, кроме старых и опытных воинов-инков, которые и являлись их экзаменаторами и одновременно наставниками. Шесть дней претенденты соблюдали строжайший пост. Горсть сырой кукурузы и питьевая вода были их единственной едой. После поста проводилось состязание в беге. Юноши бежали от холма Ванакаури до крепости Куско Саксайуаман, что составляло примерно 7,5 километра.

Победителя бега и принца-наследника (последнего вне зависимости от занятого им места) назначали капитанами двух отрядов, которые в единоборстве выясняли отношения. “Жажда победы распаляла их до того, что они убивали друг друга”, – поясняет Инка Гарсиласо. (Интересно, что происходило, если среди убитых оказывался принц-наследник?)

Очень тяжелым испытанием считалось несение караульной службы. Были и другие состязания. Юноши отшлифовывали свои знания и в науках, которыми были обязаны владеть сыны Солнца. Речь идет в первую очередь о религиозно-исторической концепции происхождения инков и их государства, о законах и обычаях империи, без знания которых нельзя было управлять гигантской страной.

Весь этот комплекс испытаний наравне с другими проходил и принц-наследник. Трудно поверить в подобную суровость обращения с наследником. Правда, если говорить откровенно, то именно такое обращение и есть высшее проявление родительской заботы. Возможно, что сам августейший родитель требовал этого от экзаменаторов и даже возвел свои требования в ранг закона, но… Став всемогущим правителем, бывший принц мог и припомнить того капитана, который слишком усердно размахивал перед его священным носом боевой маканой, проверяя его стойкость и выдержку. А память у инков была хорошей.

Уже Уайна Капак, активно воевавший в период царствования своего отца, в годы собственного правления отходит от дел войны, перепоручая их своим родичам, сыну-бастарду Атауальпе, которого любил больше других (совсем неприлично по законам инков). Но Уайна Капак мало считался с законами, и в его армиях зачастую командовали не чистокровные инки. Все это убедительно говорит, что и ритуальное соревнование Вараку в последние годы жизни Тауантинсуйю скорее всего превратилось в красочный и торжественный спектакль. Это был праздник, торжество, утратившее свое изначальное содержание.

Куда же шли выпускники Вараку? Видимо, какая-то их часть пополняла личную гвардию сапа инки, формировавшуюся исключительно из сынов Солнца. Правда, в гвардию входили также представители тех десяти общин, которые пришли в долину Куско вместе с Манка Капаком. Возможно, что это были два разных военных формирования. Одно из них, отличавшееся исключительной жестокостью, занималось подавлением всякого рода мятежей и восстаний. Оба формирования играли немаловажную роль в дворцовых интригах и в определении степени законности претендентов на роль сапа инки. Они были подчинены непосредственно правителю, а их отряды возглавляли ближайшие родственники сапа инки.

Но выпускники Бараку шли также служить и в обычные отряды воинов Солнца. Они занимали там все командные высоты, ибо рядом с любым военачальником-неинкой обязательно находился сын Солнца. К сожалению, нам не удалось установить, с какого количества воинов начиналось это двойное подчинение.

Мы знаем, что инкская армия делилась на отряды по строго арифметическому принципу: 10, 50, 100, 500, 1000 воинов. Неизвестно, кто ввел эту систему, о преимуществах которой в условиях ведения рукопашного боя нет надобности говорить. Это был новый принцип. Он ломал старые племенные традиции и представления индейца-общинника, умевшего жить и действовать “всем миром”, но разрушал их не до конца, поскольку эти боевые единицы составлялись исключительно из людей одной общины.

Принцип чисто арифметического деления или объединения людей был настолько прост и удобен, что не заметить его простоту и удобство было невозможно. И инки решительно воспользовались открывшимися возможностями не только в деле военного, но и гражданского строительства своего государства.

Как мы уже говорили, государство инков было полностью подчинено интересам войны. Их царство возникло в процессе и как результат экспансии Куско, став главным и наиболее могущественным орудием реализации на практике этой экспансионистской политики.

Все царство, все, чем оно жило, оказалось сориентировано исключительно на войну. Любая военная акция вне зависимости от ее масштабов и содержания также являлась делом общегосударственного значения. Только Куско мог решать и решал вопросы мира и войны. Отсюда, как нетрудно понять, само государство стало чем-то вроде единого общеимперского соединения при абсолютном единовластии Куско. Столь же абсолютной стала централизация всех органов власти.

Необычайно громоздкий, разветвленный до предела имперский государственный аппарат (мы говорим “до предела”, поскольку последним из начальников-камайоков являлся сам земледелец-пурех, отвечавший перед Куско за свой собственный двор) вместе с тем отличался удивительной стройностью и простотой. Все активное население царства как бы находилось на государственной службе и несло ответственность за свою деятельность перед сапа инкой. Каждый камайок отвечал за доверенный ему “двор”, будь то целое царство или действительно двор простого пуреха. Каждый камайок имел и сам своего непосредственного начальника, разделявшего вместе с ним всю меру ответственности за своих “подданных”. Каждый камайок отвечал своей собственной головой не только за свои поступки, но и за все, что происходило на доверенном ему участке управления царством.

Но подобная организация “управленческого аппарата” не могла опираться на старую структуру общественного устройства. Все еще не изжитые родоплеменные отношения, общинная демократия и другие архаичные институты, бережно сохранявшиеся в виде обычаев и традиций, решительно препятствовали насаждению этих новых порядков.

Сыны Солнца поняли это, но они также ясно осознали, что им не под силу преодолеть столь сложное препятствие. Однако возникшую проблему следовало решать, иначе инкам пришлось бы отказаться от своей главной “затеи”.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Мы не знаем, кто и как нашел выход из создавшегося положения. Скорее всего сама практика жизни, опиравшаяся на требования стадиального характера, и тот опыт ведения войны, который был получен инками уже в первые годы их экспансии, подсказали решение. Так было принято самое простое и, по-видимому, наиболее эффективное решение стоявшей перед инками проблемы: они перенесли принцип арифметического объединения воинов на все население своей империи. Все общины, все крупные и малые селения, все царства и народы, вошедшие в состав Тауантинсуйю, были поделены на десятки, полусотни и т. д., но не отдельных жителей, а дворов общинников.

Таким образом, все царство было разделено на своеобразные гражданские отряды и соединения, каждое из которых имело своего начальника. Пять, десять и пятьдесят дворов сами избирали своего камайока.

Но на этом демократия кончалась, ибо над ста и более дворами стояли уже наследственные правители – кураки или цари. Введение этого нового деления населения не означало ликвидацию традиционных форм объединения людей (общины, селения, провинции, царства).

Нельзя не признать, что это было выдающееся изобретение, вызывающее изумление смелостью и поразительной раскованностью мысли, опиравшейся на реальные требования истории. Но одновременно в нем было нечто ужасающе бездушное, до краев заполненное одним лишь холодным расчетом. Лишенное всего гуманного, это искусственное административно-бюрократическое построение было плодом утилитаризма инков-прагматиков. Трудно поверить, что такое могло произойти в ранний период зарождения классового государства. Но не поверить в это нельзя, ибо мы имеем дело с реальным фактом.

Однако это было не единственное искусственное деление, которое инки применили ради удобства управления своим государством. Мы знаем, что сама природа поделила Тауантинсуйю на верхние и нижние районы, а человек лишь воспользовался этим, чтобы придать такому делению социальную и религиозную окраску. Ведь чем выше, тем ближе к небу и богам!

Но та же природа, сама наша планета подсказала еще одну административную идею, которой с успехом воспользовались инки. Она нашла свое воплощение в словосочетании: Четыре стороны света. То не было для инков пустым звуком, чисто словесным образом, за которым стояло лишь тщеславие. Инки действительно разделили свое царство на четыре суйю – стороны света, которые и были самыми крупными административными единицами их государства. Они в принципе, хотя и не с абсолютной точностью, соответствовали сторонам света. Но для жителей Тауантинсуйю царство инков было всем реально обозримым миром, центром которого являлся Куско.

На востоке от Куско находился район Антисуйю, название которому дали Анды. На западе лежало Кунтинсуйю, границей которого являлось Тихоокеанское побережье. Происхождение этого названия не совсем ясно. Крупнейший знаток индейцев кечуа Луис Э. Валь-карсель дает ему предположительный перевод “вулканический район”. Северный район назывался Чинчайсуйю по имени одного из проживавших там народов – индейцев чинчей, родовым тотемом которых был ягуар – “чинча”. Южный район именовался по такому же принципу; в Кольясуйю, как мы уже знаем, жили индейцы колья, или кольясы, что можно перевести как “знахари” (по Валькарселю).

Все четыре суйю не соответствовали сторонам света, так как Куско не лежит на экваторе. С другой стороны, названия суйю стали заменять названия сторон света, постепенно утрачивая свой первоначальный смысл. Именно так все царства и народы, находившиеся в пределах Чинчайсуйю, стали “северными”, а не “ягуарными”. Они оказались объединены не по принципу своего происхождения или родства, а в зависимости от месторасположения.

Таким образом, в четыре суйю были заключены все царства и народы, а их было много, очень много. Мы подсчитали, что только Инка Гарсиласо называет 206 “царств”, “провинций”, “народов” и “племен”, вошедших в Тауантинсуйю. Все они до прихода инков были либо полностью, либо частично самостоятельными образованиями, а некоторые из них можно назвать высокоразвитыми государствами раннеклассового общества, например царство Чиму.

Суйю не были одинаковыми ни по числу жителей, ни по своей территории. Самым крупным из них было Чинчайсуйю, самым маленьким – Антисуйю. Над каждым из суйю стоял инка из числа самых близких родственников правителя. Видимо, эти губернаторы и. вице-короли, как их называют испанцы, формально пользовались одинаковыми правами в клане инков.

Не совсем ясным представляется также вопрос о том, как были и были ли вообще связаны между собой оба искусственных деления населения Тауантинсуйю. Более того, практически все хронисты, как правило, называют .10 тысяч человек как самую крупную административную единицу царства. Н^ имеются и другие примеры. Инка Гарсиласо прямо указывает, что группы “не превышали тысячу жителей, потому что они говорили: чтобы один человек хорошо разбирался бы в своих делах, достаточно было поручить ему тысячу человек”.

Под влиянием этого, прямо скажем, в духе инков практичного подхода автор воспринял в качестве курьеза свою встречу с “начальником миллиона” – “Уно Курака” на страницах манускрипта Гуамана Помы. Такому отношению способствовало и то, что индеец-хронист рассматривал не вопрос о делении царства, а совсем иную проблему: кому и сколько было положено жен в Тауантинсуйю. Так вот, в том перечне на первом месте стояли “главные касики” – им полагалось по 50 женщин, а на втором – “начальник миллиона”, которому разрешалось иметь 30 женщин. Далее кураки шли по нисходящей.

Но чем больше всматриваешься в этот перечень начальников, тем меньше он кажется курьезом. Во-первых, для царства с десятью миллионами населения “начальник-курака миллиона” не такое уж странное явление. Инки не могли управлять своими подданными без каких-то промежуточных звеньев, наиболее крупные из которых вполне могли объединять и миллион подданных. А нам известны и более крупные по числу подданных единицы – четыре суйю, население каждого из которых (если бы оно было распределено равномерно) исчислялось двумя с половиной миллионами человек. Во-вторых, кто такие “главные касики”? Почему индеец-хронист назвал этих начальников не кечуанским словом “курака”, а словом “касик”, завезенным испанцами в Тауантинсуйю?

Может быть, эти главные касики не были “природными господами” – кураками и хронист хотел подчеркнуть именно это обстоятельство? Далее. Он не указал число индейцев, находившихся в их подчинении, но оно наверняка было большим, нежели число подчиненных уно кураков (не зря же им полагалось больше жен). Тот факт, что касики расположились первыми в списке, также убедительно говорит о том, что они управляли большим числом подданных. Суммируя все сказанное, логично предположить, что это и были те самые “вице-короли”, о которых уже говорилось. В этом случае мы имеем конкретный пример соединения в единую систему двух интересующих нас форм деления царства инков.

Итак, все четыре суйю имели своего инку-правителя. Но Гуаман Пома утверждает, что у каждого суйю был также правитель из числа местной неинкской знати. Мы узнаем об этом из титула отца хрониста. Вот как он звучит: “Дон Мартин Гуаман Мальки де Айяла, сын и внук великих господ и королей, каковыми они являлись в древности, и генерал-капитана, и господина королевства, капак апо, что значит князь и господин, провинции Луканас, Андамарки, Сиркамарки и Сораса и города Гуаманга де Санкта Каталина и его округи в Чупасе, князь людей из Чинчайсуйю и второй человек инки в этом королевстве Перу…”

Попытаемся разобраться в нагромождении титулоз и владений отца хрониста. Из текста следует, что Гуаман Мальки был природным князем людей Чинчайсуйю и вторым (после сапа инки) человеком в этом суйю. Он был также князем и господином всех перечисленных земель, которые до присоединения к Тауантинсуйю являлись самостоятельными царствами (правда, в перечне не все точно, но это не имеет значения в нашем случае). Здесь, к сожалению, не все понятно: были ли эти царства подчинены роду Яровильков, к которому принадлежали хронист и его отец, еще “в древности” или это случилось после прихода в Чинчайсуйю инков?

Но на этом не исчерпываются наши сомнения.

Во-первых, в числе царств, входивших в Чинчайсуйю, не названы некоторые и даже самые крупные из них, например царство Кито. Забыть его Гуаман Мальки просто не мог. Чем же тогда объяснить его отсутствие в перечне?

Во-вторых, если Гуаман Мальки был вторым человеком после сапа инки в Чинчайсуйю, то в каких отношениях он находился с другими сынами Солнца, которые жили и работали именно в Чинчайсуйю? Вспомним, что в Тумбесе посла Писарро принял не местный царь, а губернатор-инка. Вот почему возникает закономерный вопрос: не ошибся ли Гуаман Мальки, назвав себя вторым человеком в Чинчайсуйю после сапа инки? Зададим этот же вопрос несколько иначе: мог ли в реальных условиях Тауантинсуйю представитель неинкской знати стоять по своему социальному положению выше членов клана сынов Солнца и даже иметь некоторых из них в своем подчинении?

Думается, что на подобный вопрос нельзя ответить положительно. Такого не могло случиться в Тауантинсуйю. Но тогда получается, что Гуаман Мальки допустил искажение, и искажение преднамеренное?

Подобное предположение слишком просто все объясняет, и, хотя мы не располагаем убедительными свидетельствами, подтверждающими правоту Гуамана Мальки, мы попытаемся объяснить, почему отец хрониста имел право именно так записать свой титул.

Титул Гуамана Мальки может означать лишь одно: инки, сохранявшие за местной знатью ее положение природных господ, только для четырех суйю установили официальные “должности” правителей-инков. Что же касается всех остальных царств и провинций, включая те из них, которые в этническом отношении не были однородными, сыны Солнца предпочитали управлять ими без введения в местное “штатное расписание” соответствующих должностей для чистокровных инков. В них инки “только” правили, не обременяя себя еще и царствованием. Местная же знать, наоборот, только управляла и “царствовала”, но не правила. Таким царем и быд Гуаман Мальки.

Что же касается целого суйю, тут уже было не до-щепетильности и возможных обид. Кроме того, суйю были созданы сынами Солнца, и на управление ими могли претендовать только они сами. Инки были для суйю природными господами, как, впрочем, и для всего царства. Иными словами, должность инки-правителя суйю не противоречила одной из тщательно охранявшихся универсальных доктрин – доктрины божественного происхождения власти одних людей над другими.

Что же касается фактической власти, то инки прочно держали ее в своих руках, создав для этой цели огромный государственный аппарат, состоявший почти сплошь из сынов Солнца. В какой-то своей части он совпадал с военной организацией Тауантинсуйю, хотя и в этом вопросе нет полной ясности. Правда, мы знаем, что инки были обучены и военному и гражданскому делу, а вице-короли “должны были быть инками, опытными в мире и на войне”.

Подобное свидетельство нельзя автоматически распространить на всех остальных” инков-чиновников из сугубо гражданских ведомств, но, правда и то, что все царство, как уже говорилось, было нацелено именно на войну.

Однако вернемся к самой верхней ступени государственного аппарата инков, располагавшейся непосредственно у трона правителя. Это был Царский совет. В него входили все инки – правители суйю, а также верховный жрец, как правило, родной дядя или брат сапа инки. Гуаман Пома считает, что в совет входили также неинки-правители суйю, но нам кажется ошибочным такое утверждение.

Интересен перечень высших чиновников. Возможно, некоторые из них также входили в состав Царского совета, но кто именно, пусть решит сам читатель. Первым среди них был Инкап Рантин Римарик Капак Апо, что можно перевести как “Князь, говорящий за Инку-правителя”. Испанцы имели возможность познакомиться с одним из таких князей: на встрече послов Писарро с Атауальпой за правителя с испанцами говорил один из его приближенных. Сам Атауальпа так ни разу и не открыл рта. Видимо, князь умел читать его мысли по едва уловимой и незаметной для других мимике лица.

Рядом с этим князем стоял Токрикока – “Тот, кто видит все”. Это был главный наблюдатель и контролер. В его обязанности входило выявление всех нарушений законов и обычаев страны. Но Токрикока не обладал ни исполнительной, ни судебной властью. Он только устанавливал факт нарушения правопорядка и докладывал об этом сапа инке. В распоряжении Токрикока находились всевидящие чиновники более низкого уровня, последним из которых был камайок пятерки пурехов.

Чтобы реальнее ощутить всю глубину и степень проникновения повсеместного контроля над жизнью и поступками подданных Тауантинсуйю, мы приведем один предельно яркий пример. Во время ежедневной трапезы пурехи были обязаны держать двери своих домов открытыми настежь, дабы власти могли в любой момент познакомиться с семейным меню, не мешая приему нищи.

По дорогам и улицам селений сновали и сами сыны Солнца, осуществлявшие строгий контроль за всем, чем жило царство.

Они умудрялись контролировать даже мысли своих подданных, ибо “много раз случалось так, – пишет Инка Гарсиласо, – что преступники, обвиняемые своим собственным сознанием, шли признаваться правосудию в своих тайных грехах”. Таким образом, уже не камайок пятерки, а сам пурех был последней инстанцией в системе всевидящих наблюдателей царства инков!

Рядом с Токрикокой стоял Инкап Камачинан Уатай-камайок, или “Слуга Инки, которому поручено схватить арестованного”. Это был представитель исполнительной власти, или “судебный пристав” (как его определили на свой манер испанцы). Он также располагал соответствующей иерархией чиновников, последним из которых был все тот же камайок пятерки.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

При особе правителя состоял также главный “информатор и шпион Инки”, круг обязанностей которого не уточняется. У правителя был свой “личный секретарь”. Судя по официальному титулу (“Глашатай Инки, великих господ четырех суйю империи, главный счетчик кипу”), он занимал ключевые позиции во всей системе управления Тауантинсуйю. Ибо этот инка имел непосредственное отношение к имперской статистике. Секретарь также мог входить в состав Царского совета.

Непосредственно при правителе находился еще один сын Солнца, должность которого называлась Уикса Камаскаконас – что-то вроде “Ученого брата”. Возможно, что “Ученый брат” не название должности, а так именовали близких сапа инке людей, пользовавшихся его особым доверием.

Все перечисленные должности можно отнести к разряду государственных служб общего характера. Но в Тауантинсуйю действовали также и специализированные службы. Ими также руководили инки. Более того, инки никому не доверяли даже отдельные объекты, имевшие важное стратегическое значение. Приведем только два примера. Так, имелась должность начальника всех царских дорог – Капакнан Гуаманин. Другой сын Солнца возглавлял всю систему переправ через водные преграды, болотистые земли и глубокие ущелья в гористой местности. Эта должность называлась Акос Инка (возможно, что это имена собственные, а не названия должностей).

Нетрудно понять, что такие должности требовали не только умения управлять людьми, но и специальных знаний, без которых трудно обеспечить бесперебойную работу столь важных объектов. И инки не бездельничали сами, но еще лучше они умели заставлять работать своих подданных. Судя по восторженным отзывам испанцев (их буквально потряс идеальный порядок и дисциплина, царившие в Тауантинсуйю), инки были великолепными организаторами и рачительными хозяевами своего царства.

Инки, действительно сумели создать прекрасно отлаженный государственный аппарат. Именно государственный аппарат, ибо иначе не назовешь сложную многоступенчатую административно-бюрократическую надстройку, благодаря которой центральная власть осуществляла руководство и строжайший контроль над всей страной вплоть до последнего пурехского двора. Это был отлично настроенный механизм, так поразивший европейцев бесперебойной работой, особенно на фоне Испании, которую раздирала внутренняя неразбериха, причинявшая стране гораздо больший ущерб, нежели ее внешние враги.

Отмечая очевидные заслуги и удачи правителей Тауантинсуйю, мы не можем не напомнить: многое из того, что сыны Солнца ввели в своем государстве, было заимствовано ими у других народов. “Инки ничего не разрушали, – пишет основатель Коммунистической партии Перу, виднейший латиноамериканский ученый-марксист Хосе Карлос Мариатеги, – и именно их деятельность достойна восхищения”.

Эта высокая оценка выдающегося перуанца, признанного авторитета и знатока аборигенных культур Перу, заслуживает самого серьезного внимания. Она ориентирует в одном из самых сложных вопросов инкской истории, так как помогает понять, как за сравнительно короткий срок сыны Солнца сумели создать гигантское, этнически пестрое государство, одну из самых выдающихся цивилизаций раннеклассового общества.

Итак, мы знаем, что государственный аппарат Тауантинсуйю имел многоступенчатую структуру. Каждая нижестоящая ступень многократно воспроизводила верхнюю, которой была полностью подчинена. Этим достигалось структурное единство государственного аппарата – любой начальник точно знал, с кого ему следует спросить и кто спросит с него самого. Фактически в Тауантинсуйю действовала круговая ответственность, соединявшая воедино все административные звенья царства. Личная ответственность выступала гарантом их бесперебойной работы.

Суд сынов Солнца был скорым и праведным, поскольку самих инков не судили. Если же принять во внимание, что наиболее популярным наказанием у инков была смертная казнь, то легко себе представить, сколь оперативно, без волокиты и с максимальной отдачей всех сил и способностей трудились подданные сынов Солнца на установленных для них участках.

Как же действовала эта огромная система? Что было тем конкретным и даже осязаемым материалом, без которого любая, пусть самая совершенная, схема и структура остается мертвым и потому бесполезным порождением человеческого разума?..

На этот раз поставленный нами вопрос не останется без ответа. Ибо сами инки предоставили грядущим поколениям хотя и скудную, но не вызывающую в главном сомнения информацию по интересующей нас проблеме. Речь идет о кипу, или так называемом узелковом письме инков.

Мы помним, что одной из обязанностей “личного секретаря” сапа инки был общеимперский статистический учет. Так вот, именно кипу, а точнее содержавшаяся в них информация, и была тем материалом, который вдохнул жизнь в систему управления и контроля Тауантинсуйю. В стране действовал целый институт кипука-майоков – “начальников над кипу”. Он играл столь важную роль, что ее невозможно переоценить.

В кипу фиксировалось буквально все, что поддается цифровому учету. Сами кипу являлись цифровыми знаками инков, всех кечуа. И нет никакого преувеличения, когда мы говорим, что в кипу фиксировалось буквально все. Это был тотальный охват всего, что можно было охватить с помощью учета не только количественного, но и качественного.

Кипу “знали”, сколько человек проживало в любом из селений и во всем царстве, сколько из них было мужского и женского пола, как они были разбиты по возрасту и по состоянию здоровья, сколько среди них было женатых и вдовых, сколько ушло на войну и на общественные работы, сколько людей и какой работой занимались сегодня и сколько они могли произвести того или иного продукта и так далее и тому подобное. Но не только люди и результаты их труда, а сама природа и ее потенциальные возможности были зафиксированы в кипу.

Учет велся с такой скрупулезной точностью, что испанцы, столкнувшись с работой кипукамайоков, отказывались верить в возможность столь подробной фиксации самых простых и обыденных вещей. При этом кипукамайоки с такой оперативностью выдавали информацию, что их действия легче всего было признать за проделки дьявола (особенно когда речь шла о просьбах индейцев вернуть им то, что было взято испанцами).

Кипукамайоки имелись в каждом селении. Даже в самом маленьком из них было не менее четырех кипукамайоков. Они занимались учетом и хранением кипу. Они же по требованию соответствующего начальника в любой момент выдавали необходимую информацию. Видимо, все кипу изготовлялись сразу же в нескольких экземплярах, один из которых хранился на месте, а другие отправлялись вышестоящему начальству. Суммированные данные поступали по инстанции все выше и выше, пока не оказывались в руках у Инкап Кипокамайокнин Чильке Инка, личного секретаря правителя, обязанного в любой момент доложить сапа инке положение- дел в его царстве.

Таким образом, институт кипукамайоков не только наполнял конкретным содержанием работу огромного управленческого аппарата инков, но и сам по себе был важной составной частью этого аппарата. По своей структуре он точно соответствовал административно-бюрократической лестнице царства.

Должности кипукамайоков передавались по наследству, чтобы в их работе сохранялся высочайший профессионализм, ибо навыки записи в кипу и их прочтения прививались будущим начальникам над кипу с самого раннего детства. И еще. Кипукамайок мог ошибиться только один раз, поскольку за каждую ошибку он расплачивался своей головой.

Рассказ третий: Испытание

Майта прибежал первым. Он всегда обгонял сверстников и товарищей. Апукамак, словно рыба, глотал воздух широко открытым ртом, когда Майта оставил его позади. Это было ровно на полпути от священного холма Ванакаури до Камня крепости Саксайуаман. В пылу состязания можно не заметить, кого обгоняешь, но Майта заметил принца-наследника. Бегуны были сынами Солнца, и в этой борьбе все равны. Все.

Теперь, отдыхая рядом со старыми капитанами, встречавшими бегунов, Майта видел, что впереди отставших бежало пять или шесть юношей, но среди них не было Апукамака. Они тоже обогнали принца. Стоявшая вдоль дороги шумная и пестрая толпа закрывала остальных бегунов, и Майта перестал смотреть на дорогу. Ему стало не по себе, но уж слишком медленно бежал Апукамак. Эти пять тоже обогнали принца…

– Апукамак – капитан желтых! – провозгласил Капак Юпан-ки, которому Единственный поручил быть главным судьей Вараку. – Майта – капитан синих, – тем же бесстрастным голосом произнес полководец. Толпа взорвалась восторженными криками, одобряя решение Капака Юпанки…

А до бега они провели шесть дней в Доме новичков. В сутки лишь горсть сырой сары – кукурузы и кувшин родниковой воды. Шесть дней длился этот пост, а на седьмой бег выявил капитанов. В дни поста с новичками находились прославившиеся в делах мира и войны старые инки, чтобы никто из испытуемых не покинул холодные каменные стены дома, стоявшего особняком в Колькампате. Все шесть дней их отцы и братья постились, моля Солнце-Инти дать, силы юношам в трудном состязании.

Законы Вараку были суровы, но справедливы. Стоило, например, попросить еще одно зернышко сары или с завистью поглядеть на товарища, когда он ел свою порцию кукурузы, как старые инки сразу выводили из дома такого обжору. На этом для него заканчивался Вараку и начинались дни позора…

Новички не бездельничали. В первый же день поста им дали по длинной палке и камни, из которых делали наконечники для пик. Первым свою пику сделал Майта. На огне – каждый сам разжигал костер на каменном полу дома – он выпрямил палку и прикрепил к ее толстому концу наконечник, который сам же “заточил” каменным молотком. На второй день новички чинили луки и стрелы – здесь отличились два новичка из Чинчайсую. В другие дни поста юноши изготавливали круглые щиты вальконка, мастерили пращу из индейского дрока, прилаживали острые шипы к боевой макане. Затем чинили рваную одежду, а в последний день каждый сделал себе пару усут – сандалий.

Каждый день Вараку начинался с рассказов о Манко Капаке и остальных сапа инках, об их подвигах и деяниях. Когда старый инка внезапно умолкал, тот из юношей, на ком останавливался его взгляд, должен был закончить начатую им песню – таки сынов Солнца. Это тоже был экзамен…

На следующий день после бега Апукамак отвел свой отряд желтых к учебной крепости. Она казалась игрушечной на фоне гигантских бастионов Саксайуамана, хотя ее стены были высотой в два человеческих роста. По команде синие во главе с Майтой начали штурм. Они сражались с великим ожесточением, и, если бы их оружие не было учебным, с тупыми наконечниками, обмотанными хлопком и шерстью, оба отряда понесли бы большие потери. Правда, один из новичков лишился глаза: слишком метким оказался стрелок из лука.

Было похоже, что синие так и не возьмут крепость, но они внезапно изменили тактику. Вместо того чтобы в одиночку карабкаться на стены, юноши построили живую лестницу из бронзовых тел, и Майта взлетел по ней на камень-трон учебной крепости. Ликующая толпа поздравила синих.

Два следующих дня также прошли в состязаниях: новички боролись друг с другом, подымали огромные камни, чтобы выявить сильнейшего, метали дротики, стреляли из лука на дальность полета стрелы и по мишеням, определяя самых метких. На третий день настала очередь желтых штурмовать крепость. Уже начало смеркаться, а желтые никак не могли одолеть синих. Но внезапно в рядах обороняющихся возникло замешательство, ряды разомкнулись, и Апукамак проскочил на камень-трон. Всеобщему ликованию не было предела. Только старые инки, опытные в делах войны, с недоумением покачивали головами…

Широко расставив ноги, плотно прижав руки к обнаженному телу, Майта стоял в правой цепочке новичков. Так случилось, что прямо против него в такой же позе встал Апукамак. Цепочки разделяли четыре шага, две длины одноручной маканы. Лучший из лучших фехтовальщиков шел между шеренгами. Нет, он не шел, а метался как ястреб между новичками. Его макана вертелась в сумасшедшей пляске вокруг обнаженных тел, и поднятые ею струи воздуха, казалось, шевелили коротко остриженные волосы будущих воинов Солнца.

За поведением новичков следили старые инки, не спускавшие глаз с испытуемых. Чуть дернется нога, вздрогнет мускул или моргнет глаз, с испугом провожая мелькнувшую перед носом макану, и сразу вон из шеренги, из Вараку в этот последний для испытуемых день. Майте казалось, что фехтовальщик раз за разом возвращается именно к нему, и макана пела свою песню только ему одному. Глаза от напряжения болели, он старался совсем не моргать. Он видел только лоб Апукамака, но лоб начал терять свои обычные очертания, а затем и краснеть. “Неужели кровь?” – мелькнула мысль, но этого не могло случиться. Даже если бы сам новичок бросился на макану, не выдержав испытания, то и тогда фехтовальщик успел бы предотвратить их столкновение – таким искусным был воин-инка…

Юношей окружили женщины. Они обтирали потные от напряжения тела. Родные сестры одевали им, как того требовал обычай, обувь воина – усуты из сырого дрока…

Молодые воины стояли перед золотым троном Единственного. Правитель встал и произнес подобающие торжеству слова:

– Вы доказали, что в ваших жилах течет кровь нашего Отца-Инти. Будьте всегда добры и справедливы, как Он добр и справедлив к людям. Защищайте слабых. Карайте зло. Для этого пришли на землю Манко Капак и Мама Окльо…

Когда подошла очередь, Майта присел на корточки, выражая свою покорность и преклонение. Единственному подали две толстые короткие золотые иглы, и он воткнул их в мочки ушей Майты. То был наивысший знак отличия сынов Солнца. Позже, когда ранки заживут и в мочках останутся только маленькие дырочки, их будут растягивать, чтобы вставить туда золотые диски. Самые большие диски украшали уши Единственного. Майта впервые увидел их так близко – они были величиной с половину мужской ладони.

Старший из братьев Единственного снял с Майты усуты воина и надел ему мягкие сандалии из шерсти ламы – их носили только сыны Солнца. Он прикоснулся губами к плечу Майты, признав их родство. За легкой перегородкой – в свите правителя было много женщин – старые инки надели на Майту вару. От названия этой набедренной повязки мужчин произошло слово “Вараку”. Затем женщины украсили его голову индейской гвоздикой кантуном и листьями уиньяй уайна – символом вечной молодости, принадлежавшим только сынам Солнца.

Апукамак получил все эти знаки, но ему еще вручили царский топор чампи и желтую налобную ленту-бахрому, которую мог носить только принц-наследник. Приняв топор, Апукамак вслед за Единственным повторил: “Аука кунапак!” Да, топор предназначался для тиранов, предателей, для жестоких, вероломных и неверных людей – все это означало слово “аука”!

Майта знал, что желтая повязка никогда не украсит его лоб – таков справедливый закон Солнца, и никто не мог нарушить его. Апукамак сменит ее на красную повязку Единственного, и никто не нарушит и этот закон Солнца.

“Жди мой голос!” – с удивлением услышал – Майта приказ будущего господина Четырех сторон света…

Майта ушел с воинами Солнца в Кольясуйю. Много лет воевал он там и уже стал забывать странные слова Апукамака, услышанные в последний день Вараку. Но однажды часки принес печальную весть – Единственный покинул землю, чтобы вернуться к своему Отцу-Солнцу. Новый сапа инка ждал в Куско всех прославленных капитанов, чтобы оплакать ушедшего и воздать Хвалу Солнцу. Майта пришел в Куско в числе последних. По дороге он размышлял над тем, во что могут превратиться те три коротких слова?..

Среди знаменитых капитанов, прославившихся при отце Единственного, Майта был третьим. Он стоял, низко опустив голову, как того требовал обычай, ожидая, когда его позовет новый правитель. Если Единственный признает его славу, он прикоснется рукой к оружию Майты и скажет: “Аука кунапак!” Только тогда Майта сможет взглянуть ему в глаза. “Узнает ли?..” – мелькнула мысль.

Не поднимая головы, Майта протянул вперед макану, как бы вручая ее своему новому господину. Так и не ощутив прикосновения руки, он услышал “Аука кунапак”, обращенное на этот раз к нему. Майта поднял глаза и замер: красная лента с бахромой украшала высокий лоб молодого благородного лица, слишком молодого для того, которое он ожидал увидеть. Единственный смотрел на капитана Майту спокойным взглядом господина. Казалось, что ему даже приятно смущение прославленного полководца. “Аука кунапак”, – повторил он. И тут Майта заметил в толпе придворных горевшие ненавистью глаза Апукамака…

Нет, он ошибся. Этого не могло быть. Законы Отца-Солнца священны и нерушимы.

Глава IV. Как быть, если эхо тоже божество?

Уаки инков. Рисунки из хроники Гуамана Помы

Уакой индейцы называли буквально все, чему человеку приходилось поклоняться. Уакой могло быть все, что окружало человека в реальной жизни и даже в помыслах. Солнце, будучи верховным божеством инков, также являлось уакой, только общеимперского масштаба.

Испанцы – потрошители ереси просто выходили из себя, когда обнаруживали или узнавали об очередной дотоле не опознанной и потому еще не разрушенной ими индейской уаке. Когда же выяснилось, что уакой является даже эхо в горах…

Однако мы не знаем, что именно случилось в тот тяжкий для католических монахов момент. Возможно, они попытались снести одну или несколько горных вершин, естественно, силами самих еретиков. Конечно, можно было бы поступить и попроще, например, переселить из опасного района проживавших там и поклонявшихся эху индейцев или сжечь их главных колдунов в назидание остальным еретикам. Такие или схожие меры перевоспитания язычников практиковались католическими монахами довольно часто. Впрочем, бывали случаи, когда сжигали не только колдунов, но и всю их “паству”…

Если в Тауантинсуйю проживало более десяти миллионов индейцев, то суммарное число уак должно было в несколько раз превысить эту огромную цифру. Ибо, помимо коллективных уак, как, например, упомянутое солнце, имелись и сугубо индивидуальные, сиюминутные и разовые. Иными словами, один человек мог поклоняться не одной, а нескольким личным, а также коллективным уакам.

Индивидуальную уаку тщательно скрывали, опасаясь, что ее чудодейственную силу могут сглазить чужие люди. Любой предмет, равно как и любой представитель животного или растительного мира, от которого согласно легенде брали начало племя, род, отдельная семья, считался коллективной уакой этих групп людей. То были языческие боги-идолы, сохранявшие элементы тотемного характера. И здесь нет ничего удивительного: практически все народы мира прошли такой же период восприятия окружающего мира.

Но уака обладала и более универсальными свойствами, которые делают ее похожей на талисман. Даже сегодня многие из нас бережно хранят свою уаку, называя ее не менее таинственным словом. В отличие от индейцев мы не столько боимся, сколько стесняемся показывать свои уаки, и лишь спортсмены и артисты побороли в себе эту стеснительность.

Думается, сказанного достаточно для того, чтобы убедить читателя в отсутствии необходимости перечислять предметы, которые числились уакама в Тауантинсуйю. Добавим только, что особо ценной уакой считалось любое отклонение от нормы, например яйцо с двумя желтками или шестипалая лапа, поскольку они действительно были чудом, правда, природы.

Значительно больший интерес представляет для нас попытка понять господствовавшую в Тауантинсуйю систему религиозных воззрений и роль государства в этом вопросе. В случае с Тауантинсуйю мы имеем дело с “учрежденной церковью” государства сынов Солнца, как справедливо подметил американский исследователь Дж. Элдон Мейсон. Он прав и в том, что подобное явление – уникальный случай в доколумбовой Америке. Если же выйти за рамки Нового Света, то роль религии в Тауантинсуйю по своему влиянию и значению в решении общегосударственных дел можно сравнить с Древним Египтом, а по веротерпимости – с Древним Римом.

Инки были язычниками, и в этом не может быть никаких сомнений. Любые попытки зачислить сынов Солнца в стихийные, тайные или иные католики полностью несостоятельны. Инки были солнцепоклонниками, но не препятствовали свободной деятельности великого множества других богов, лишь бы поклонявшиеся им народы признавали за Солнцем верховное положение. Вот почему пантеон богов Тауантинсуйю был буквально набит множеством всевозможных божеств провинциального значения.

Покорив царство, инки отправляли в Куско в качестве заложника главного идола покоренных. Его устанавливали в Куско в храме для чужих идолов. Чужой идол оставался божеством, а его “паству” обучали поклонению Солнцу, не запрещая местные обряды и ритуалы язычества.

Но не обилие индейских божеств и не бесчисленное множество уак – главное препятствие правильного понимания мировоззрения инков. Именно в вопросе религии, как ни в каком другом, субъективные факторы не просто вмешались в желание хронистов объективно изложить эту сторону духовной жизни индейцев Тауантинсуйю, но и оказали во многом решающее воздействие на ее искажение, чаще непреднамеренное, а в отдельных случаях и абсолютно сознательное. Ибо нельзя забывать, Что именно эта сфера была самым опасным участком не только в борьбе за подчинение индейского населения колониальным властям католической Испании, но и публичного рассказа об инках-язычниках. Ведь даже неудачное выражение, не говоря уже о явных симпатиях к язычникам и идолопоклонникам, могло быть истолковано властями как отступление от ортодоксального понимания и толкования католических догматов. Церковь этого не прощала.

Кроме того, сами хронисты были людьми верующими, и они излагали интересующую нас проблему с позиций своего мировосприятия и понимания чужой и чуждой для них религии.

Однако и этого оказалось мало. У инков не было письма, и, следовательно, не существует ни одного подлинного документа самих инков, который бы помог раскрыть хотя бы главные черты и особенности мировосприятия индейцев кечуа. Следует уточнить, что речь идет не о некой “великой книге” и не о способности или неспособности американских аборигенов создать свою индейскую библию, а о совсем другом: располагая только европейскими письменными источниками, мы вынуждены пропускать их через многочисленные “фильтры”, чтобы выявить в хрониках все то, что преднамеренно или неумышленно приписали религии инков хронисты-католики.

Ограничимся несколькими примерами, которые предельно ясно показывают, как хронисты толковали на свой католический лад положения и явления языческой религии инков.

У инков гром, молния и удар молнии были объединены в божество, именовавшееся Ильяпа. Этого оказалось достаточно, чтобы Ильяпа стала фигурировать в качестве “троицы”, естественно, в ее индейском варианте. Злое божество подземелий Супай стало индейским “дьяволом”, хотя с позиций католической церкви все языческие божества являлись замаскировавшимися дьяволами. Христианские “дух” и “душа” сразу же обрели свой индейский эквивалент в виде слова “нуна” (на кечуа); точно так же христианские понятия и действа “молитва”, “заклинание”, “грех”, “пост” и даже “исповедь” без затруднений нашли в языке кечуа свои эквиваленты, хотя подлинный смысл этих кечуанских слов не имел ничего общего с тем, как их понимали ревностные католики. Вот еще один пример: в индейском “Укчу пача” – “Мир подземелий” испанцы сразу же опознали христианский “ад”. Это, как того требует логика, заставляло искать и индейский “рай”, что искажало систему религиозных воззрений кечуа.

Вместе с тем хронисты стремились показать религию Тауантинсуйю как систему дьявольских проделок и ухищрений, не замечая при этом, что обнаруженные ими же католические понятия вступают в противоречия с догматами католицизма.

Однако известен и совсем иной вариант толкования инкского язычества – Инка Гарсиласо взял на себя миссию доказать, что “инки следовали подлинному богу, нашему господину”.

Теперь хотя бы вкратце познакомимся с порядком, который царил в, пантеоне божественного братства Тауантинсуйю.

На кечуанском Олимпе верховодили по меньшей мере два главных божества: Отец-Солнце (Инти) – божество вполне реальное и Кон Илья Тикси Виракоча – создатель вселенной и человека, невидимый и неосязаемый дух. (Здесь собраны вместе не только разные “имена”, но и разные ипостаси этого божества.) Первый раз них являлся прародителем инков, если следовать одной из легенд о начале начал Тауантинсуйю. Второй главный бог согласно некоторым из хроник был заимствован сынами Солнца у других индейцев; которые не принадлежали к кечуа. (Как видите, инки не стеснялись заимствовать не только оружие, но и богов, использование которых сулило им выгоды.)

Для всеобщего поклонения инки избрали божество с реальным обликом, хотя по формальным признакам дух-творец стоял, несомненно, выше уже потому, что именно он создал вселенную, включая само Солнце. Но деловой подход инков заставил их пренебречь подобными соображениями: солнце было у всех на виду, а существование бестелесного духа требовало доказательств. Да и как растолкуешь простому пуреху-земледельцу, что бестелесное и неосязаемое существо может нуждаться в абсолютно реальных и обильных жертвоприношениях? Другое дело солнце, от которого зависит главное богатство пуреха – урожай. Тут и объяснять ничего не нужно. Каждый с легкостью в сердце отдаст Солнцу солнцево, не забыв при этом поделиться своим богатством и с его сынами. Ну а если забудет, можно и напомнить, дело-то ведь божественное!

Незримый и неосязаемый дух стойл особняком в идолопоклонстве инков. Его называют по-разному: у Инки Гарсиласо это божество именуется Пачакамаком (еще одна из его ипостасей?), хотя в других хрониках творца вселенной, как правило, зовут Виракочей. Утверждают, что это божество было приватным идолом исключительно одних инков, но даже сами сыны Солнца не имели права произносить его имя, с ним общались только в мыслях. Все это выглядит достаточно странно, ибо при отсутствии письма трудно понять, как вообще был налажен у инков контакт с Пачакамаком-Виракочей (мы будем называть его этими двумя именами) и особенно контроль за общением с ним рядовых членов клана инков?

Не совсем ясен и вопрос о происхождении Пачакамака-Виракочи. Удивляет не только то, что инки заимствовали его, но и то, что у сынов Солнца не было ни одного публичного отправления культа Пачакамака-Виракочи (правда, это соответствовало его положению неприкасаемого). Однако в Куско и в селении Кача находились храмы Виракочи. Особенно грандиозным был храм в Каче (тридцать километров от Куско). Судя по его развалинам, храм разрушили испанцы, он был трехэтажным – редчайшее явление во всей доколумбовой Америке! Прибавьте к этому, что по фасаду он имел длину около ста метров, а толщина его стен составляла почти два метра.

Столь реальное и, прямо скажем, грандиозное сооружение как-то не вяжется с исключительно мысленным поклонением этому божеству. Недоумение вызывает и другое обстоятельство: конечно, можно молча приказать, молча построить храм, но, если нельзя даже произносить имя бога, в честь которого возводится это сооружение, как тогда умудрился заказчик объяснить, что именно нужно построить и почему все обитатели Тауантинсуйю знали: этот храм сооружен в честь Виракочи?

Но мы знаем, что в истории инков фигурирует еще один божественный Виракоча, который вроде бы не имеет никакого отношения к Пачакамаку-Виракоче. Тот Виракоча помог разгромить чанков, предупредив принца-наследника о грозящей опасности.

Если взглянуть на создавшуюся в хрониках (а не в Тауантинсуйю) ситуацию с двумя Виракочами непредвзято, – все может встать на свои места при условии, что храмы в Куско и Кача были построены не в честь незримого бога, а в честь спасителя сынов Солнца. Но это только предположение…

Рисунки из хроники Гуамана Помы

К Богу-Солнцу инки относились иначе. Ему поклонялись в открытую. Более того, все остальные индейские божества как бы составляли его божественное окружение, а ближайшая к Солнцу небесная обитательница Луна и вовсе доводилась ему сестрой и супругой. Индейцы называли ее Мама Килья – Мать-Луна. Рядом с ними находился и Ильяпа, уже знакомый нам как “троица”, а также некоторые из наиболее заметных на небе звезд, например Часка, то есть Венера. Среди божеств числилась также Куичи – Радуга, появление которой вызывало панический ужас у девственниц, поскольку они были твердо убеждены, что, от радуги можно забеременеть. Эти и другие божества обладали собственной сферой деятельности и решали самостоятельно свои и людские дела, не мешая друг другу.

В честь языческих божеств, в том числе и локального значения, в Тауантинсуйю было построено бесчисленное множество больших, средних, маленьких и совсем крохотных храмов. Но вот что удивительно: храмы кечуанских божеств были наглухо закрыты для основной массы верующих. Туда допускались только инки, а в местные храмы еще и местная знать. Само же поклонение богам (этот ритуал назывался “муча”) происходило на площадях или в гальпонах – специально построенных для случаев непогоды крытых помещениях, где могло собраться, по утверждению хронистов, несколько тысяч человек. Во всяком случае, такой вместимостью обладали столичные гальпоны. Вся эта огромная людская масса была ле зрителем, а непосредственным участником мучи, составной частью ритуала поклонения. Сыны Солнца играли в этом коллективном спектакле главную роль, а сапа инка даже кое в чем заменял Отца-Солнца. Но и остальные участники ритуала не были статистами, а активными и обязательными исполнителями мучи.

Мы уже говорили, что Солнце являлось общеимперской уакой Тауантинсуйю. Это именно его обслуживала “учрежденная церковь” инкского государства. Но слово “церковь” в данном случае следует понимать в самом широком его значении, поскольку в Тауантинсуйю мы имеем дело с государственной религией.

Казалось бы, что в условиях господства земледелия было бы логично включение в число общеимперских уак и Пача Мамы – Матери-Земли. Однако Пача Маме хотя и поклонялись повсеместно, но это поклонение не оформилось в. общегосударственный культ земли. Столь странному, на наш взгляд, явлению нет убедительных объяснений, кроме одного: Единственному Инке должно было соответствовать единственное верховное божество “общеимперского масштаба”. Примерно также обстояло дело с океаном, который кормил прибрежное население Тауантиисуйю.

Но Пача Мамга заготовила еще одну и, возможно, даже более сложную загадку. Слово “пача” воспринималось индейцами кечуа не только как “земля”. Оно имело и другие значения, в частности “мир”, “вселенная”, а также… “время”. Но не просто время. В своем последнем значении “пача” образовывала сложное символическое и в определенном смысле философское понятие “пространство-время”, объединявшее в единый понятийный комплекс космическое пространство и временные циклы.

Известная перуанская исследовательница Виктория де ла Хара, изучающая много лет инкскую символику на знаменитых деревянных сосудах “кэро”, утверждает, что ей удалось выявить символ или знак, обозначающий понятие “пача” (сама исследовательница полагает, что это не символ, а слово, как, впрочем, и остальные знаки на кэро, которые составляют своеобразное письмо инков). Она считает, что именно этот знак-слово лежит в основе всех космогонических построений философов Тауантинсуйю – их называли “амаутами”. Дела Хара установила, что знак “пача” часто изображается в сочетании со знаком, который она определяет как “анан” (“ханан”), что.как мы знаем, означает “верхний”. Их сочетание, полагает исследовательница, образует понятие “верхний мир”, то есть небо, но не в обычном, а в мировоззренческом понимании. Правда, ее смущает одно обстоятельство: знак “анан-пача” всегда окрашен в красный цвет, что не соответствует цвету неба, а в символике подобное несоответствие не только маловероятно, но и недопустимо.

Правда, нам кажется, что пугаться красного цвета не следует. Он вполне мог символизировать Солнце, особенно у солнцепоклонников, а заодно и главного из сынов небесного светила – сапа инку. Последнее имеет косвенное доказательство: на кипу цвет инки-правителя всегда был красным, красной была и налобная повязка инки. Если высказанные предположения правильны, то тогда сочетание знаков-символов обретает куда более важный смысл, ибо они изображены не где-нибудь, а на подлинных документах сынов Солнца, каковыми являются кэро.

Теперь будем рассуждать вместе. Солнце не могло не иметь своего собственного изображения в инкской символике. Не мог остаться без персонального символа и сапа инка. Зачем же тогда, спрашивается, окрашивать знак – символ неба в цвет Солнца и инки? Не проще ли поместить их персональные символы прямо на знаке “ханан” (либо в каком-то сочетании с этим знаком), чтобы тем самым показать, что автор “текста” в силу определенных обстоятельств собрал их вместе, дабы выразить некую конкретную идею? Ведь так проще и понятнее.

Но автор “текста” так не поступил. А это значит, что, окрашивая синее небо в красный цвет, составитель документа ставил перед собой какую-то иную задачу. Но какую?

Хозяином космического времени-пространства мог быть только сам творец времени и пространства. Это Пачакамак-Виракоча. Поскольку сыны Солнца не решались коснуться, этого имени даже своими устами, можно предположить, что изображать его в символах было еще более страшным кощунством.

Но интересы дела требовали его фиксации на кэро. Следовательно, нужно было как-то обойти этот строжайший запрет, обмануть самого себя, а заодно и грозных блюстителей чистоты поступков и помыслов сынов Солнца. Легче всего такой обман достигался с помощью знака “пача”. Попробуй придерись, а “всем” все сразу понятно. (Мы поставили слово “всем” в кавычки, ибо в условиях Тауантинсуйю под ним понимается слишком узкий круг людей.)

Теперь наступает принципиально важный момент: что мог добиться философ изображением вместе знаков “пача” и “ханан”?

На первый взгляд ничего особенного: “верхний мир”, правда выкрашенный в неестественный красный цвет. Однако именно с таких “ничего особенного” обычно и начинается самая страшная крамола. Ведь, по существу, если очень внимательно вчитаться в знаки, автор “текста” соединил в нем вместе символы двух верховных божеств инков: Отца-Солнца (красный цвет) и Пачакамака-Виракочи (знак “пача”), божества реального и божества невидимого и неосязаемого (как будто бы кто-то осязал солнце!).

Такое сочетание (или объединение в символах) могло означать только одно- реальный шаг инков в сторону монотеизма! И если наши построения и стоящие за ними Предположения хоть на какую-то долю верны, то мы имеем чрезвычайно любопытную картину. Ибо мы получили возможность увидеть самый первый и пробный шар, пущенный пока еще робкой рукой амауты в разноликую и многоголосую толпу кеглей-идолов из пантеона богов Тауантинсуйю. Первый шаг от малонадежного и не очень послушного язычества к “божественному абсолютизму”, куда более соответствовавшему деспотизму сынов Солнца.

Трудно сказать, насколько сами инки понимали необходимость подобной реформации в своих религиозных делах. Кроме того, переход к монотеизму потребовал бы от них отказа от реального. Бога-Солнца в пользу абстрактного бога-духа, что неизбежно привело бы к ломке великолепно отлаженного религиозно-церковного аппарата, а заодно и к изменению всей системы повинностей и налогообложения, опиравшейся на миропонимание инков-солндепоклонников.

Предложенные здесь читателю возможные или как минимум допустимые построения опираются не только на выдвинутую в наши дни гипотезу перуанской исследовательницы Виктории де ла Хара. Ведь еще Инка Гарсиласо всеми, доступными, и даже не очень дозволенными средствами стремился доказать, что инки знали истинного господа бога, то есть Иисуса Христа (хронист делал это в тщетной надежде защитить индейцев от католических монахов, искоренявших ересь вместе с ее носителями). Конечно же, он заблуждался в главном, но, может быть,, в свете высказанных здесь соображений Инка Гарсиласо драв, когда называет невидимое божество инков Пачакамакдм, особенно если принять во внимание значение слова “пача”? Вот как сам хронист объясняет значение этого имени: “Пачакамак означает: тот, кто вселяет душу во вселенную… тот, кто делает со вселенной то, что душа с телом”.

Нельзя не учитывать и то, что философы-амауты, во всяком случае их лучшая и передовая часть, не могли топтаться на места в. своих философско-космоговических и чисто теологических построениях. Они должны были искать и искали более разумное и совершенное объяснение окружавшего их реального мира, философского осмысления явлений природы. Они, несомненно, искали и пути совершенствования и укрепления власти клана инков, поскольку многие принадлежали к нему. В духовной сфере идеальной моделью, соответствовавшей новым социально-экономическим преобразованиям, которые стремительно развивались в Тауантивсуйю, был монотеизм. Утверждение Отца-Солнца инков главным божеством всей империи было первым конкретным шагом на этом пути. За первым шагом должен был последовать и второй… Но в этот решающий момент развития созданного сынами Солнца общества вмешалось нашествие европейских завоевателей;

Путь к монотеизму был для инков естественным путем их дальнейшего развития. Может быть, именно поэтому нам сегодня более отчетливо видятся его отдельные черты, ускользнувшие от внимания или просто не понятые хронистами. Может быть, именно время и есть самое лучшее “увеличительное стекло” для подобных поисков в древней истории?

В любом случае к моменту появления на землях Тауантинсуйю испанских конкистадоров ни о каких реформах в области религии сынов Солнца речи пока еще не шло. Идолопоклонство процветало и властвовало в империи. Храмы Куско были забиты своими, инкскими, и чужими языческими божествами, которых сыны Солнца умело использовали в политических интересах. Очень точно сказал об этом Мариатеги: “Инкская церковь больше стремилась подчинить себе богов этих народов, чем преследовать и покорять их”.

Религиозный мир царства Тауантинсуйю оставался сложным, многоликим, но предельно ясным и понятным для тех, кто его создавал в бесплодной попытке и постоянном поиске объяснений тех чудес, с которыми человек ежеминутно сталкивался в своем общении с природой. Постепенно этот мир усложнялся, неумолимо удаляясь от простого человека, пока не стал привилегией и собственностью правителей и жрецов. И тогда выяснилось, что именно он, мир религиозных воззрений, стал также выразителем и хранителем морали. “Как пишет Мариатеги, “религия кечуа была, прежде всего, сводом правил морали, а не метафизической концепцией”. В основе этой религии находились “не не понятные никому абстракции, а всем доступные простые аллегории… Племена империи скорее верили в божественную сущность инков, чем в божественность какой-то их религии или их догматов”.

Подобное восприятие религии в целом, в том числе к тех католических догматов, которые испанские священники стремились внушить индейцам, стояло непреодолимым препятствием на пути христианизации аборигенного населения Нового Света во время конкисты и в первые годы колонии. Индейцы без особого сопротивления позволяли себя крестить, но вместо “непонятных абстракций” искали и не находили в католических догматах доступные для них “простые аллегории”. Подобное поведение индейцев проще всего было расценить как сознательное сопротивление “истинной вере” и стойкую приверженность своему язычеству. Испанцы не сомневались, что имеют дело с проделками нечистой силы, ну а то, что следовало делать в подобных ситуациях, монахи прекрасно знали еще по своему испанскому опыту.

Однако вернемся к религии сынов Солнца. Свод правил морали, содержавшийся и выражавшийся в их религиозных воззрениях, не был одинаковым для основной многомиллионной массы подданных Тауантинсуйю и для клана правителей царства.

Если о подлинном содержании религии инков приходится судить по тем отрывочным и искаженным данных, которые дошли до нас в хрониках в уже препарированном на католический манер виде, то чисто внешние проявления и отправления язычества индейцев Тауантинсуйю пострадали гораздо меньше в процессе их транспортировки через разделяющие нас и инков столетия. Видимо, писать о языческих ритуалах было куда менее опасно, нежели пускаться в рассуждения о том, сколько и каких богов было у сынов Солнца, чем они занимались и как им поклонялись индейцы.

Инка Гарсиласо, например, воссоздал подлинные картины языческих торжеств. Но наш рассказ о ритуалах и религиозных праздниках сынов Солнца мы начнем здесь с типично языческого церемониала, существование которого у инков хронист Инка Гарсиласо полностью отрицает. Речь идет о человеческих жертвоприношениях, или капаккоче.

Все хронисты написали о практике человеческих жертвоприношений – обязательном обряде религиозных торжеств сынов Солнца. Написал о них и Инка Гарсиласо, но только для того, чтобы опровергнуть эти “измышления” испанцев. Ссылаясь на своего отца, капитана конкистадоров, и его товарищей, метис из Куско утверждает, что инки не только не практиковали принесение в жертву человека, но и повсеместно запретили его, равно как и ритуальное каннибальство.

Скажем сразу, что в этом отвратительном ритуале не было ничего необычного, поскольку он отражал не какие-то особые свойства той или иной этнической группы, а уровень ее общественного развития. Как не неприятно об этом говорить, но практически все человечество, за малым исключением, прошло через это. Инки, также не избежали этого ритуала, но с позиций своей цивилизаторской миссии сочли более правильным утверждать, что ничего подобного не было в их царстве.

Следуя за инками, хронист Инка Гарсиласо несколько раз повторил решительное “нет” о человеческих жертвоприношениях, пока однажды не проговорился, что ему знаком ритуал капаккочи: “Возвращаясь к жертвоприношениям, мы говорим, что инки не имели и не разрешали приносить в жертву взрослых и детей, пусть даже речь шла о болезни их королей…”

Но именно этими словами хронист признал, что ему известен ритуал капаккочи, о котором он сам ни разу не упомянул: в его “Комментариях” даже нет слова “капаккоча”. Хрониста подвела свойственная ему скрупулезная точность.

Но раньше чем разоблачить великого метиса, необходимо сказать несколько слов в его оправдание. Прежде всего, нужно иметь в виду, что все написанное Инкой Гарсиласо об инках и их империи имеет уникальную ценность. Более того, без его “Комментариев” современная историческая наука не обладала бы и половиной тех знаний о Тауантинсуйю, которыми она располагает сегодня. Мы считаем также, что и сами “Комментарии” все еще не изучены должным образом, хотя о них написано огромное количество статей и книг. Нельзя не отметить и такую важную деталь: каждый раз, когда обнаруживаются новые документы, относящиеся к периоду конкисты, они неизменно подтверждают и никогда не опровергают содержание “Комментариев”.

Мы отвергаем и обвинение в пристрастии к своим родичам инкам, исказившее якобы подлинность изложенной Инкой Гарсиласо истории государства сынов Солнца. Подобное обвинение просто выдвинуто не по адресу, ибо хронист сам неоднократно повторял, что он только лишь рассказал те “сказки” и “легенды”, которые еще в детстве узнал от своих родичей – чистокровных инков. И это особенно ценно, ибо “сказки” – подлинный, почти оригинальный вариант истории сынов Солнца, составленный и отредактированный самими инками.

И только в одном вопросе Инка Гарсиласо позволил себе отступить от истины – в вопросе религии. Он поступил так абсолютно сознательно, ибо хотел защитить индейцев от жестоких преследований католической церкви и испанских властей, активно использовавших сам факт язычества для физического уничтожения индейцев-еретиков. Отрицая существование человеческих жертвоприношений у инков, хронист пытался выбить из рук завоевателей главную козырную карту, которую испанцы неизменна пускали в ход для оправдания массовых убийств аборигенов Америки.

Он не мог поступить, иначе, ибо не видел других средств борьбы против одной из величайших трагедий в истории человечества, унесшей миллионы жизней, каким было завоевание Нового Света и превращение индейцев-язычников в христиан.

Теперь вернемся к тексту “Комментариев”. В приведенной нами цитате мы выделили слова “взрослых и детей”. Имеющаяся здесь возрастная дифференциация неопровержимо убедительно говорит о том, что Инка Гарсиласо знал о ритуале капаккочи, поскольку она как раз и состояла в принесении в жертву в том числе и детей. “Капак коча… значит зарыть живыми в землю несколько детей пяти и шести лет, преподнесенных дьяволу с великой церемонией, и множеством сосудов из золота и серебра” – таково свидетельство хрониста Сармьенто.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

В июне и декабре, в дни летнего и зимнего солнцестояния, инки-жрецы закапывали в землю по 500 детей, чтобы отметить это особое положение солнца на небе. Таково свидетельство индейца Гуамана Помы. Хронист указывает, что было запрещено брать из семьи больше одного ребенка. Противореча своему же утверждению о закапывании жертвы, он сообщает, что “заклание жертв” происходило в храме Кориканча.

Сьеса де Леон также пишет о человеческих жертвоприношениях у инков. Он указывает, что рядом с храмом Кориканча находилось помещение, где “размещали белых лам, и детей, и взрослых, которых приносили в жертву”. Хронист утверждает, что капаккоча совершалась не повсеместно, как пишут многие испанцы, а только в некоторых храмах и в жертву приносилось лишь малое число людей. Разоблачая своих соотечественников, твердивших о массовых жертвоприношениях в Тауантинсуйю, Сьеса де Леон прямо говорит, что испанцы “стремились тем самым прикрыть наши крупнейшие ошибки и оправдать дурное обращение, которое мы к ним проявили”.

И хотя свидетельств этих выдающихся хронистов вполне достаточно, чтобы со всей уверенностью утверждать, что инки практиковали человеческие- жертвоприношения, мы, однако, считаем необходимым еще задержать внимание читателя на этом вопросе.

Известно, что испанцы в столице ацтеков городе Теночтитлане увидели целые горы, сложенные из черепов принесенных в жертву людей. Практиковали ацтеки и ритуальное каннибальство. В Тауантинсуйю этого не было. Даже хронист Сармьенто говорит, что в жертву приносилось лишь малое количество детей, а о ритуальном каннибальстве вообще не упоминает. Но ведь он, выполняя задание испанского вице-короля Франсиско де Толедо, должен был опираться именно на подобные факты, чтобы доказать незаконность власти сынов Солнца.

Чем же объяснить столь разительное отличие в этом вопросе ацтеков от инков? Может быть, действительно прав Инка Гарсиласо, настойчиво пропагандирующий высочайший гуманизм клана правителей Тауантинсуйю?

Мы не склонны приписывать инкам, подобное отношение к одному из главных ритуалов язычества. Более того, мы убеждены: если бы инки посчитали, что для решения какого-то конкретного и чрезвычайно важного для их царства вопроса необходимо принести в жертву не сотню людей, а целый народ, они не задумываясь осуществили бы подобную акцию по спасению, например, жизни своего правителя.

Но инки, судя по всему, уже перешагнули в своем развитии исторически неизбежный период столь нерадивого отношения к жизни не только соплеменников, но и пленных врагов, черепа которых у ацтеков все еще составляли главное украшение столицы. Напротив, сыны Солнца высоко ценили человеческую жизнь, достаточно бережно относясь к каждой паре рабочих рук. Таково было требование новых социально-экономических условий, а не результат божественного откровения Отца-Солнца. Об этом с ясной убедительностью говорят многие факты, и прежде всего активная и чрезвычайно эффективная политика инков по поощрению деторождения в Тауантинсуйю. Ограничимся только одним примером: при рождении каждого нового ребенка семейный надел земли пуреха увеличивался.

На фоне подобных фактов трудно поверить в практику массовых человеческих жертвоприношений в Тауантинсуйю. Но не менее очевидно и то, что инки при надобности практиковали этот языческий ритуал. Между прочим, тот же Инка Гарсиласо привел в “Комментариях” одно из таких важных событий, чрезвычайно типичное в целом для язычества: когда умирал сапа инка или один из главных кураков, наиболее близкие ему слуги и любимые жены убивали себя, ибо “…они хотели бы пойти служить своим королям и господам в другой жизни”.

Словно испугавшись признания, хронист тут же уточняет: “Они сами обрекали себя на смерть, и много раз их оказывалось столько, что начальники удерживали их, говоря им, что в настоящее время хватит тех, кто уходит с умершим…”

Чтобы закончить рассказ о солнцепоклонниках из Тауантинсуйю, остается лишь указать, что у инков было четыре главных праздника. Все они связаны с культом Солнца и его сынов. Один из них нам уже знаком. Это праздник Вараку. Он был вторым по значению праздником сынов Солнца.

Третий главный праздник отмечался после завершения посева кукурузы, когда ее зелёные ростки начинали пробиваться сквозь землю. Он назывался Кусирайми и был обращен к Солнцу. Инки молили своего божественного отца не посылать на землю холода, чтобы урожай получился обильным.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Четвертый главный праздник носил название “Ситва”. Он имел прямое отношение к проблеме охраны здоровья населения Тауантинсуйю. Ситве предшествовал суровый пост, а собственно праздником был финал, когда из всех городов и селений царства изгонялись болезни, недуги и иное зло. Изгнание происходило ночью. Весь Куско заполнялся живыми огнями факелов. Огни дружно летели по улицам и площадям, пока не добирались до окраин. Огонь очищал город и его жителей, уничтожая зло и все беды. Интересная деталь: если все остальные праздники непосредственно были связаны с Богом-Солнцем инков и их ритуалы либо начинались, либо заканчивались в храме Солнца, Ситва считалась как бы открытой войной со злом. Вот почему этот праздник начинался не в храме Солнца, а в крепости Саксайуаман.

Из крепости в назначенный час выбегал воин инка с копьем. Он направлялся на центральную площадь Куско, где его ожидали четыре других воина, принимавшие от первого эстафету. Воины бежали по четырем царским дорогам, изгоняя по четырем главным направлениям все имевшееся зло. Через определенные промежутки пути и на развилках дорог их поджидали новые воины, уносившие все дальше и дальше свою эстафету и зло. Так они продвигались до самых границ Четырех сторон света. Повсюду вдоль улиц и дорог стояли толпы жителей. При приближении воинов они начинали трясти свою одежду, словно сбрасывая с нее недуги и иные неприятности, которые либо убивались воинами, либо учились за пределы страны.

Именно такой была официальная часть торжеств. Ночью же в борьбу с оставшимся злом включался весь народ, вооруженный факелами. Существовала примета, что тот, кто повстречает даже истлевшие остатки факела – их выбрасывали в реки, – обязательно попадет в беду. Видя их в воде или на берегу, индейцы с воплями бежали прочь.

Но самым главным по своему значению, по пышности ритуалов и богатству, угощений и взаимных подношений был Интип Райми – Торжественный праздник Солнца. Его отмечали в связи с июньским солнцестоянием, ибо земледельцы-солнцепоклонники во все времена и у всех народов мира особо внимательно наблюдали за положением небесного светила на небосводе, чтобы точно знать, когда и какие сельскохозяйственные работы следует начинать. Обнаружив особые дни в поведении Солнца – солнцестояние и равноденствие, – они клали их в основу календаря, превращая именно эти даты в главные торжества языческой веры. Этим путем люди как бы согласовывали с Солнцем и сроки посевов, и надвигавшийся период уборки урожая, и время ожидания дождей, и возможное наступление непогоды. Люди понимали свое бессилие перед капризами природы и поэтому надеялись на всесильных богов, не забывая задобрить их ревностным служением и обильными подношениями.

Задолго до наступлении этого торжественного дня Куско начинал готовиться к великому празднику Интип Райми. В священную столицу спешили караваны носильщиков, доставлявшие со всех концов необъятного Царства обильные яства, дорогие подарки и подношения, а также самих инков и курак, удостаивавшихся высокой чести лицезреть в столь торжественный день Единственного…

Рассказ четвертый: Интип Райми

…Жрец стал наведываться чаще, чем в обычные дня, монотонно тянувшиеся из года в год вот уже второй десяток лет службы, у священных Башен-Камней, Бог-Солнце наделил его зоркими глазами. Они видели все, что только можно было увидеть. Он мог провести мысленную линию даже там, где никогда не был сам, а только различал далекие очертания неясных силуэтов. Люди не видели их вообще, а он видел, видел все.

Его проверяли много и долго. Иногда, когда глаза уставали и начинали слезиться, ему хотелось кричать, что он тоже ничего не видит, но это было бы неправдой, а лгать – великий и непростительный грех. Это он знал с детства. Он знал это и всегда говорил правду, даже когда злой: Супай закрывал, его глаза усталостью и все понимали, что он ничего не; может, видеть, но он видел и говорил правду…..

В первый: раз его привели сюда, чтобы исправить покачнувшиеся при вздохе земли левые малый и большой камни – остальные камни и башни устояли тогда. Он сразу понял, что от него хотят, и быстро помог исправить солнечные камни-знаки. Потом его приводили сюда лишь к началу тех священных дней, когда зоркие глаза простого пуреха были нужны сынам Солнца.

Дома, как и все пурехи, он трудился на своем наделе – топу, получил хорошую девушку в жены, и община построила ему дом. Он и сам помогал строить такие же дома для других молодых пурехов, когда праздновались свадьбы.. Все шло хорошо, и семья быстро росла, отчего, так же быстро вырастал, его надел земли, пока однажды курака не приказал ему явиться в свой дворец. Он так и обомлел и не сразу пал ниц, когда там, во дворце, увидел прямо перед собой двух живых сынов Солнца. Падая на землю, он успел заметить, с каким любопытством они разглядывали его, простого пуреха. Теперь он не боялся их, но тогда было очень страшно. Он даже не поверил своим ушам, когда курака потребовал, чтобы он, пурех, встал. Затем начались испытания. Он видел все, и сыны Солнца недоверчиво, едва заметно покачивали головой. Он видел и это, а может быть, просто догадывался: огромные золотые круги, вставленные в мочки ушей, начинали шевелиться.

Так он стал Наблюдателем, а наблюдал он за солнечными башнями священного Пупа Четырех сторон света. Вначале он, наблюдал за ними вместе со старым инкой, затем только один и его стали называть Наблюдателем. Он один получил право нарушать священный запрет и смотреть на самого отца всех сынов Солнца. И никто не наказывал его за это. Он ждал появления всемогущего божества в пространстве между двумя башенками. Ждал и смотрел. Смотрел и ждал. Можно было и не смотреть, ибо солнце – он это точно знал – еще не скоро доберется своим нижним краем до башенок. Но он должен был смотреть и ждать, и он смотрел и ждал. До боли в глазах. Каждый день. Как он любил тучи, но они приходили только под вечер. По-настоящему нужно было смотреть и ждать лишь с самого первого дня июня.

Он точно знал, когда настанет тот день и солнце, словно по приказу, на мгновение замрет, нет, уляжется на нижних башенках, разместившись между двумя большими камнями. Мгновение, и оно оторвется от них, поползет вправо. Но он, Наблюдатель, уже будет стоять. А когда он встанет, кто-то из инков, они меняются всякий раз, сядет на каменное сиденье. И сразу же бросится бежать царский часки, и там, в священном Куско…

Но он не знал, что будет там. Он только видел, что за три дня до этого торжественного мгновения в столице сынов Солнца не будут ночью загораться огни. Наступит великий, пост, и мужья будут воздерживаться от близости с женами, чтобы не оскорбить достоинство приближавшегося великого дня. И хотя по его знаку каждый год начинался праздник Интип Райми, Наблюдатель так никогда не увидит, что же произойдет в священной столице…

В Куско было еще темно, когда на Платформе развлечений – Хаукай пате в месяц Отдыха полей стали собираться сыны Солнца, представлявшие все царские айлью. Сюда пришли все, кто не был занят на службе в домах Отца-Солнца. Последними на площади появились братья недавно ушедшего к Отцу-Солнцу сапа инки. Их еще совсем юные сыновья окружили отлитый из золота трон-носилки Единственного плотным кольцом обнаженных тел с незажившими ранами и глубокими ссадинами, полученными в сражении-празднике Вараку.

Наконец вместе со своими братьями и сыновьями на Платформу развлечений взошел Единственный. Он отказался от носилок: даже Единственный испытывал тревожное, Хотя и радостное, волнение от предстоящей встречи с Отцом-Солнцем всех тех, кто собрался здесь на главное торжество Четырех сторон света. Только сыны Солнца были на площади-платформе. Только они имели право ждать здесь своего прародителя. Ничто не нарушало торжественности этих мгновений.

А за каменной оградой дворцов и храмов, окружавших со всех сторон Хаукайпату, на площадях и улицах священной столицы угадывалась многотысячная толпа кураков и их придворных. И хотя все они старались ничем не выдать своего присутствия, на Хаукай пате знали, что люди уже пришли.

Стояла напряженная тишина. Легче было преодолеть расстояние в тысячи полетов стрелы, чем ждать священное мгновение прихода божественного Солнца. Ждать, ждать, ждать…

Но вот снежные вершины гор словно бы потеплели. Ночная мгла еще скрывала их очертания, а люди уже чувствовали приближение великого божества. И вдруг, словно пущенная могучей рукой боевая стрела пронзила толпу сынов Солнца и, наскочив на трон Единственного, замерла. И тогда встал сам Единственный. И в тот же миг загорелся алой кровью снег на вершинах гор. И рухнули на землю сотни тысяч людей. Сев на корточки – знак беспрекословного преклонения, – они закрывали лицо ладонями с широко растопыренными пальцами, беззвучно целуя воздух.

Единственный как бы раздвоился: теперь по ритуалу он был не только Инкой, но и самим Отцом-Солнцем. Солнечные лучи коснулись двух огромных золотых акилий, наполненных пьянящим священным напитком. В правой руке, высоко поднятой над головой, Единственный держал сосуд самого Солнца. Левая рука прижимала к сердцу сосуд Единственного. Но вот сосуды начали сближаться, чтобы мгновение спустя застыть перед лицом правителя. Отпив небольшой глоток из акильи Солнца, Единственный стал разливать божественную влагу в золотые сосуды своих братьев и сыновей, строго придерживаясь раз и навсегда установленного порядка – от старшего по положению в клане к младшему.

Один глоток. Он наполнял сынов Солнца священной добродетелью. Один глоток, а сколько добра он должен принести простым людям Тауантинсуйю…

Когда закончилось священное возлияние, сыны Солнца двинулись к Кориканче, перед которой лежала огромная, выложенная гигантскими каменными плитами главная площадь священной столицы. И снова младшие были сзади. Последние двести шагов до священного порога Кориканчи инки шли босыми – за невидимой чертой начинался дом их небесного отца и покровителя. Мучительная смерть ожидала простолюдина, если бы он посмел заглянуть сюда. Ровно за двести шагов сыны Солнца снимали сандалии и один за другим исчезали за отполированными до блеска каменными стенами Кориканчи. Единственный первым переступил священный порог.

Окружающие Кориканчу площади и улицы ждали покорно и терпеливо. Склонив головы, чтобы не оскорбить недостойным взглядом Единственного, на Кусипате стояли только самые знатные кураки, самые прославленные воины Четырех сторон света. Сыны Солнца подарили людям их царств новую жизнь, достойную человека. И они благодарные, терпеливо ждали конца встречи сынов Солнца со своим прародителем.

Оглушительный крик ликования встретил появление во вратах Кориканчи сияющего золотом Единственного, И вздрогнули каменные громады священного города. И содрогнулось все живое от вопля восторга. Взмывшие было в небо птицы попадали на плоские соломенные крыши домов, на празднично разодетую толпу. Всесокрушающей была любовь к Единственному…

Только самые близкие родичи могли подойти к Единственному. Они получали из его рук сосуды с напитками и передавали их наидостойнейшим вассалам. Все сосуды были парными, и каждый, кто получал сосуд Единственного, знал: точно такой же останется навсегда в доме правителя. Вот почему сосуд Единственного становился самой дорогой святыней.

Первыми удостаивались этой высочайшей чести и божественного благословения самые знаменитые воины, которыми гордилась вся страна. Возвратный тост воина-героя сопровождался обязательными подношениями из золота и серебра. Единственный удостаивал тостами и самых главных курак. Инки меньшего ранга обменивались возвратными тостами с остальными воинами и кураками. Никто не должен был остаться незамеченным. Каждый уносил домой частицу доброты сынов Солнца.

Между тем гора подношений становилась все больше и больше. Золотые сосуды, растения и животные, сделанные в натуральную величину из драгоценных металлов, сияли отраженным солнечным блеском у подножия трона Единственного. Они символизировали царства и народы,. которых облагодетельствовали сыны Солнца. Инки тщательно оберегали от дурного глаза подношения вассалов.

Золотая пума, изготовившаяся к решительному прыжку, поразила всех. Взгляд Единственного на мгновение потеплел. Это не осталось незамеченным, и фигурка исчезла в храме Солнца.

Пуму преподнес главный курака рода Яровильков, правивший в Чинчасуйю еще до прихода сынов Солнца. Сокол и пума были родовыми уаками всех царей Яровильков. Большинство правивших курак так ж звали – Гуаман Пома, добавляя иногда другие прозвища, чтобы подчеркнуть особые заслуги. Таков был обычай у всех индейцев, включая самих сынов Солнца.

Гуаман Пома Мальки отделился от своих родичей и придворных. Теперь настал его черед. Он запел громко и звучно. Он пел своему повелителю о подвигах людей чинча во славу Единственного. Он пел о недавно вернувшемся к своему Отцу-Солнцу Великом Реформаторе и Великом Завоевателе. Его воины увели границы Четырех сторон света далеко за горизонт к водам соленого озера, у которого нет конца.

Хор воинов, одетых, как и Гуаман Пома Малыш, в шкуры зверя – уаки всех Яровильков, повторял лишь слова припева:

– Эй, сияющий, слава, слава!

– Эй, карающий, сила, сила!..

Вырывавшийся из зверяной пасти человеческий голос звучал зычно и устрашающе. Флейты свистели пронзительно. Глухо охали большие барабаны, а маленькие выводили причудливую дробь, заставлявшую вибрировать воинов-певцов.

Прямо перед троном Единственного разыгралось настоящее сражение, и, хотя то был лишь воинственный танец чинчей, всё узнали в нем великий подвиг их благородного предводителя Помы, отразившего свирепый налет людей Анти. Единственный благосклонно качнул головой, давая понять, что знает цену мужеству и преданности людей чинча…

Как и чинчи, курака каждого царства, вручая свои подношения, рассказывал Единственному о самом замечательном подвиге ушедшего к Солнцу родителя сапа инки и своих героев, не щадивших жизни ради сынов Солнца. Каждое царство кичилось своим далеким прародителем, символы которого угадывались в одеянии и головном уборе индейцев. Голова пумы, крылья гигантского кондора, ветвистые рога оленя, лоснящаяся шкура тапира или пятнистая кожа гигантской, анаконды безошибочно указывали, от кого брали свое качало люди всех царств в народов, объединенные сынами Солнца, дабы нести великую службу, возложенную на инков всемогущим Солнцем.

Но не пышность и не красота нарядов, не богатство подношений и даже не сегодняшние заслуги определяли порядок выступлений вассалов. Каждый народ и каждое царство находились на своем природном месте; кто первый, пришел еще к Манко Капаку, был и сегодня первым во всем; кто последним удостоился чести стать подданным Куско, был последним во всем…

Только на пятый день манифестации вассалов подошли к концу. И тогда наступил самый важный момент: Солнце должно было сказать своим сынам, что ждет их в новом году.

На большом камне-подставке жрецы уложили маленького черного ламенка, без единого пятнышка на гладкой и мягкой шкуре. Молниеносный удар жертвенного ножа, и в руках жреца уже трепещут сердце и легкие священного животного. Ни один орган не поврежден. Это большая удача и хорошее предзнаменование. Верховный жрец внимательно следит за тем, как жрец с ножом читает волю Солнца. Она записана в капризном узоре красных прожилок на розово-бледных, все еще чуть-чуть вздрагивающих легких ламенка. Но ват из рассеченного тела хлынула кровь, и ламенка отнесли к жертвенному огню, вспыхнувшему прямо от лучей-Солнца. Только инки владели этим секретом. Отсюда, превратившись в пепел, ламенок уйдет к Отцу-Солнцу.

Теперь уже не только площадь, а и весь огромный город знал, что на севере живут народы, с нетерпением ожидающие прихода сынов Солнца, что там, за землями чинчей, сала инку ждет великая победа, которая обрадует Отца-Солнце.

И снова площадь приутихла. Толпа вассалов расступилась, пропуская через Кусипату цепочку шагавших парами маленьких детей, одетых во все белое, – цвет одежды уходящего к Солнцу человека. Их сопровождали жрецы инки и закутанные в длинные покрывала “невесты Солнца”, распевавшие гимн счастья встречи с Солнцем. На лицах детей застыла странная гримаса одурманенного кокой человека, воспринимающего как во сне что-то торжественное и грандиозное, радостное и непонятное. Они прошли через всю огромную площадь, чтобы навсегда покинуть Пуп великой страны сынов Солнца…

И снова взрыв всеобщего ликования потряс каменные громады Куско.

Солнечный, огонь, принявший от людей священного ламенка, бережно перенесли в Кориканчу и дом Акльей. День и ночь его будут охранять, пока ровно через год наступит такой же день, и Инти снова зажжет свой огонь, и все повторится в строгой последовательности извечного порядка, установленного Солнцем…

Ровно девять дней продолжалось обильное возлияние и неуемное потребление пищи. Золотой трон Единственного приковывал к себе благодарные взгляды курак и полководцев. Теперь возвратными тостами, парными сосудами обменивались и сами кураки, и полководцы, похваляясь друг перед другом своими подвигами, своим происхождением или богатством. Однако никто не забывал превозносить мудрость и доброту сынов Солнца и Единственного, сумевшего всех примирить; даже смертельные враги стали добрыми соседями и верными вассалами сынов Солнца. Наконец произошло то, чего ожидали с великим нетерпением: в центр площади вышли сыны Солнца. Четыреста отважных воинов. Четыреста непобедимых мужей. Четыреста одинаковых плащей-накидок. Четыреста пар стройных ног, обутых в сандалии. Все одного роста, подтянутые, стремительные. Короткая стрижка и золотые диски в мочках ушей – знак принадлежности к клану правителей – завершали их царский наряд.

И только узкие налобные повязки с короткой бахромой были разными. Красная с перьями птицы корикэнкэ – у Единственного. Желтая – у наследника престола. Остальные были сплетены из разных цветных полос.

И вдруг на площади возникла живая цепь: рука в руку – первый с третьим, рука в руку – второй с четвертым, рука в руку – третий с пятым, рука в руку – четвертый с шестым… Четыреста пар рук – четыреста звеньев живой цепи.

Цепь колыхнулась. Нет, она не шагнула, а только качнулась назад, чтобы тут же сделать шаг вперед – все четыреста одновременно. И опять качнулась назад, и снова шагнула вперед, едва приметно ускоряя движение. Лица стали суровыми. Уже не легкость, а необоримая мощь управляла безукоризненной шеренгой. В такт тяжелому шлепку сандалий поплыла над площадью суровая песня, напоминавшая могучий, устрашающий рев морских раковин. И по мере того как убыстрялось движение танцоров, нарастала мощь многоголосого хора.

Но вот живая цепь стала сворачиваться в огромную спираль, в центре которой оказался трон Единственного. И тогда все увидели: Единственный, только что танцевавший во главе шеренги сынов Солнца, уже восседает на троне в золотом одеянии старшего из сынов Отца-Солнца…

…Наблюдатель видел, как наутро десятого дня по двум главным дорогам, уходившим на север и на восток, шли пестрые колонны вассалов. Такие же колонны, шагали на юг и на запад, но он никогда не увидит их, потому что предназначенное ему сынами Солнца место было здесь, и здесь он проведет ровно столько лет, сколько ему позволят его зоркие глаза и накопленный годами опыт. Потом он вернется домой, к своему айлью, но только никто не знает когда…

Глава V. Почему инки боролись с грамотностью

Кипукамайок. Рисунок из хроники Гуамана Помы

Тауантинсуйю было самым неграмотным из всех государств древнего мира, аналогичных по уровню социально-экономического развития. Все население страны было неграмотным в буквальном понимании этого слова, а последнего грамотного тауантинсуанца просто сожгли на костре. И сожгли именно за то, что он был грамотным. Да и как можно быть грамотным, если нет письма?

Даже страшно себе представить всю чудовищную нелепость ситуации, когда все, буквально все нужно говорить, вслух, чтобы это “все” стало достоянием хотя бы еще одного человека. Написать нельзя. Прочесть нельзя. Тайно оповестить нельзя. Подробно изложить нельзя. Составить тезисы для выступления нельзя. Заготовить речь нельзя. Даже списать нельзя. А как быть в случаях с плагиатом? Как доказать, кто у кого и что именно подслушал, чтобы выдать за свое?

Говорят: “Слово не воробей, вылетит – не поймаешь”. В Тауантинсуйю все слова порхали, как воробьи. Казалось бы, отсутствие письма гарантировало их неуловимость, однако в умелых руках сынов Солнца такая неуловимость слова легко могла стать своей противоположностью. Вот почему в империи инков слов на ветер не бросали. Сыны Солнца не любили этого.

Но письмо – явление стадиальное, и если с этих позиций рассматривать случай с Тауантинсуйю, то отсутствие письма у инков требует… доказательств.

Прежде всего государственное устройство, подобное царству инков, не могло существовать без фиксации устной речи. Не нужно обладать специальными знаниями, чтобы убедиться в этом. Задайте себе вопрос: как уберечь от искажения некое распоряжение, которое следует передать в возможно короткий срок из Куско, например, в Кито, если нет письма?

Конечно, человеческая память достаточно надежный хранитель информации и можно поручить специально натренированному запоминальщику дословно воспроизвести любой по величине и содержанию текст. Правда, здесь не обойдешься без потери времени, да и сам сочинитель текста должен знать его наизусть, чтобы обучить ему запоминальщика. Это непростая проблема, особенно для Тауантинсуйю, где единственным средством переноса информации был человек. И вот почему.

Представим себе, что интересы государственной важности требовали срочно передать из Куско в Кито сообщение, по которому мог принять решение только правитель. Эти города разделяло расстояние примерно в две тысячи километров. Курьеры-часки преодолевали его за пять суток. Они бежали день и ночь, передавая друг другу эстафету, пробегая в среднем участок дороги длиною в пять километров. Следовательно, каждый из них преодолевал свой участок за 18 минут. Это медленнее, нежели нынешний рекорд мира на ту же дистанцию – 13 минут 12,9 секунды. Но рекорд был установлен на стадионе со специальным покрытием, а часки бежали по горным дорогам, изобиловавшим крутыми спусками и долгими подъемами, и бежали в любую погоду.

Можно предположить, что часки обучались не только бегу, но и заучиванию наизусть текстов. Если на это уходило только две минуты, то тогда все четыреста курьеров должны были бежать со скоростью нынешнего чемпиона. Четыреста рекордсменов – не многовато ли для одного царства?

Сокращение наполовину длины этапа увеличило бы скорость бега, но не вдвое, а гораздо меньше, зато вдвое возросло бы число потерянных на заучивание минут. При этом возможность искажения текста возросла бы до 1600 случаев, поскольку каждый из 800 часки имел бы дело с текстом дважды: запоминал его сам и помогал запоминать другому курьеру. В жизненно важных делах – война, мятеж вассалов – такое недопустимо.

Мы взяли только один возможный случай. Он со всей очевидностью показал, что в конкретных условиях Тауантинсуйю одна лишь речь не могла удовлетворить государственные нужды, связанные с доставкой информации. Отсюда следует вывод: коль скоро царство инков просуществовало не один десяток лет и, погибло не от всеобщего хаоса, в Тауантинсуйю действовала какая-то система фиксации речи либо содержавшейся в ней информации.

Так оно и было. В Тауантинсуйю существовало так называемое “узелковое письмо”, или кипу (на кечуа). Но прежде чем перейти к рассказу о том, как им пользовались, мы хотим высказать свои соображения, почему у инков не было письма.

Начнем с того, что и сегодня в строго научном плане нельзя говорить, что у инков не было письма. Корректнее сказать: письмо или иная возможная разновидность фиксации устной речи не обнаружены, а это заставляет предполагать, что у инков не было письма. Однако есть прямое указание хрониста Монтесиноса, что у инков был период, когда они имели свою письменность. Монтесинос дает ее название на кечуа – “келька” и сообщает, что инки запретили пользоваться письмом. Хронист сообщает подробности появления запрета: в царствование Инки Тупака Каури Пачакути (напомним, что в капаккуне Монтесиноса 104 имени инков-правителей) несколько провинций не поддались на уговоры инков и не присоединились добровольно к их царству. Тогда были совершены великие жертвоприношения, чтобы посоветоваться с Илья Тиси Виракочей. Ответ был один: причиной “заразы” были письмена, которыми не следует больше пользоваться.

Тупак Каури Пачакути тут же издал закон, запрещавший под страхом лишения жизни “пользоваться кельками, которые являлись пергаментами и определенными листьями деревьев, на которых писали”. Постановление правителя исполнялось с такой точностью, что после того случая “перуанцы никогда больше не пользовались письмом. И когда некоторое время спустя один ученый амаута изобрел буквы, его сожгли живьем. И так они с того времени пользуются нитями и кипу…”.

Хроника Монтесиноса расположилась особняком в ряду сочинений о царстве инков из-за своей капаккуны. Подумайте сами: как, каким образом при отсутствии письма мог сохраниться перечень правителей длиною в 104 имени? Даже если каждый из них в среднем правил только пять лет, то в сумме их правление длилось пять веков. Но столь длинной по времени династии попросту негде было править, мы знаем об этом по схеме общей датировки цивилизаций Древнего Перу. В ней нет места для подобного государственного образования.

Вместе с тем многие сведения из хроники Монтесиноса не производят впечатления фальсификации – уж слишком глубокими знаниями и невероятной фантазией должен был обладать ее сочинитель.

Но если инки действительно пользовались письмом, то как объяснить, что к расцвету могущества Тауантинсуйю эта практически обязательная составная духовной культуры бесследно исчезла и исчезла настолько фундаментально, словно письма и вовсе никогда не было? Поставим вопрос иначе: зачем было уничтожать письмо, если без него созданное сынами Солнца государство стало испытывать трудности в своей повседневной и жизненно важной деятельности?

Напрашивается только один ответ: инки нашли, изобрели или заимствовали некий заменитель письма, который их полностью удовлетворил. Таким заменителем оказалось кипу.

С большой долей уверенности можно сказать, у кого именно могли заимствовать кипу сыны Солнца: на рисунках, оставленных мочиками, мы видим фигурки стремительно бегущих людей, сжимающих в руке предметы, весьма похожие на кипу.

Теперь остается выяснить, могло ли кипу заменить письмо и имело ли оно какие-то преимущества, которые Сыны Солнца не просто заметили, но и использовали в своей государственной деятельности.

Начнем с преимуществ кипу, ибо они лежат прямо на поверхности. В царстве сынов Солнца любое послание передавалось только с помощью часки. Если к этому добавить, “что послания-эстафеты иногда доставлялись сотнями людей, преодолевая при этом сотни и тысячи километров пути, станет очевидным, что пергамент или листья деревьев, служившие для инков бумагой, превращались в весьма неудобный багаж, ибо правителям не подобает вручать помятые или скомканные послания.

Очевидно, что к сапа инке обращались без неуместной фамильярности, отчего его имя вместе с общепринятыми титулами и индивидуальными прозвищами (типа “самый великий”, “самый благородный”) вполне могло занимать целую ветвь, а не один только листок дерева, даже когда нм была пальма, – эту подробность мы знаем от Монтесиноса. Если учесть склонность подданных к чисто внешним знакам внимания, от которых часто зависит гораздо больше, нежели от содержания самого послания, то нетрудно себе представить, как разрастались документы, неизменно превращавшиеся в безудержное восхваление правителя.

Как показывает история, борьба с подобными явлениями абсолютно бесперспективное занятие, и, хотя в тот период проблема окружающей среды не стояла так остро, как сегодня, сынам Солнца все же докладывали, сколько и каких пальм ушло на то или иное послание.

Между тем кипу – только моток нитей из шерсти или хлопка. Он легко размещается в любой сумочке (у инков не было карманов на одежде). Кипу можно складывать, мять и даже комкать, правда не слишком усердно, чтобы не развязались узлы. Но потрясите немного этот пучок нитей, и ни один даже самый прозорливый правитель не догадается, что творилось с кипу во время его доставки. Укладывая в сумочку кипу, важно было помнить одно: нити не должны спутаться, а шерсть – сваляться, если путешествие оказывалось долгим. Все было предельно просто, если проявить элементарное внимание, а подданных сынов Солнца не нужно было даже предупреждать об этом. Напомним, что наиболее популярным наказанием была казнь.

Таким образом, кипу обладало решающим преимуществом в деле доставки срочных сообщений в условиях Тауантинсуйю.

Теперь обратимся к более важному вопросу: могло ли кипу заменить письмо если не как эквивалент речи, то для передачи содержащейся в ней конкретной информации?

Здесь не может быть двух мнений: бесспорно, могло. Мы составили условное кипу из элементов, которые описаны теми, кто пользовался кипу в жизни. К числу таких элементов относятся:

1. Шнур – основа кипу.
   
2. Нить-подвеска 1-го порядка (крепится на шнуре).
   
3. Нить-подвеска 2-го порядка (крепится на предыдущей).
   
4. Нить-подвеска 3-го порядка (крепится на предыдущей).
   
5. Вспомогательная нить-подвеска (крепится на других нитях).
   
6. Знак-определитель содержания кипу.
   
7. Узел простой – бывает до девяти штук на нити.
   
8. Узел “фламандский” – до девяти штук на нити.
   
9. Узел сложный – до девяти витков каждый. Цвет нити также передавал содержание кипу. Мы обнаружили 13 разных цветов, включая (Эттенки. Встречаются одно-, двух- и трехцветные нити. Других сочетаний цветов не бывает.
   

Подсчет на ЭВМ показал, что только одно кипу, составленное из перечисленных элементов (включая цвета нитей) с тремя нитями- подвесками первого порядка, дает 365535720353 комбинации! С введением четвертой и последующих нитей число комбинаций стремительно возрастает. Между тем в храме Пачакамака было найдено кипу, которое весило шесть килограммов. Подобный моток шерсти соединит Москву с Ленинградом. Такое кипу вполне могло содержать информацию, сопоставимую лишь с многотомным статистическим справочником.

Однако какую информацию содержали инкские кипу? Или, быть может, кипу передавали звуковую речь и в этом случае мы имеем лишь своеобразную форму ее фиксации? Ведь число полученных нами комбинаций подтверждает такую возможность.

Практически все хронисты и современные исследователи считают, что кипу содержали и фиксировали только цифровые данные. Правда, в кипу записывалось буквально все, что поддается подсчету, начиная от населения царства, как об этом уже говорилось, кончая его природными богатствами, с указанием количества плодоносящих деревьев и даже крупных диких животных, которых отлавливали во время знаменитых “царских охот”.

К сожалению, о технике и методах конкретных записей в кипу мало что известно. Мы знаем, например, что узлы были единицами счета, который велся десятками, – отсюда не более девяти одинаковых узлов на одной нити. Десятый узел означал бы появление десятки, которая была начальной единицей следующего порядка и располагалась на нити выше. Над десятками стояли сотни, затем тысячи и так далее. Иными словами, в кипу цифровые знаки-узлы располагались вертикально и снизу вверх от единиц к десяткам и сотням. Видимо, такую же роль играли и сложные узлы.

В кипу должны были фиксироваться однородные предметы. Мы имеем тому, прямое доказательство в перечне оружия. Известен и принцип их фиксации: на первом месте всегда ставился самый главный или важный из перечислявшихся предметов. В случае с оружием, как мы помним, инки начинали счет с длинных пик. Следует предположить, что при подсчете запасов продовольствия первой всегда указывалась кукуруза, за которой наверняка шел картофель.

По этому принципу можно выявить и многие другие предметы, которые возглавляли списки-перечни в кипу, но сегодня это мало что даст, поскольку сохранилось слишком незначительное число самих кипу – исходного материала для дешифровки и “прочтения” этой формы фиксации информации. К тому же нет данных, которые раскрыли бы принцип составления (и составления из какого материала?) знаков – определителей содержания конкретно взятого кипу. Можно достаточно точно подсчитать, сколько единиц зафиксировано в данном кипу, но что это за единицы или единицы чего, отвечал только знак-определитель: “кусочки материи”, “палочки” и тому подобное. Что конкретно чему соответствовало, остается тайной.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Испанский хронист Антонио де ла Каланча написал в своей “Морализованной хронике”, что кипу при помощи различных символов-определителей передавали имена собственные и названия провинций. Он привел также пример весьма сложного понятийного построения. Если же к сказанному добавить, что сыны Солнца хранили в кипу свод своих законов и обычаев, а их поэты и ученые использовали кипу для запоминания заранее составленных текстов и целых поэм, то невольно напрашивается мысль: чем же тогда отличалось кипу от письма?

Мы хотим высказать здесь предположение относительно того, чем в действительности могло быть кипу.

Оно выведено почти исключительно из умозрительных построений автора, однако наша гипотеза получила поддержку двух авторитетных перуанских исследователей – Виктории де ла Хара и Карлоса Радикати (последний исследовал и детально описал практически все дошедшие до наших дней кипу).

Итак что мы знаем сегодня о кипу? Во-первых, с их помощью фиксировалась, хранилась и передавалась информация отражавшая практически все стороны жизни Тауантинсуйю. В кипу была заключена вся статистика царства – она охватывала все, что поддавалось обсчету. Инки пользовались системой фиксации данных, различая свои записи в кипу по какому-то заранее разработанному и единому для всей империи коду. Это приводило к значительно большей емкости самих кипу. Можно предположить, что вся информация сводилась вместе в “общегосударственном кипу”, в пользу чего говорит находка в Пачакамаке.

Как показали подсчеты, емкость кипу была практически неограниченной. Инки могли фиксировать в них любые цифровые данные на малом по объему (по длине) материале. Это была вторая особенность кипу.

Утверждения хронистов, что кипу было способно передавать сложные понятийные построения, а также отдельные элементы звуковой речи (имена собственные, названия) ясно указывают на то, что инки как-то приспособили кипу для хранения такой информации: тексты законов, описания обычаев, исторические и героические поэмы и легенды.

Но главной особенностью была абсолютная привязанность кипу к человеку, специально обученному работе с ним. Без кипукамайока кипу превращалось в клубок простых нитей.

Испанцы, столкнувшиеся в реальной жизни с кипу, были буквально потрясены той быстротой и точностью, с которой ям выдавалась информация. Взяв кипу в руки кипукамайок сразу же начинал читать содержащуюся в нитях и узлах информацию. Голос едва успевал за взглядом и движением рук. Это звучит несколько грубо но кипу и кипукамайок были единым устройством, двумя деталями “машины памяти”, которая превращалась в ничто, если одна из них отсутствовала.

Все это наталкивает на мысль, что в случае с кипу, речь шла о живом “счетно-вычислительном устройстве”, в которое была заложена предварительно зашифрованная математическими знаками информация. Естественно, что математическую обработку материала вел сам кипукамайок, и делал это устно и вручную. Точно так же устно и вручную информация извлекалась из кипу. Не вызывает сомнений, что запустить “машину памяти” могли только инки, ибо она была создана исключительно для обслуживания их государственного аппарата.

Кипу оказалось настолько удобным и в этом смысле полезным для управления таким гигантским государством, как Тауантинсуйю, что сыны Солнца пошли на запрещение громоздкого письма, дабы полностью расчистить дорогу кипу. С позиций сиюминутных требований начального периода создания царства всех кечуа подобный запрет представляется не только допустимым, но даже полезным делом, поскольку он давал значительные преимущества в ведении государственных дел. Не будем забывать: в течение целого столетия инки вели захватнические войны, требовавшие высокой дисциплины и максимального учета ресурсов. В этой важнейшей сфере кипу, бесспорно, выиграло соревнование у письма.

Только убежденность в серьезных преимуществах кипу могла привести к запрещению письма. Найти же подходящий повод для запрета для сынов Солнца не составляло труда. Достаточно было, например, обратиться к главной уаке, а получив желанный ответ – все беды и все зло от письма, – утвердить божественную сентенцию!

Но, обретя благодаря кипу очевидные преимущества в решении государственных дел, сыны Солнца нанесли непоправимый урон своей духовной культуре. Правда, он стал ощущаться не сразу, ибо культурная жизнь продолжала интенсивно развиваться, а изобретательные ученые-амауты искали и находили способы закрепления во времени результатов духовного производства своего народа, в том числе в области литературы, философии, права и иных его проявлениях.

Более того, нам представляется, что запрещение письма могло сыграть в известном смысле даже положительную роль в плане некоторой демократизации отдельных направлений творческой культуры. Поясним свою мысль: в антагонистическом классовом обществе письмо, как и образование в целом, являлось привилегией правящих классов. Они не просто охраняли эту привилегию, но и сознательно сужали круг тех, кто мог пользоваться письмом. То была искусственная, но абсолютно реальная преграда в таком виде творчества, как, например, литература. Запрет письма как бы снял ее, поставив в равные условия все слои общества. Он заставлял власти искать пути расширения круга лиц, которые приняли бы на себя функции хранителей устных традиций, тех, кто в угоду интересам правящего клана распространял эти традиции среди широких масс населения, например, исполняя на ритуальных праздниках простых общинников инкские таки. И число таких певцов, взятых из простого народа, росло.

Сельские кипукамайоки также не были инками, но по роду своих основных занятий они уже стали отходить от своей естественной среды. Так же обстояло дело и с другими видами творчества, включая гуманитарные науки, если пользоваться современной терминологией. Ибо при всей своей высокой надежности человеческая память способна преподнести малоприятные сюрпризы. От них нужно было застраховаться. К тому же человек смертен, и смерть часто приходит неожиданно.

Все это понимали сыны Солнца. Чтобы не утратить накопленные знания, инкам пришлось создать целый институт “живых копий” под строгим контролем официальных властей. Был ли он создан отдельно от института кипукамайоков, или они составляли единое целое, мы не беремся сказать, но профессиональные запоминальщики, как и кипукамайоки, жили в каждом селении. Их работа высоко ценилась в Куско.

Важнейшей заботой клана правителей являлось также культурное воспитание самих инков. Чтобы выяснить, правильно ли усвоил общинный запоминальщик подвиги и геройские поступки сынов Солнца, сами сыны Солнца должны были знать их назубок. Это только один пример. Он достаточно убедительно показывает, что заниматься государственной деятельностью даже в “районном масштабе” могли только те инки, которые сами обладали соответствующими знаниями. Вот почему инки придавали большое значение не только военному, но и гражданскому образованию своего подрастающего поколения. Еще при Инке Рока в Куско была создана специальная школа, в которой обучались юные сыны Солнца.

Очевидно, что людей, талантливых в гуманитарных науках, в Тауантинсуйю искали точно так же, как ищут талантливых зодчих, художников, мастеров-ремесленников. Но талант не подчиняется законам социального расслоения общества. Он не желает учитывать происхождение того, кто ему приглянулся. Инки-прагматики не могли не заметить, что здесь их Отец-Солнце допустил упущения. И ради своих клановых интересов, хотя и вопреки своим же законам и обычаям, правители Тауантинсуйю сквозь пальцы смотрели на то, как размывается имперская интеллектуальная элита царства за счет выходцев из неинкского населения страны. Письмо, будучи привилегией знати, наверняка затормозило бы этот процесс.

Известно, что в Куско при дворе сапа инки постоянно находились ближайшие родичи, главным образом сыновья правителей присоединенных к Тауантинсуйю царств и земель. Они обучались в Куско языку, законам и обычаям сынов Солнца, но одновременно и непроизвольно им принадлежала выдающаяся роль именно в культурной жизни страны. Все подданные инков были обязаны носить свои “национальные” одеяния, поддерживать свои традиции, как бы воспроизводя в миниатюре то царство и те земли, выходцами из которых они были. Конечно, все это в какой-то своей части носило театрализованный характер. Но не менее бесспорно и то, что организованный сынами Солнца “спектакль” являлся эффективным средством культурного обмена среди этнически разнородных групп населения Тауантинсуйю. Он создавал хорошие возможности для взаимного ознакомления с проявлениями духовных и общекультурных достижений всех этнических групп.

Инки, как мы знаем, отличались веротерпимостью и восприимчивостью к чужим достижениям, если обнаруживали в них полезные для себя элементы. Мы также знаем, что в Куско доставлялись все главные идолы покоренных инками народов. Эти идолы не бездельничали, ибо после признания за Солнцем верховной власти инки не препятствовали поклонению этим божествам. В таких условиях возможность активного культурного обмена в самом Куско не кажется чем-то нереальным.

Естественно, что этот сложный процесс не следует воспринимать упрощенно. Никто не бегал друг за другом по Куско в надежде подглядеть некое выдающееся достижение, соседа, чтобы тут же перенять его. Никто не рекламировал и свои удачи в надежде, что другие оценят их. Все было гораздо проще и в тысячу раз сложнее, но сам факт проживания бок о бок стольких разноликих народов, постоянный, практически ежедневный контакт между ними не могли не сказаться на образе жизни каждого из них, на их духовной культуре, на строе мыслей и психологии.

“Сто тысяч домов” и огромное количество дворцов Куско заполняла не одна только знать. Желание показать инкам свою преданность и любовь, богатства своего царства, в том числе талантливыми людьми, заставляло неинкскуго знать приводить с собой действительно выдающихся мастеров своего дела в самых различных, сферах культуры, искусства, ремесел. Это был неисчерпаемый источник обогащения культурной жизни страны, ибо то, что признавал Куско, распространялось по всему царству.

Нет, мы не знаем имен этих выдающихся мастеров, но они были, не могли не быть, ибо культуру целого народа не в состоянии создать даже самый всесильный клан правителей.

Если судить по дошедшим до нас остаткам материальной культуры инков, можно прийти к выводу, что отсутствие письма почти не сказалось на развитии научной я технической мысли. Конечно, в этой сфере человеческой деятельности у инков были гигантские бреши, но они больше связаны с природными условиями региона. Но нас интересуют не столько пробелы в знаниях индейцев кечуа, сколько их достижения. Они куда более ярко и убедительно говорят об уровне их развития.

Начнем с главного, с основы основ трудовой деятельности Тауантинсуйю, с земледелия. Да, инки пользовались простой заостренной палкой с опорой для ноги, чтобы рыхлить землю под посевы. Но они же построили целую систему насыпных террас-полей, снабдили свои земли искусственным орошением, для чего проложили каналы иной раз в десятки и даже более ста километров длиной. Отдельные участки этих каналов и многие насыпные террасы действуют и поныне. Инки поняли значение удобрения, необходимости использовать его постоянно. Птичий помет – знаменитое и сегодня гуано – стал эффективным средством повышения урожая, а в бесплодных песках Тихоокеанского побережья индейцы придумали способ посева кукурузы позволявший собирать там обильный урожай.

Далее. Дороги Тауантинсуйю, вызывающие восхищение наших современников, требовали не только мобилизации огромных сил, но и тонкого инженерного расчета. Чтобы перетащить на руках гигантскую глыбу, уложенную в стены главной крепости инков Саксайуаман, помимо тысяч и тысяч пурехских рук, были также необходимы высочайшее мастерство и смелость технической мысли.

Можно продолжить перечень достижений гения кечуанского и других народов, нашедших воплощение в повседневной жизни Тауантинсуйю. Зачастую эти достижения обгоняли уровень социально-экономического развития породившего их народа.

К сожалению, о многих успехах индейской науки мы ничего конкретного не знаем. Вернее, мы знаем, что они были, но в чем выражались и нем были созданы, сегодня практически неизвестно. Речь идет в первую очередь об индейской медицине. Трудно поверить, что инки доживали до 150 и даже до 200 лет, как об этом пишут хронисты. Но в “Индийской истории” капитана Сармьенто, а также в недавно опубликованных в Перу документах, датированных 1573 годом, фигурируют подписи инков, о возрасте которых сказано, что им было более 90 лет. Они живое свидетельство долголетия, и не так изолированного случая, а целого явления, подтвержденного испанцами. Это был результат индейского врачевания, во многом придерживавшегося принципа профилактической медицины. Некоторые из ее мероприятий или приемов широко известны и практиковались народами других континентов: регулярные промывания желудка и кишечника, строгий пост и другие. Но были и такие, о которых европейцы даже ничего не слышали.

Так, например, Инка Гарсиласо подробно описал, что делали, инки, чтобы сохранить в идеальном состоянии свои зубы. Он сам дважды, как того требовало лечение, подвергся этой мучительной пытке, сохранившей ему зубы до конца жизни. Лечение состояло в том, что к деснам прикладывался разогретый на огне кусок корня, в котором сок буквально кипел. Десны бывали сожжены, но результат оправдывал страдания пациента. Описав этот технический прием, хронист не мог сообщить читателю главное: корень какого растения использовали инкские лекари.

Лекари-индейцы с помощью каких-то трав за несколько сеансов снимали бельмо с больного глаза. Они спасали людей, заразившихся трупным ядом, врачевали и другие болезни, которые испанские врачи отказывались лечить.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Потеря индейских методов лечения, равно как и индейских лекарств, произошла непредумышленно. Грохот пушек и полная беззащитность перед стальными мечами заставили индейцев поверить в абсолютное превосходство испанцев во всем. Один из сынов Солнца в беседе со своим родичем-метисом признался, что, если бы? испанцы подарили инкам только ножницы, сыны Солнца отдали бы им в знак благодарности все свое золоте Инкам, тщательно следившим за своими короткими прическами, приходилось стричься каменными ножами, причинявшими массу неудобств. Конечно же, здесь очевидное преувеличение, но оно отражает, в какой уродливой форме воспринималась индейцами их техническая отсталость.

Наличие у инков письма не устранило бы этот комплекс неполноценности, но оно наверняка проникло бы например, в индейскую медицину, и рецепты кечуански; лекарей вполне могли бы дойти до наших дней.

Европейское превосходство в технике и науках, особенно связанных с использованием железа и стали, буквально подавило индейскую научную мысль. Когда же люди, соприкоснувшиеся с индейскими достижениями, вспомнили о них, выяснилось, что никто уже не знает о таковых либо делает вид, что не помнит старых секретов. Ибо к этому времени испанцы успели превратиться из богов-виракоч в тиранов и угнетателей, а таких не посвящают в свои тайны.

Самый жестокий и невосполнимый урон из-за отсутствия у инков письма понесли гуманитарные науки и литература. Фольклорное песенно-танцевальное творчество пострадало гораздо меньше. Ибо его можно уничтожить только вместе с народом-создателем, однако испанцам так и не удалось осуществить подобное “мероприятие”, хотя за годы конкисты и первое столетие колониального владычества земли! Тауантинсуйю были буквально опустошены и индейское население сократилось в десять, а по некоторым данным, и в большее число раз! Но народ кечуа выстоял и выжил, Несмотря на все жестокие превратности судьбы. Жив и его фольклор, в котором и сегодня легко угадываются древние традиции, уходящие своими корнями в легендарное прошлое великого индейского народа.

В Тауантинсуйю рядом с фольклорным творчеством существовала иная, хотя также устная, но полностью профессиональная литература. Она носила официальный характер, и ее можно назвать заказной литературой. В роли заказчиков, естественно, выступали сынов Солнца; исполнителями заказов были профессиональные сочинители. Сочинения создавались по утвержденному властями “случаю” и с конкретной задачей.

Подобное творчество не являлось “придворным фольклором”, хотя и стоит где-то рядом с ним. Оно должно было воздействовать на самые широкие круги поселения, прививая подданным сынов Солнца страх и покорность, любовь и благоговение.

Тематика таких текстосложений могла быть религиозной и светской, но чаще всего она объединила оба этих начала, отражая реальное положение дел в царстве. Наиболее популярной формой сочинений были исторические тексты: исторические и героические саги, повествовавшие о деяниях сынов Солнца на войне и в мире. Как свидетельствует один из крупнейших знатоков кечуанского фольклора, боливиец Хесус Лара (так считают все ученые), тексты инкских таки до нас не дошли.

И это понятно. С ними были связаны наиболее памятные события из жизни инков, их легенды, божественные предначертания Солнца. Против всего этого беспощадно боролись католические монахи, так удачно прозванные “потрошителями ереси”, а по существу, разрушители индейских культур.

Таки и другие тексты хранились в памяти человека. Специально обученные индейцы заучивали эти “песни”, за что пользовались особыми благодеяниями. Они, в свою очередь, проявляли заботу, чтобы обучить “песням” собственных сыновей или других способных к этому людей. “И сегодня в среде этих людей, – писал Сьеса де Леон, – рассказывают о случившемся пятьсот лет назад так, словно с тех пор прошло десять лет”.

Речь идет, как мы видим, о профессиональных запоминальщиках. В каждой провинции было несколько таких “певцов”, в обязанности которых, по-видимому, входило также и составление самих текстов, хотя вопрос этот не совсем ясен. Точно такие же запоминальщики жили и при дворе сапа инки. Там сочинялись главные официальные тексты героических таки.

Мы говорили, что сочинители официальных текстов должны были воздействовать своими произведениями на разные социальные слои инкского общества. Но этим не ограничивалась их работа. “Амауты… – пишет Инка Гарсиласо, брали на себя заботу изложить их (наиважнейшие события. – В. К.) в прозе, в исторических рассказах, коротких, словно басня, чтобы соответственно возрасту рассказывать их детям; и юношам, и неотесанным людям полей…”

Известно также, что амауты сочиняли “комедии” и “трагедии”, которые “всегда воспроизводились точно, а их содержание всегда касалось военных событий, триумфов и величия прошлых королей и других героических мужей”. Они исполнялись в присутствии сапа инки и всей знати на особо торжественных празднествах! или триумфах по случаю победы сынов Солнца.

В предыдущей главе, воспользовавшись рассказами хронистов, мы побывали на празднике Интин Райми. Такие же, но менее пышные праздники: устраивались во времена первых лет колонии, правда, по случаю, не совсем обычному для индейцев, например “Святого таинства”. Они проводились на центральной площади Куско, у подножия католического храма. Вместе с испанцами манифестантов приветствовали и Сыны Солнца(в тот момент – середина пятидесятых годов XVI века – в Перу было двоевластие).

Индейцы шли колоннами. Каждая, как это было принято во времена инков, представляла свое царство. Перед “трибуной” колонна останавливалась, чтобы сыграть каждая свою коротенькую “трагедию”, в которой, показывая важный эпизод из жизни народа, манифестанты прославляли себя, а также власти (в данном случае городские). Костюмы индейцев соответствовали одеяниям, утвержденным еще инками.

Празднование на инкский манер “Святого таинства”, о нем рассказал Инка Гарсиласо, чуть не кончилось, побоищем: когда настала, очередь выступать индейцам каньяри, их вождь Чильчи изобразил с помощью инкской символики свою помощь испанцам. Более того, Чильчи вынул спрятанную под плащом голову-муляж инки, которого он сам убил.

Пока испанцы силились понять, что изображают каньяри, инки бросились на обидчиков. Схватив Чильчи, инки “подняли его высоко над землей, чтобы ударить головой об пол”, – довольно своеобразный метод миссионерской работы. Только поспешное вмешательство испанцев спасло Чильчи от неминуемой смерти, ибо все остальные индейцы также бросились на каньяри, чтобы отомстить за оскорбление своих бывших господ.

Инка Гарсиласо был очевидцем этого события; на “трибуне” сидел его отец, бывший в те годы коррехидором Куско.

Представления, которые индейцы тогда разыграли перед властями Куско, сопровождались исполнением героических таки инков, но хронист даже не упоминает об их содержании и не пересказывает их текст. И снова с особой остротой ощущаешь горечь утраты этих подлинных документов, которые могли бы многое разъяснить в истории Тауантинсуйю. Нет сомнений, что таки помогли бы понять, какими видели себя сыны Солнца и, что гораздо важнее, какими они хотели представить себя своим подданным и другим народам. Уточним свою мысль, воспользовавшись современной терминологией: героические таки, как мы их понимаем, были официально апробированными текстами, призванными пропагандировать главную идеологическую концепцию сынов Солнца об их миссионерской деятельности на земле. Каждый из этих текстов в отдельности трактовал какое-то конкретное событие. Собранные вместе, они образовывали официальный вариант истории Куско и царства инков.

Нет необходимости объяснять, что о подобных документах можно только мечтать. Но мечты остаются мечтами, поскольку таки, как утверждают все авторитеты, не сохранились. И все же…

И все же мне захотелось перепроверить это утверждение, дабы самому убедиться, что действительно в сочинениях XVI-XVII веков об инках и конкисте нет текстов героических или исторических таки.

“Комментарии” Инки Гарсиласо можно было не проверять, ибо, будучи переводчиком этой книги на русский язык, я их хорошо знал, разве что не наизусть. Кроме Инки Гарсиласо, больше и лучше остальных над интересовавшему вопросу написал Гуаман Пома. К нему? И следовало обратиться в первую очередь.

Здесь нужно сказать несколько слов о сочинении Гуамана Помы (тем более что мы очень часто ссылаемся на него, и каждая глава настоящей книги начинается с рисунка из рукописи хрониста). Прежде всего хроника Гуамана Помы издана факсимильным способом. Это рукопись, и читать ее в общепринятом значении этого слова почти невозможно. Хронист писал свое сочинение сразу на нескольких, языках, но это не параллельные тексты, а единое повествование, в котором в испанский язык вкраплены слова из кечуа, аймара и других индейских языков и диалектов. Добавим, что Гуаман Пома имел слишком отдаленное представление о правилах орфографии и никакого о синтаксисе. Он пишет слитно конец одного и начало другого слова; ряд сокращений не поддается прочтению и толкуется условно. Это и многое другое превращает чтение хроники в разгадку настоящей головоломки, для которой нет и не может быть кода, поскольку хронист писал свое сочинение строго придерживаясь принципа “как бог на душу положит”.

Теперь вернемся непосредственно к тексту хроники. Гуаман Пома дает уникальную картину праздников Тауантинсуйю, иллюстрируя свой рассказ рисунками и примерами текстов песен. Но, к сожалению, о героических и исторических таки инков хронист только упоминает. Он говорит, что инки любили распевать на своих самых торжественных праздниках таки, но текстов таки недает.

Особого внимания заслуживает все, что хронист написал о чинчах. (Напомним, что его предки царствовали в Чинчайсуйю.) Этот материал просто великолепен. Еще раньше мы обратили внимание на то, что Гуаман Пома назвал в качестве главной песни чинчей “атун таки”, то есть “главное таки”. Поскольку в тот момент проблема поиска таки инков у нас еще не возникла, мы ограничились тем, что расшифровали и полностью перевели приведенный в хронике пример атун таки чинчей. Форма его текстосложения оказалась типично кечуанской (инкской). Чинчи, по-видимому, заимствовали ее у кечуа, либо сыны Солнца сами навязали эту песенную форму им и другим народам, например, обязав их во время всеобщих (читай, инкских) торжеств исполнять в форме таки свои “истории” и “былины”.

Но ознакомление с текстом атун таки только еще больше запутало все дело. Читатель может сам убедиться в этом; вот его текст:

“Эй-эй-эй! На площади Воина, на площади радости, на площади могущественного Инки ты всегда был готов получить его поручение. Где ты, могучий, знатный, сильный сокол, могучий лев расы людей из рода Яровильков? Ты, великий вождь, который, когда испанцы направлялись в Кахамарку, представлял персону могущественного короля и императора, доверенным лицом которого ты был, чтобы стать позднее дедом Гуамана Помы де Айяла, своего внука, прямого потомка, который любит тебя!”

Появление в таки испанцев и прямое указание на трагические события в Кахамарке, где испанцами был казнен Атауальпа, ясно говорят о том, что это сочинение не является подлинным таки, исполнявшимся при инках. Это сразу же бросается в глаза, заставляя поверить, что мы имеем дело с мистификацией хрониста, стремившегося с ее помощью возвеличить себя и своих родичей.

Бесспорно, указанный оттенок имеется в тексте таки, но чем больше вчитываешься в; него, тем очевиднее становится, что перед нами не фальсификация, а образец текста времен инков, правда подвергнутый редакции. И рассчитай он на читателя-испанца, который плохо или ничего не знал об инкской символике (вспомним случай с празднованием “Святого таинства” в Куско). Нет, Гуаман Пома никого не хотел обманывать своим примером. Просто он “испанизировал” некоторые детали текста, а также показал, как употребляя какие слова и образы, во времена инков изложили бы хорошо знакомое всем испанцам событие – ожидавшуюся встречу в Кахамарке.

Если же в тексте заменить некоторые слова и изложенную там ситуацию, то мы получим вполне возможный и в этом смысле реальный вариант текста таки времен инков:

“Эй-эй-эй! Эй-эй-эй! На площади Воина, на площади Ликования – Хакуай пата, на площади могущественного сапа инки ты всегда был готов получить его поручение. Где ты, могучий, знатный, сильный Гуаман-Сокол, могучий Пума-Лев расы людей из рода Яровильков? Ты великий вождь, который, когда послы взбунтовавшегося острова Пуны покорно шли в Кито, представлял персону могущественного Инки, доверенным копьем которого ты был в Чинчайсуйю, чтобы стать дедом молодого! Гуамана Помы, твоего внука, прямого потомка, любящего тебя”.

Реконструкция ситуации, при которой подобный таки мог бы быть произнесен, выглядит так:

На празднике Интип Райми в Куско царство людей чинча представлял молодой Гуаман Пома из царского рода Яровильков (его отец умер, так и не успев стать правителем чинчей). Встав перед золотым троном правителя царства, на котором восседал Уаскар, Гуаман Пома, второй человек в Чинчайсуйю, как того требовал обычай, рассказал таки не об Инке Уаскаре, а о его отце Инке Уайна Капаке, а также о подвиге своего деда, подавившего бунт в Чинчайсуйю, когда Уайна Капак вел переговоры с послами острова Пуны, где были коварно убиты сыны Солнца, помогавшие жителям Пуны научиться поклонению Солнцу. Куско очень высоко оценил подвиг Гуамана Помы-деда.

Предложенная реконструкция частично опирается на реальные факты (убийство жителями Пуны губернаторов Уайна Капака и жестокое подавление этого восстания, бунт в Чинчайсуйю) и на домыслы автора книги (подавление бунта дедом хрониста Гуамана Помы), Она учитывает и особенности текста приведенного хронистом таки. Кроме того, мы соблюли запрещение прославлять здравствующего правителя и касаться его дел.

Теперь несколько слов о самих таки (поскольку у нас есть целых два их “образца”). Прежде всего, поражает их информативная емкость. При столь малом словесном материале в таки изложено многое из того, что прошло мимо некоторых многотомных хроник испанцев.

Во-первых, здесь ясно показана важная часть общественной структуры царства, подтверждающая классовый характер созданного инками общества. Она выражена и в виде прямой зависимости подданных от сапа инки, в их беспрекословной готовности служить подлинным хозяевам страны. Но таки подтверждает особую и важную роль, которую играла в жизни царства Heинкская знать, а также сам факт ее сохранения и использования сынами Солнца. Об этом, в частности, говорят титулы и имена-прозвища местных правителей: бесправные и лишенные всего подданные не станут называть себя “соколами” и “львами”, да и правители не потерпели бы рядом с собой подобных “зверей”, если бы те не имели на то права.

Во-вторых, таки предельно лаконично излагают конкретные исторические события, в которых показаны деяния инков, а также их подданных. Они показывают, чем именно был занят сапа инка (ожидал встречу с послами испанцев) и его “второй человек” из одного из четырех суйю (заменил своего господина, а значит, и защитил его интересы во время его отсутствия).

Мы знаем, что на больших торжествах каждое царство докладывало рапорт-таки правителю Тауантинсуйю. Учитывая емкость таки, а также особенности языка кечуа, который сам по себе отличался большой выразительностью (достаточно вспомнить пример со словом “пача”), трудно себе представить, какие потери понесла историческая наука, лишившись инкских героических и исторических таки. Потери невосполнимые.

Конечно, некоторую компенсацию этих потерь мы имеем в хрониках периода конкисты и первых лет колонии. Ибо все, что известно об инках, мы узнали из этих единственных письменных источников о царстве Тауантинсуйю. Известно, что информаторами хронистов были инки. Вот почему естественнее всего предположить, что они рассказывали им то, что знали сами, а знали они свою историю в форме таки, соединенных вместе каким-то специальным образом. Не менее естественно и то, что хронисты-испанцы, а они составляют подавляющее большинство, редактировали на свой лад и в угоду своим интересам (которые не всегда совпадали с интересами исторической истины) попадавшие в их руки инкские “материалы”, больше похожие на сказки и легенды, нежели на подлинную историю сынов Солнца. Даже метис Инка Гарсиласо называет рассказы своего дяди инки “сказками” и “легендами”, правда выражая при этом искреннее сожаление, что слишком мало удели, им внимания в детстве, отчего память не сохранил многие из них.

Жаль, очень жаль! Ибо то, что хронист из Куско не забыл и записал в своих “Комментариях”, ближе всего к подлинным историям и легендам самих сынов Солнца, ближе всего к документам (без всяких кавычек) Тауантинсуйю, в которых хранилась официальная истории инков. Ближе, но это еще не оригинал, вернее, уже не оригинал. Ближе, но не подлинник. А подлинника нет и вряд ли он будет когда-либо восстановлен. И все ж именно “Комментарии” Инки Гарсиласо ближе всех остальных хроник к сводному тексту исторических таки. Мы даже допускаем, что какая-то их часть дословно воспроизводит рассказы инков. Это, бесспорно, ставит “Комментарии” в особое положение именно благодаря своему подлинному, достоверному происхождению.

Утрата или запрещение инками письма нанесли знаниям о царстве сынов Солнца жестокий и ничем не компенсированный удар. Никакие бюрократические и административные ухищрения не могли заменить столь принципиально важный элемент культуры, как письмо. И главный урон понес не фольклор, а официальное исторически-литературное творчество, активно культивировавшееся властями Тауантинсуйю. По иронии судьбы оно погибло вместе с теми, кого должно было защищать!

Вместе с таки погибли и более крупные формы литературного творчества. Речь идет о драматургических произведениях, о существовании которых мы знаем не только от хронистов. До наших дней дошли, по крайней мере, две кечуанские драмы, хотя не все исследователи относят время их создания к доиспанскому периоду. Первая и наиболее выдающаяся из них называется “Ольянтай” или “Апу Ольянтай”. Она написана рифмованными стихами на кечуа. Известный миру вариант “Апу Ольянтай” был обнаружен в первой половине XIX века; полный текст драмы был опубликован в 1853 году. Другая драма “Уткха Паукар”.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Нельзя не отметить, что ни один из авторов XVI-XVII веков не упоминает в своих сочинениях именно эти драмы, однако почти все они говорят о большой склонности индейцев к театрализованным представлениям и их очевидных актерских способностях, прямо увязывая данное явление с культурной жизнью Тауантинсуйю.

Отсутствие письма, конечно же, нанесло инкской драматургии, как и устному исторически-литературному творчеству, самый большой и непоправимый урон. Ибо нет и не может быть сомнений в том, что такая выдающаяся цивилизация Древней Америки, как цивилизация кечуа, опиравшаяся на творческий гений своего народа, могла создать драму, подобную “Апу Ольянтай”. И не одну, хотя не все они должны были быть кечуанскими “Гамлетом” и “Борисом Годуновым”.

Было бы несправедливо лишить читателя удовольствия познакомиться хотя бы с несколькими небольшими отрывками из “Апу Ольянтай”. (Перевод на русский язык принадлежит Ю. Зубрицкому.) Вот как обращается к Солнцу верховный жрец инков:

Солнце вечное! Тебе я

Шлю восторги, изумленье,

За твоим следя движеньем,

Лежа ниц и встать не смея.

Белых лам большое стадо

Будет в праздник твой убито,

Их пожрет костер сердито

В честь тебя! Тебе в отраду!

Как видим, здесь все соответствует установленным инками порядкам: на солнце было запрещено смотреть, и потому ему поклонялись “лежа ниц”, в жертву приносились белые и черные ламы (правда, черные ценились выше, ибо у белых лам, как объясняет Инка Гарсиласо, нос был черным), к солнцу уходили через огонь.

Конфликт драмы порожден социальным неравенством: вождь народа Анти полюбил дочь Инки Пачакутека, что считалось богохульством и великим преступлением (особенно после того, как она родила от него девочку). Когда Ольянтай перечисляет свои подвиги, желая напомнить Инке Пачакутеку о своих заслугах, выясняется, что он сыграл важную роль и в разгроме чанков. Но здесь Ольянтай явно переусердствовал:

И, всегда сражаясь смело,

Я тебя владыкой сделал

Над бескрайнею страною.

Ты мне дал награды, Инка,

Дал высокие отличья,

Я обрел в тебе величье.

Но, как прежде, я пылинка,

Я ничто перед тобою.

Но правители не очень любят, когда им напоминают о чужих подвигах и заслугах. Так оно и случилось: Пачакутек не простил святотатства, и Ольянтай вынужден бежать, чтобы спасти свою жизнь. Драма заканчивается благополучно для главных героев, им помогает смерть Пачакутека.

Интересная деталь: не забыта в драме и концепция о миссионерской деятельности сынов Солнца.

Драма “Апу Ольянтай” своим фактологическим материалом не противоречит тому, что мы сегодня знаем о царстве инков. Более того, вся духовная атмосфера драмы настолько близка к той картине, которая вырисовывается со страниц хроник, что трудно усомниться в подлинности этого произведения.

Отсутствие письма у инков привело к потере еще одной и достаточно реальной возможности сохранить хотя бы частично образцы исторического литературного творчества периода Тауантинсуйю. Речь идет об отсутствии у инков и других кечуа навыка письма. Утверждать подобное дает нам право история и характер конкисты древних майя. Жречество и знать майя умели писать, ибо у них было свое письмо. Видя, как сгорают на кострах аутодафе священные рукописи, майя не побоялись переписать латиницей свои книги, чтобы сохранить их от уничтожения. Так до нас дошли “Книги Чилам-Балам”.

Между тем, если исключить драму “Апу Ольянтай”, в сфере профессионального литературного творчества инков имеется такая зияющая пустота, что невольно зарождается мысль и даже убеждение: сынам Солнца перенесение на бумагу их произведений должно было казаться святотатством и страшным преступлением. Только так можно понять и объяснить, почему никто из инков даже не попытался записать свои таки, когда были еще живы и сами инки, и их “машины памяти”.

Но вот под ударами стальных мечей конкистадоров, в пламени костров аутодафе рухнуло царство Тауантинсуйю. Междоусобная война и европейское завоевание унесли жизни сотен тысяч верных слуг инки. Среди них находились и запоминальщики, которым сыны Солнца, слишком уверовавшие в свое всемогущество, доверили хранение одного из самых главных, самых важных и, несомненно, самых прекрасных проявлений культуры великого индейского народа кечуа.

Не позаботились о сохранности духовной культуры завоеванного ими народа и новые хозяева страны. Одним было не до этого – они едва успевали воевать и разрушать. Другие, сами неграмотные и темные люди, просто не поняли, что, помимо золота, в мире есть нечто не менее ценное. Третьи все понимали, но они затем и пришли, чтобы освободить Новый Свет от подобной нечисти и.дьявольских проделок. Они были потрошителями ереси и потрошили все, включая самих “неверных”, ради торжества истинной веры…

Когда же кое-кто из испанцев и метисов, таких, как Инка Гарсиласо, спохватился, было уже поздно. “Память дарит мне одну подобную песню”, – с тоской и горечью напишет хронист в своих “Комментариях”.

Только одну из тысяч! Печальный урок преподала история всему человечеству на примере инков-прагматиков.

Но народ кечуа, творец и созидатель своей высокой культуры, вопреки жестоким преследованиям пронес через пламя конкисты и годы колониального гнета великолепные образцы своего творчества периода Тауантинсуйю, ставшие неотъемлемой частью культуры перуанского народа, его богатого и прекрасного фольклора.

Вот та единственная песня, которую сохранила память хрониста из Куско. Это арави, жанр любовной лирики, исполнявшейся в сопровождении флейты:

Рядом, близко

Ты заснешь,

В полночь

Я приду.

Гуаман Пома также приводит уникальные примеры песен индейцев Тауантинсуйю, в том числе и ритуального характера: “Творец Человека, Творец Пищи, Начало Мира Уиракоча, Бог, где ты? Освободи свои воды, пусть для нас пойдет дождь”.

Рядом с этой мольбой, носившей сугубо практический характер, стоит стихотворение “концептуального” плана. В нем пример философского осмысления причин вторичного порядка, приводящих в действие явления природы (как их понимали инки). Его сохранил для нас Инка Гарсиласо:

Брат принцессы,

Забавляясь,

Разбивает

Дно кувшина,

И отсюда

Грохот грома,

Вспышки молний.

Ты, принцесса,

Шлешь нам воды

Струй небесных,

Иногда же

Градом сыплешь,

Снегом сыплешь.

Нас создавшим,

Давшим жизнь нам

Виракочей

Был, принцесса,

Вечный жребий

Твой назначен.

(Перевод П. Пичугина)

Инки сумели придать вид торжественного праздника своим трудовым повинностям, в частности севу и сбору урожая. В них принимало участие все население империи, включая сапа инку. Правда, у сынов Солнца было собственное поле – Колькампата. Именно здесь, взрыхлив землю священной для инков земли Куско своей такльей – ручной мотыгой с упором для ноги, Инка высевал первое зерно кукурузы. Здесь же правитель срывал первый початок. Это был важный и обязательный ритуал инкского язычества.

Работа на полях Солнца и Инки была коллективной, а трудовые песни исполнялись хором. Работать были обязаны лишь сами пурехи, но они выходили на поле вместе со своей семьей – песня отразила и это. Хор мужчин пел основной куплет. Женщины и дети исполняли припев.

Мужчины: Эй, победа! Эй, победа!

Вот мотыга, здесь борозда!

Льется пот, устали руки!

Припев: Хвала, мужи, хвала!

Собрав нехитрый инвентарь, пурехи возвращались в свое селение, хором восхваляя доброту, благородство, сердечную заботу великого правителя о простом человеке.

Впрочем, так ли все это было в реальной жизни государства инков, покорившего десятки царств и народов?..

Рассказ пятый: Кипу летит к Единственному

– Дома с парусом плывут. Виракочи к нам идут.

Слова были знакомые, похожие на стих, – так всегда легко запоминать, но что-то чужое и страшное своей необычностью звучало в них. Может быть, он что-то напутал? Нет, слова запомнились легко, и повторять их было легко. Только в них не было ритма бега, и это было необычно. Те, кто придумывал слова, всегда точно подбирали их к ритму бега. А в этих, похожих на стих, не было ритма: их приходилось рвать на части, чтобы бежать, бежать, бежать. Хорошо еще, что они сразу же запомнились.

Знакомые слова, только непонятные: “Дома с парусом плывут. Виракочи к нам идут”. Но дома не плавают, плавают плоты с парусом и без паруса. Он их сам видел, когда однажды служба заставила его спуститься с гор. Там было жарко и страшно – столько воды никто и никогда не видел в его айлью. Вся община за всю свою жизнь не видела столько воды. А он видел и гордился этим…

Бежать осталось не так уже много: за поворотом начнется спуск, потом еще один поворот, и кто-то другой будет повторять эти странные слова: “Дома с парусом плывут. Виракочи к нам идут”.

Сумочка, в которой лежало кипу-сообщение, казалась почти пустой. Она была пурпурного цвета, цвета Единственного. Никто, даже самый большой камайок, не смел ни на мгновение задержать часки, на груди которого горел знак самого сапа инки. Куракн и даже сыны Солнца расступались перед гонцом-часки со знаком Единственного. Жаль, что дорога безлюдна: он не увидит испуганные лица прижимающихся к обочине людей. Некому крикнуть, и эхо, не повторит в горах только одно слово, приводившее в трепет все Четыре стороны света: “Сапа-а-а!”

Нет, ему не нравилось пугать людей. Зачем? Каждый, кто вышел на дорогу инки, был занят не своим, а общим делом. Дорога была для тех, кто, как он, выполнял важные поручения. Сегодня он нес послание Единственному, и все должны уступать ему дорогу. Завтра он сам уступит дорогу часки с пурпурной сумочкой. Зачем же пугать людей?..

У поворота кончался последний подъем – дальше дорога пойдет под уклон, за два полета стрелы до поста часки она станет, ровной, как отшлифованный камень, и камни, из которых сложена дорога, будут большими, гладкими. Здесь он передаст сумочку Единственного и будет повторять прямо на ходу эти странные слова.

Добежав до поворота, часки сплюнул зеленую от листьев коки вспенившуюся слюну и словно на крыльях полетел по плавно спускавшейся вниз ровной дороге. Он уже видел каменное здание поста, рядом- с которым на платформе дымил сигнальный костер, маленькие фигурки людей, шевелившиеся между домом и костром, наконец, он разглядел того, кто уже ждал его на дороге, чтобы продолжить стремительный полет к священному городу Куско. Громко, теперь уже в полный голос, стараясь приспособить к ритму своего бега такие неудобные слова, он повторял их снова и снова, словно боялся, что они ускользнут от него в самый неподходящий момент.

Он убежал от станции на целый полет стрелы, пока часки трижды, как полагается, без запинки повторил эту проклятую фразу. Вернувшись трусцой к станции, он лег прямо на траву, закрыл глаза рукой от подымавшегося все выше и выше палящего солнца и попытался заснуть. Но усталость (с посланием Единственного часки бежали из последних сил) и листья коки, которые он начал жевать с того самого момента, как Дозорный увидел сигнальный дым, отгоняли сон. Он никак не мог забыть эту непонятную, так страшившую его фразу, хотя прежде с ним никогда не случалось подобного. Передав сумочку-эстафету и выкрикнув ключевое слово, он сразу же терял его, словно оно осталось лежать там, вместе с кипу. Вдруг он с ужасом увидел, как из пурпурной сумочки Единственного к небу устремился дым, но это был уже сон…

Сигнальный дым, как всегда, появился неожиданно. Ждешь его, ждешь, а появляется он, когда хоть на мгновение забудешь о нем. Дым медленно выползал из глубокой впадины между вершинами двух гор, ближняя из которых закрывала пологам склоном эстафетный пост, именно оттуда сегодня утром уже пришло послание. Дым был желто-бурым, а это означало, что часки снова принесет послание Единственному.

Взяв охапку тонких ветвей, что лежали огромной горкой справа от костра, часкикамайок стал осторожно укладывать их на маленькие язычки пламени, которое никогда не угасало, – он отвечал за это, как и за все, что случалось на посту. Убедившись, что пламя, разгораясь, дает хороший густой дым, начальник поста взглянул на молодого часки, спавшего прямо на земле между костром и домом. Ничего не поделаешь, придется подымать именно его. Он успел поспать больше, чем остальные. Шесть эстафет за несколько часов, такого он не помнил за годы долгой службы на посту. А у него было только пять часки, вот и приходится подымать того, кто пришел сюда первым. Он больше других отдохнул.

– Вставай, эстафета Единственного. – Часкикамайок хотел потеребить за плечо молодого часки, но не без удивления увидел в упор смотрящие на него широко открытые глаза. – Вставай!

Можно было и не повторять приказ: при слове “Единственный” бегун уже был на ногах. Он даже успел заложить в рот пару листьев коки, поспешно разжевывая их, чтобы побыстрее испытать живительную силу их сока.

Но напряженная готовность внезапно сменилась недоумением.

Камайок понял и показал рукой на север, где все выше и выше подымался огромный столб дыма.

– Побежишь дальше на юг. Все часки ушли на север. Ты первый пришел, первым уйдешь. Иди на дорогу, – добавил он с едва заметной теплотой в голосе: юноша был из одного с ним айлью и давно нравился ему.

Часки не любил дорогу на юг. Она была тяжелой, особенно две длинные лестницы, на которых трудно дышать. Правда, ему довелось только дважды бежать по ней, но он слишком хорошо помнил эти лестницы. Вот и сейчас, прыгая по высоким ступеням, он начинал чувствовать, как сбивается дыхание. Хорошо еще, что ушли те чудные слова и нужно было помнить только…

Три воина-инки с длинными копьями шагнули на него с верхней ступени. Он не видел их лиц, но отчетливо различил короткие прически под боевыми конусообразными шлемами. Они нырнули вниз, но наверху снова стояли три силуэта с длинными пиками на плечах. Так повторилось еще несколько раз, пока расстояние между часки и спускавшимися по лестнице воинами не сократилось настолько, что следовало что-то предпринять.

И тогда он вспомнил, что должен крикнуть им только одно слово. Но дыхание перехватило, и крика не получилось. Вдруг часки увидел, как воины расступаются, и в тот же миг услышал многоголосо повторяющееся: “Сапа-а-а!”

Теперь он бежал по ступеням лестницы посреди живого коридора, и, хотя воины-стены распахивались перед ним, нет, перед пурпурной сумочкой Единственного, было очень трудно подниматься вверх. После лестницы, он хорошо помнил, будет широкая площадка, откуда открывается неповторимо прекрасный вид на многие сотни полетов стрелы…

Еще одна, еще одна, еще… а вот и последняя ступень. Но вся площадка была заполнена воинами, и часки растерялся, он не знал, не видел, куда бежать…

Желтые, зеленые, голубые, коричневые и красные полосы и квадраты плащей-накидок стояли перед ним, казалось, неодолимой стеной. Длинные копья с колыхавшимися на ветру флажками-штандартами, бронзовые топорики на длинных рукоятках, огромные, словно клыкастые маканы, луки с торчащими из колчанов мохнатыми стрелами дополняли эту неповторимую картину, казавшуюся чем-то нереальным на фоне синего, уже темнеющего вечернего неба, опиравшегося прямо на белые гребни застывших горных вершин.

Часки, казалось, что он стоит уже целую вечность, но чьи-то руки бережно, хотя и с решительной настойчивостью, подталкивали его, помогая преодолеть внезапно охватившее оцепенение. И только когда площадка сузилась и опять стала привычной дорогой, он понял, что все это время не останавливался, а бежал, и воины на площади с почтением и страхом уступали ему, гонцу Единственного, дорогу.

Дорога пошла под уклон. Теперь он видел ее на много полетов стрелы, видел и не узнавал: навстречу медленно ползла, вздрагивала, шевелилась гигантская змея из человеческих тел. И опять ему уступали дорогу, и опять он бежал среди нескончаемого потока человеческих тел. И только у большого висячего моста, переброшенного через пропасть, на дне которой пенилась белая струйка реки, он с особой силой ощутил всю великую важность того, что было поручено ему, простому пуреху, сыну пуреха: мост был свободен только для него одного.

Плетеные толстые канаты, сложенные вместе в несколько рядов, вздрагивали при каждом прикосновении его легких ног. Даже при переправе тяжелых вьюков канаты совсем не провисали. Идти по мосту размеренным шагом воина либо переносчика грузов было приятно, а вот бежать, и бежать совсем одному, часки показалось страшновато. Но он бежал, широко расставив руки, как это делают канатоходцы. Высокие, сплетенные из канатов перила не прятали от путников ужасающую глубину пропасти, но часки некогда было смотреть по сторонам.

К посту он прибежал весь забрызганный зеленой слюной. Передав сумочку и трижды повторив одно только слово “ушли”, часки упал прямо на выложенную ровными плитами дорогу…

Он не почувствовал, как чужие руки перенесли его в дом и бережно уложили на твердый матрац из сухой травы. Ему предлагали пить, но часки молчал, не реагируя на слова. Потом все куда-то ушли, а он лежал неподвижно и с нарастающим ужасом наблюдал, как из пурпурной сумки Единственного огромными клубами вырывался сине-красный дым войны…

Только через два дня старший камайок разрешил уже оправившемуся молодому бегуну вернуться на свой пост. Но сумочку часки ему все же дали.

Глава VI. Непронумерованные Чудеса Света

Строители. Рисунок из хроники Гуамана Помы

Как известно, только семь чудес, рожденных гением человека, удостоились чести быть пронумерованными, чем обессмертили себя и своих создателей. Однако такая инвентаризация чудес никак не может претендовать на полноту охвата всех выдающихся творений даже античного мира и Старого Света в целом, не говоря уже о других регионах нашей планеты.

Сыны Солнца, равно как и пришедшие на земли Тауантинсуйю испанцы, в том числе не обученные грамоте, хорошо умели считать. Испанцы, например, пронумеровали все реки одной из провинций Аргентины, которые по сей день так и именуются: Первая, Вторая, Третья и так далее. Но ни сынам Солнца, ни испанским завоевателям по неизвестным нам причинам даже не пришло в голову использовать столь простой и, как показывает время, высоконадежный способ зачисления в пользующиеся мировой славой творения человека творения индейцев кечуа.

Вот так и остались непронумерованными подлинные, чудеса достижений художественной и технической мысли, неповторимо прекрасного искусства индейских мастеров из Тауантинсуйю, о которых, к великому сожалению, действительно мало что знают, особенно в Европе.

Это дает нам право взять на себя смелость познакомить читателя хотя бы с некоторыми из не имеющих себе равных чудесами Тауантинсуйю, созданными руками человека.

Бесспорно, что на первом месте среди чудес Тауантинсуйю стоят дороги, целая система широко разветвленной сети пешеходных дорог. Даже сегодня, спустя четыре с половиной столетия, отдельные участки инкских дорог можно не просто увидеть, но и использовать по прямому назначению.

Дорожные магистрали сынов Солнца были пешеходными только по ширине и профилю. Что же касается прочности дорог, то они не имели себе равных. Испанские конкистадоры не раз и не два проверяли их прочность железными подковами закованных в броню боевых коней: дороги легко выдержали это испытание. Но они все же сдались, и сдались человеку, когда он сам принялся их разрушать. Вначале по тактическим соображениям, и война определяла, где и какой участок дороги полезнее (!) всего разрушить. Затем наступила очередь строителей католических храмов и дворцов для новых хозяев страны. Строители слишком быстро осознали ценность прекрасно вытесанных из прочного камня квадратных и прямоугольных плит, служивших покрытием многих участков инкских дорог.

Так было положено начало. Время довершило остальное, но и оно не сумело разрушить до конца это подлинное чудо света, сотворенное руками простого индейца. Главные магистрали царства сынов Солнца испанцы назвали на свой лад “королевскими дорогами”. Точнее было бы назвать их “дорогами Инки”, хотя сегодня трудно сказать, какая часть из существовавших в Тауантинсуйю дорог была построена во времена инков, а какая действовала до их прихода. Однако в любом случае не вызывает сомнений, что основная часть дорожных коммуникаций Тауантинсуйю, а главное – сооружение дорог по определенному и заранее продуманному плану с ясно выраженной задачей общегосударственного масштаба было делом рук правителей из Куско. И как бы мы ни восхищались высоким искусством мастеров-строителей и бесспорными достижениями инженерной мысли, которые нельзя назвать иначе, как выдающимися, все же не они были подлинным чудом номер один. Таким чудом стала идея создания всей гигантской сети дорог, связавшей воедино бескрайние просторы Тауантинсуйю.

Конечно, она, эта идея, родилась не сразу. Не сразу строились и дороги. Более того, какая-то их часть могла I возникать вопреки уже намеченному плану, отражая сиюминутные потребности и даже произвольные решения и капризы правителя страны. Но то, что было построено и стало реальностью, поражает прежде всего своей целесообразностью, рациональностью, конкретностью ответа на ту жизненно важную необходимость, без удовлетворения которой царство инков не могло просуществовать сколько-нибудь длительное время. Именно необходимость, далекая от добродетельных миссионерских устремлений и побуждений сынов Солнца, стала той реальной силой, которая заставила инков построить свои чудо-дороги. Но нужно было обладать непоколебимой верой во всесокрушающее могущество разума и трудовых усилий человека, чтобы воплотить в жизнь это гигантское сооружение, гигантское и титаническое без всяких преувеличений!

Можно было верить в божественное происхождение своих предков, можно было внушать эту мысль своим и чужим подданным и даже самим себе, можно было взывать и обращаться за помощью к своему божественному Отцу-Солнцу, однако при этом и вопреки всему этому все свои надежды, реальные устремления и конкретные задачи следовало искать и уметь находить только в самом человеке.

Трудно понять, как инки могли решиться на подобное строительство, но дороги были сооружены за жизнь двух поколений. Конечно, в реальной действительности все выглядело гораздо проще. Скорее всего самый “гигантский” из конкретных планов строительства мог определить участок дороги длиною в несколько десятков километров, но к концу правления Инки Уайна Капака – хронисты единодушно считают, что именно он и его отец Инка Тупак Юпанки были создателями всей системы инкских дорог, – общая протяженность магистралей и главных дорог составляла, по нашим подсчетам, девять тысяч километров!

К этой цифре, а точнее, к тому, из чего она складывается, мы вернемся позже. Сейчас послушаем тех, кто видел или сам шагал по дорогам Инки в пору их надежной эксплуатации, то есть во времена правления инков или в первые годы колонии.

Королевский казначей Агустин де Сарате, опубликовавший свою “Историю открытия и завоевания провинции Перу” еще в 1555 году, пишет: “Когда этот Гуайнакава отправился из города Куско со своим войском в провинцию Киту, что составляет расстояние почти пятьсот лиг, поскольку он шел по горным цепям, перед ним возникали большие трудности в их преодолении по причине плохих дорог и огромных теснин и обрывов, которые встречались в горной цепи на его пути. И поэтому индейцы, считая, что было бы справедливо построить для него новую дорогу, по которой он победоносно возвращался бы после завоевания, ибо он должен был покорить провинцию, построили через всю кордильеру очень широкую и ровную дорогу, взламывая и выравнивая утесы, где в том имелась необходимость, и выравнивая, и поднимая дно ущелий каменной кладкой так высоко, что иногда сооружение подымалось с глубины в пятнадцать и двадцать ростов, и так тянется эта дорога на протяжении пятисот лиг. И говорят, что, когда ее закончили, она была такой ровной, что по ней могла ехать карета”.

Когда же Уайна Капак – Гуайнакава, как пишет Сарате, – вновь направился в царство Кито, индейцы построили для нового путешествия Инки “другую дорогу” вдоль Тихоокеанского побережья, которая местами была выложена “очень толстыми плитами” и имела “почти сорок футов в ширину от одного до другого края и четыре или пять плит в высоту…”

Здесь требуется небольшое разъяснение. Вторая дорога на Кито проходила по пескам. Только долины многочисленных рек были пригодны для жизни. На этих-то участках дороги как раз и укладывали плиты. Каждый из них был длиной 15-20 километров.

Сьеса де Леон прошел по дорогам Инки многие сотни километров, ибо исколесил всю Южную Америку и как конкистадор, и как путешественник. Он также свидетельствует, что дороги проходили в “труднодоступных и непроходимых горных цепях” и один только вид их “вызывает восхищение”. Он был знаком и с дорогой на побережье, которая вызвала восторг хрониста не только размерами, но и ухоженностью: “По одну ее сторону шла стена больше, чем хороший рост, и все пространство этой дороги было чистым и лежало под высаженными в ряд деревьями, а с этих деревьев со многих сторон падали на дорогу их ветви, полные плодов”.

“От города Куско идут две королевские дороги или шоссе в две тысячи миль длиною, одна из которых проведена по долинам, а другая – по вершинам гор; таким образом, чтобы построить и построить их такими, какие они есть, было необходимо подымать долины, дробить камни и живые утесы и снижать высоту гор. В ширину они имели двадцать пять футов. Сооружение, которое без сравнения обладает превосходством над постройками Египта и зданиями римлян”, – написал итальянец Джованни Ботеро де Бене.

Инки “построили на дороге по горной цепи на самых высоких вершинах, откуда открывается вид на наиболее.; обширные пространства земли, высокие площадки… где могли отдохнуть те, кто нес носилки, а Инка насладиться открывавшимся со всех сторон видом на те высокие и невысокие горные цепи, покрытые или еще не покрытые снегом, ибо это действительно великолепнейшее зрелище… [Оттуда] виднеются макушки таких высоких гор, что кажется, что они упираются в небо, и, наоборот, видны такие глубокие долины и ущелья, что кажется, что они достигают центра земли”. Это свидетельство Инки Гарсиласо.

“Они были такими прямыми, – рассказывает о дорогах испанец Гутьеррес де Санта Клара, – что один лишь их вид казался чудом в те времена… ибо они были больше похожи на хорошо подметенные и вычищенные залы, нежели на королевские дороги, и действительно, то было самым большим творением, которое когда-либо видели в мире, ибо, без сомнений, оно превосходило все творения римлян”. Желая дать понять в реально ощутимых измерениях ширину дорог инков, он указывает, что на самых широких участках могли ехать шесть всадников в ряд.

О дорогах инков в восторженных тонах написали не только процитированные нами авторы, но практически все хронисты и историки периода конкисты. Очень высокую оценку дал дорогам знаменитый немецкий ученый и путешественник Александр Гумбольдт. Он считал, что они ничем не уступали дорогам римлян в Италии, Франции и Испании.

Теперь, когда мы знаем, что представляли собой дороги инков, можно вернуться к той цифре, которую мы назвали в качестве их суммарной длины, – девять тысяч километров. Прежде всего, она не может считаться точной и предложена нами в качестве условного показателя, позволяющего ориентироваться в данном вопросе. К сожалению, мы не встретили в работах современных исследователей даже попытки приблизительно подсчитать, какова же была суммарная длина всех главных дорог Тауантинсуйю. Их нет даже в специальных исследованиях.

Нет обобщенных данных и у хронистов. Кроме того, они считали свои лиги весьма приблизительно, испытывая при подсчетах очевидную склонность к округлению цифр. Ограничимся только одним примером: почти все хронисты определяют расстояние от Куско до Кито в 500 лиг, что соответствует 3000 километров, поскольку испанская лига равнялась шести километрам. Мы знаем, что существовало две дороги на Кито, и в обоих случаях называется одна и та же их длина, однако это неверно, ибо дорога вдоль морского побережья в любом своем варианте была намного длиннее горной.

Итак, откуда же появилась наша цифра в девять тысяч километров? Она возникла в результате подсчетов, которые опираются, во-первых, на современные географические карты, а во-вторых, на специальные исследования об инкских дорогах. Кроме того, были также учтены сведения, содержащиеся в хрониках: они позволили внести небольшие поправки, подсказанные во многом авторской интуицией и слишком крупными расхождениями в самих источниках.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Чтобы читатель получил представление не только о технике подобной работы, но и о длине наиболее важных участков инкских дорог – последнее и есть наша главная задача, – мы покажем на конкретных примерах, как производились расчеты.

Великолепные карты составил немецкий исследователь Струве Эрдманн. С учетом масштаба мы обсчитан ли длину всех его дорог, чтобы сопоставить полученные таким путем данные (трудно понять, почему сам Струве не сделал этого) с современными картами отдельны интересующих нас участков. Для этой цели была взята карта автомобильных дорог.

Первое же сопоставление сразу показало, что дороги инков и современные автомобильные дороги Перу практически полностью совпадают. В этом не было ничего удивительного: и инки, и современные строители в равной степени были заинтересованы в поисках кратчайших и наиболее удобных путей. Мы не исключаем, что мог иметь место и своеобразный “плагиат”: многие поселения и главные города царств, входивших в состав Тауантинсуйю, сегодня либо продолжают оставаться поселениями и городами, либо являются археологическими зонами и важнейшими центрами паломничества туристов.

Но чисто визуальное совпадение дорог на картах решительно опровергалось расстояниями в километрах, когда мы стали сопоставлять их длину. Инкские дороги порой оказывались чуть ли не вдвое короче современных для автотуристов:

На отдельных участках разница оказалась слишком велика. Это заставило посмотреть на полученные цифры с позиции рельефа той местности, по которой проходят дороги.

Сам город Куско расположен на высоте 3326 метров. На востоке от него проходят гигантские горные хребты Анд. Здесь могут быть проложены только горные дороги. Примерно так же обстоит дело и в южном направлении, но от Сикуани до Десагуадеро тянется относительно гладкая высокогорная равнина, включающая прибрежную полосу озера Титикака. Вот почему именно здесь на почти четырехсоткилометровом отрезке практически нет разницы в длине инкской и современной дороги.

Между тем и от Хаухи до Куско лежат сплошные рельефные перепады, о чем говорит высота расположения городов: Хауха – 3411, Аякучо – 2761, Абанкай – 2399, Куско – 3326 метров.

Конечно, при таких перепадах даже самая широкая пешеходная дорога получает серьезные преимущества перед дорогой для колесного транспорта, ибо простая лестница может во много раз сократить путь через горные перевалы. Между тем древние строители знали и другие формы спрямления дорог.

Все это сокращало расстояния, но… но даже самая пешеходная из всех пешеходных дорог не может так решительно сократить путь, как это получается у нас на участке Аякучо – Абанкай. Здесь проявилось несовершенство принятого автором метода подсчета, но поскольку “наши” дороги Инки всегда короче автомобильных, они не преувеличивают общую протяженность построенных инками дорог. Это и есть главное.

С учетом сказанного назовем полученную нами суммарную длину главных дорог Тауантинсуйю – 9036 километров. Правда, здесь не учтены (поскольку нам не удалось установить) самая южная и юго-восточная точки, соединенные с Куско непрерывающимися дорогами. Иными словами, названная цифра определяет (и делает это условно) длину достоверно известных дорог. Она также не включает то, что можно было бы назвать проселочными дорогами и пешеходными тропинками, проложенными жителями селений по своему собственному усмотрению и ради собственных надобностей.

Город Пасто – самое дальнее поселение на севере, с которым был связан дорогой Инки столичный Куско. Длина этой важнейшей магистрали составляла 2230 километров. По этой же дороге сыны Солнца шли в Кито, Кахамарку, Аякучо, Абанкай и ряд других менее значительных поселений.

Крайней точкой на востоке был город Косньипата – 120 километров. Самая западная точка, естественно, лежавшая на берегу Тихого океана, была представлена поселением Мала – 690 километров. На юг от столицы вело несколько дорог. До Тиауанаку было 550 километров. Далее дорога уходила в направлении современного города Оруро и шла еще дальше на юг (или юго-восток). От селения Конбапата отходила на юго-запад еще одна дорога. Она шла через Арекипу (350 километров от Куско) дальше на юг, по-видимому, к землям арауканов, которых сыны Солнца не сумели покорить. Сегодня это чилийская территория. Нет точных сведений, до какого именно места доходила здесь дорога.

Примерно такой представляется система магистральных дорог Тауантинсуйю, действительно соединявших все четыре суйю с городом Куско.

Но мы знаем, что из Куско в Кито вели две дороги. Более западная, шедшая вдоль Тихоокеанского побережья, проходила, например, рядом с Тумбесом, принявшим первого на земле инков посла Писарро. Именно по этой дороге в Куско полетели курьеры часки, чтобы сообщить правителю о случившемся.

Магистрали Куско – Кито были соединены между собой поперечными дорогами по меньшей мере в четырех местах, а от горной магистрали у селения Пумпу отходила на северо-восток еще одна дорога, заканчивающаяся в Мойобамбе.

Мы видим на этом конкретном примере, что речь действительно идет о хорошо продуманной системе дорог, которые соединяли наиболее важные в стратегическом отношении пункты страны. Дороги не просто дублировали друг друга, но и создавали запасные подходы к важным пунктам, чтобы в случае необходимости можно было стягивать войска для очередной военной кампании, равно как и атаковать эти пункты с разных сторон, если бы местные жители вздумали поднять бунт против сынов Солнца.

Не все девять тысяч километров дорог имели специально изготовленное покрытие. Строители-инки умели и активно использовали все, что предлагала сама природа, та земля, по которой прокладывались дороги. На песчаном побережье океана плиты не укладывались. Там строители искали наиболее твердые участки земли, соединяя их в общую магистраль. Не укладывались плиты и на скальные породы: строители “просто” вырубали на склонах гладкую полосу-дорогу.

Но та же природа возводила на их пути непреодолимые препятствия. Их было особенно много в высокогорных районах страны, сплошь утыканных недоступными снежными вершинами и изрезанных глубокими ущельями и пропастями. Однако именно здесь проживала большая часть населения царства, здесь были сосредоточены главные города и ритуальные центры, здесь же ощущалась самая острая нужда в хорошо налаженных коммуникациях.

Разработка комплексной системы преодоления столь сложных препятствий, без чего имперские магистрали оставались бы лишь дорогами местного значения, была еще одним чудом Тауантинсуйю. Но описывать все эти сооружения – дело неблагодарное и малоинтересное. Мы ограничимся лишь перечислением основных элементов соединения дорог, которыми пользовались инки.

Прежде всего, следует назвать мосты. Их было три типа: каменные виадуки (иногда с настилом из стволов деревьев), плетеные висячие мосты и канатные дороги с подвесной корзиной, в которой переправлялся груз или пассажиры, – своеобразный инкский фуникулер.

Если дорога шла прямо по склону горы и ей мешала скала, инки прорубали туннель. Насколько мы можем судить, туннели строились редко; длина каждого из них исчислялась метрами.

Дороги шли непосредственно по склонам гор, для чего прямо в скале вырубался своеобразный тротуар. Строители очень точно определяли оптимально удобную высоту, позволявшую обходить гору по самому целесообразному маршруту, относительно короткому, учитывавшему места наиболее легких стыковок с другими участками дорог, крутизну подъемов, а также безопасность движения. Все расчеты отличались исключительной точностью, что заставляет предположить, что при строительстве дорог инки пользовались картами-макетами местности. Об этих картах, на которых было зафиксировано буквально все, вплоть до последнего дерева, рассказали хронисты. Правда, они писали, что карты использовались для изучения завоеванных инками новых земель, а не для строительства дорог.

Инки пользовались паромными и лодочными переправами; строили из камыша, хвороста и другого материала своеобразные понтонные переходы, особенно в заболоченных местах.

В систему инкских дорог составной и важной частью входили так называемые “тамбо” – “постоялые дворы”, в которых отдыхали, получали пищу и могли сменить или починить испортившееся обмундирование воины и все те, кто путешествовал, естественно по заданию властей, по этим дорогам. Центральная и лучшая часть тамбо считалась “царской”, ею мог пользоваться только сапа инка. В тамбо хранились огромные запасы продовольствия, военной амуниции и оружия. Близлежащие общины и кураки селений несли ответственность за обеспечение тамбо всем необходимым в заранее установленных количествах. За недосдачу того, что полагалось, курака и другие камайоки расплачивались своей головой.

Интересная деталь, ярко характеризующая инков: местные жители изготавливали и сдавали на хранение в тамбо только тот вид оружия, который являлся для них традиционным и в изготовлении которого они проявляли подлинное мастерство.

Число воинов, которых можно было одновременно принять и обслужить в одном тамбо, не совпадает у хронистов. Оно колеблется в несопоставимых пределах: от нескольких сотен до сотен тысяч. Столь существенное различие, видимо, объясняется тем, что разные тамбо строились для разных целей и потому их возможности не были одинаковыми.

Тамбо возводились вдоль дорог инки примерно через каждые 20-25 километров. В этом случае, если исходить из наших подсчетов, число тамбо приближалось к пятистам. Даже в пустынных и незаселенных районах империи, где снабжение было само по себе трудным делом, инки также строили свои “постоялые дворы”. Здесь было где разместить практически любое количество воинов, но обеспечить их хотя бы пропитанием являлось сложнейшей задачей. С другой стороны, в труднопроходимых горных массивах, когда сама дорога иногда являлась единственным местом, где люди могли относительно нормально разместиться на привал (например, в Паредонесе есть руины тамбо на высоте более четырех тысяч метров над уровнем моря), возведение жилых помещений, способных принять несколько тысяч человек, было невозможно. Их, эти помещения, просто негде было поставить.

Дороги связывали между собой наиболее важные поселения и крепости страны. Но тогда получается, будто дороги проходили через эти города, что противоречит запрету воинам появляться под страхом смертной казни в любых населенных пунктах царства. Кроме того, если бы дороги действительно проходили через города, было бы проще строить тамбо на их окраинах, но таких данных нет. С учетом всех этих неясностей и противоречий следует предположить, что большинство тамбо было в основном хранилищами и в меньшей степени “постоялыми дворами”. Ибо инки просто не могли допустить, чтобы их войско укладывалось спать через каждые 20 километров пути; с такими обленившимися воинами ничего не завоюешь. Сыны Солнца были слишком радивыми господами, чтобы допустить подобную расточительность и бесхозяйственность. Отсюда следует, что тамбо обслуживали главным образом самих сынов Солнца и кураков, а основная масса воинов ночевала и отдыхала прямо на дороге, ибо даже сыны Солнца, как мы помним, обучались этому занятию воинов и мужчин.

Вместе с тем были и большие тамбо, способные дать ночлег нескольким, тысячам человек. Скорее всего именно они стояли относительно близко – на расстоянии дневного перехода – от самых крупных поселений. Они же были самыми крупными по запасам провианта, одежды и оружия, поскольку эти Тамбо обслуживало многочисленное население.

Что же касается запрета воинам показываться в поселениях, то допустимо, что такой закон распространялся на воинов-одиночек, а не на шагающие в колоннах вместе со своими камайоками боевые отряды сынов Солнца.

И последнее. Сыны Солнца вполне могли приказать построить “постоялый двор” на несколько сот тысяч человек. Но они не были бы сынами Солнца, если бы отдали такой приказ, лишенный самого элементарного смысла.

Но в Тауантинсуйю все же было одно бесспорное чудо, оставлявшее впечатление бессмысленной траты человеческого труда. Оно дошло в полной неприкосновенности и великолепной сохранности до наших дней. Это знаменитый двенадцатиугольный камень из кладки фундамента одного из дворцов Куско.

Когда впервые видишь этот камень, испытываешь невольное восхищение воистину чудесным образцом инкского строительного мастерства, великолепного искусства индейских каменотесов. Но через некоторое время возникает вполне разумная мысль о том, что, по-видимому, инки-строители мучились от безделья, коль скоро позволяли себе таким бессмысленным образом убивать рабочее время. Действительно, кому, а главное, зачем нужен в кладке стены-фундамента подобный многоугольник, вес которого измеряется тоннами?

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Если же к этому добавить, что камни фундамента подогнаны и уложены с такой тщательностью, что между ними не просунешь и лезвие бритвы, то видимая и даже осязаемая на ощупь бессмысленность подобного строительного изобретения, на реализацию которого было истрачено огромное количество человеческого труда, обретает характер чудовищной и ничем не оправданной расточительности. Она чем-то напоминает труд по заполнению бездонной бочки водой.

Но камень с двенадцатью углами – только самый многоугольный, но отнюдь не единственный в кладках большинства крупных сооружений кечуанских городов. Почти во всех кладках есть свои камни-многоугольники, а это уже явление, некая закономерность. Напрашивается законный вопрос: если мы имеем дело с определенным явлением, оно было чем-то вызвано и должно иметь свое объяснение, но какое?

Пониманию и объяснению проблемы многоугольных камней в кладках инкских фундаментов помог другой прием индейских строителей, первоначально также показавшийся примером отсталости технической мысли зодчих сынов Солнца: они не пользовались цементирующим составом. Между тем даже более ранние индейские цивилизации Нового Света, в том числе располагавшиеся на территории Тауантинсуйю, использовали свой цемент.

Чем же объяснить тогда эти странности? Самым убедительным доказательством того, что инки-строители ведали, что творили, стали… землетрясения, которые в районе Куско не заставляют томиться в долгом ожидании.

Нужно сказать, что для перуано-боливийского высокогорья землетрясения – вещь обыденная, повторяющаяся настолько часто, что люди порой не замечают их, особенно слабые толчки. Но наступает момент, когда земля начинает ходить под ногами. Вот тут-то и выясняется, что многоугольный камень без цементирующего раствора обладает удивительной сейсмоустойчивостью. Храмы, дворцы и дома сынов Солнца спокойно покачивались даже при относительно сильных толчках, от которых испанские сооружения, построенные на европейский лад из того же камня, выломанного из инкских зданий, разваливались прямо на глазах у пораженных этим чудом испанцев.

Правда, все зависит от силы подземных толчков. Мы помним, что уже в наше время, в 1970 году, на Перу обрушилось страшное землетрясение, перед силой которого не устояли никакие сооружения, созданные человеком.

Многоугольный камень, хитроумно расположившийся в кладке фундамента, надежно скреплял своими четко вырубленными выемками и выступами-углами уложенные рядом другие каменные громады. Точно подогнанные друг к другу, они были прочно скреплены собственной тяжестью. Не бессмыслица, а выдающаяся инженерная мысль была заложена в знаменитом двенадцатиугольном камне, по сей день украшающем бывшую столицу инков.

На севере от Куско расположилось еще одно чудо. Это главная крепость -сынов Солнца Саксайуаман. Она стоит там и сегодня на скалистом холме. Крепость была соединена с городом туннелями, один из которых, как утверждают хронисты, выходил прямо на территорию храма Кориканча, другой кончался где-то в горах. Собственно крепостью были три башни с подземельями, расположенные на ровной, возможно, специально выровненной вершине холма. Они были окружены стенами.

Между прочим, главной причиной разрушения башен и подземелий Саксайуамана стали не военные действия, а слишком настойчивые, долгие, но безуспешные поиски испанских завоевателей, которые рассчитывали именно в крепости обнаружить бесследно исчезнувшее золото Инки.

(Правда, официально крепость Саксайуаман разрушалась колониальными властями по соображениям военного характера, ее камни использовались для возведения домов и церквей: не пропадать же зря такому великолепному строительному материалу.)

Почти все хронисты единодушны в том, что крепость Саксайуаман сооружалась в течение 77 лег с несколькими перерывами. Ее строили сотни тысяч индейцев. Только сооружение одной из трех сторожевых башен потребовало 3.0 тысяч рабочих рук. Строительство закончил Уайна Капак, а начал строить Саксайуаман еще Инка Пачакутек. Большая же часть крепости была возведена Инкой Тупаком Юпанки, фактическим создателем крепости.

Но самым невероятным и в этом смысле чудесным сооружением крепости Саксайуаман были и остаются по сей день ее стены. Многие испанцы искренне считали, что не люди, а сам сатана возвел их в долине Куско. Сегодня, когда про сатану стало не совсем удобно говорить, есть немало людей, со всей серьезностью утверждающих, что стены крепости могли построить только… инопланетяне. И главным аргументом в пользу подобного утверждения являются каменные монолиты, из которых они сложены. Судите сами: некоторые из монолитов весят сотни тонн!

Действительно, как, каким образом укладывались в крепостные стены подобные “кирпичи”? Как доставлялись к месту строительства эти каменные глыбы, “целые скалы”, как их называют хронисты, если индейцы кечуа не знали колеса, а каменоломни находились не в одном десятке километров от города Куско?

Ведь индейцы не знали железа и стали, не имели быков для доставки камней, да и нет таких быков, которые смогли бы перевозить подобные громады. Их тащили люди с помощью канатов по неровным дорогам, тащили десятки километров. Одну такую скалу индейцы назвали усталой, ибо она так и не добралась до своего места. И еще: трудно даже представить, как строители подгоняли друг к другу столь огромные камни, ибо их приходилось много раз примерять, а для этого столько же раз подымать и прикладывать один камень к другому…

Но есть еще один вопрос, на который ответить куда труднее: из чего исходил автор проекта крепости Саксайуаман, когда предложил свой вариант ее постройки, страдающий, мягко выражаясь, гигантоманией? Как инки, поражающие даже нас, жителей XX века, своим практицизмом, возведенным в степень закона их повседневной жизни, как инки согласились на такой проект и даже реализовали его на практике?

Конечно, в Тауантинсуйю у сынов Солнца хватало врагов. Были они и за пределами Четырех сторон света, особенно во времена Пачакутека и Тупака Инки Юпанки. Хватало и тех, кто искренне сомневался во всей этой истории с сынами Солнца, которую так настойчиво и убедительно (особенно если учесть, что одним из главных средств убеждения был многопудовый камень, который сбрасывали на сомневавшегося с высоты двух человеческих ростов) пропагандировали инки. Все это так, однако против какого оружия, против какого вооружения, против каких родов войск были построены гигантские стены крепости Саксайуаман? Даже если в данном случае мы имеем гипертрофированный пример воплощения в. жизни народной поговорки, утверждающей, что “у страха глаза велики”, размеры уложенных в стены Саксайуамана монолитов все равно требуют еще каких-то дополнительных объяснений.

Эти стены стоят и поныне. Их не могли разрушить испанцы. Их не свалили самые страшные землетрясения. Даже время оказалось бессильно перед ними. Может быть, именно в этом и скрывается ответ на все многочисленные вопросы, неизбежно возникающие при одном только виде крепости Саксайуаман?..

Но не будем спешить снимать шляпу перед удивительной прозорливостью тех, кто спланировал подобный памятник сынам Солнца. Ибо это памятник не инкам, а Человеку, памятник труду, способному преодолеть непреодолимое, памятник терпению, настойчивости, умению отдать все силы для решения любой, самой трудной задачи. Это памятник тысячам и тысячам рук, стертых в кровь канатами, изрезанных шипами скал и камней, раздавленных сорвавшимися глыбами-монолитами, памятник рукам простого пуреха, главного и единственного производителя всех работ в Тауантинсуйю.

И только им хвала и вечная слава!

Крепость стоит на высоком холме, на склонах которого начинаются строения самого Куско. С этой стороны у крепости только одна стена, сложенная из хорошо обработанных камней одинакового размера. Отсюда было трудно – ожидать нападения. По другую сторону холма, где лежит широкая равнина, возведены расположенные одна за другой три крепостных стены. Первая из них сложена из самых больших камней. Они-то и делают все сооружение невероятным, наводившим ужас на всякого, кто во времена инков имел возможность увидеть их.

В каждой стене имелся проход, который закрывал подъемный камень. Первая стена называлась Тиупунку – “песчаные ворота” (при ее строительстве использовали песчаник); вторая – Акавана Пунку по имени Акаваны, главного мастера, построившего ее; третья – Виракоча Пунку в честь Виракочи.

Теперь о башнях-крепостях. Главную называли Мойок Марка – “Круглая крепость”. В ней находился источник питьевой воды. Инки хранили в тайне, как и откуда доставлялась туда по подземным трубам вода. То была крепость сапа инки. Инки утверждали, что все ее стены были отделаны золотом, как коврами.

Две другие башни были квадратными и предназначались для гарнизона крепости. Воинами в крепости могли быть только инки по привилегии, а все ее службы возглавляли сыны Солнца.

Под башнями были построены сооружения, как бы повторявшие те, что стояли на поверхности. Они соединялись великолепно построенными “улицами”, которые образовывали настоящий лабиринт. Незнакомый с ним человек не мог выйти оттуда без проводника. Мальчиком Инка Гарсиласо вместе со своими однолетками часто играл на развалинах крепости. “Мы решались заходить лишь в те части сохранившегося подземелья, в которые проникал свет солнца, .чтобы не заблудиться там”, – пишет он.

В строительстве крепости отличились четыре главных мастера. Четвертого и последнего звали Калья Кунчуй. Это при нем принесли “уставший камень”. Индейцы рассказывали, что “по причине огромного труда, который был затрачен на его доставку, камень устал, и заплакал кровью, и не смог дойти до сооружения”.

Но индейцы знали об этом камне другую правду; на одном из склонов камень вырвался из рук тех, кто удерживал его с помощью канатов, и покатился вниз прямо на тех, кто его тянул вперед. Камень убил три или четыре тысячи индейцев, направлявших его движение.

Свидетельства хронистов о крепости Саксайуаман и ее строительстве совпадают. Но нам показалось этого мало. Уж очень трудно воспринимаются ее громады. Кроме того, отдаленность во времени всегда порождает элемент некоторого недоверия. (Как известно, в детстве все кажется таким большим!) А тут не два и не три десятка лет, а четыре века – расстояние слишком большое и потому еще менее надежное для восприятия. К тому же крепость видели и о ней рассказали совсем непохожие на нас люди…

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Однако стены Саксайуамана – сегодняшняя реальность. Поэтому мы решили привлечь в качестве свидетеля нашего современника, человека, который, изучив историю и культуру кечуанского народа, освоив его язык, однажды сам пришел к этим стенам. Пусть он даст свои показания. Итак, слово предоставляется Юрию Александровичу Зубрицкому, имя которого уже знакомо читателю. Ознакомившись с рукописью этой главы, Юрий Александрович написал:

“Людям свойственно удивляться тому, с чем они сталкиваются впервые. В случае с Саксайуаманом и с самым знаменитым из его камней, уложенных в крепостную стену, все было совсем по-другому. Я не только видел этот гигантский камень (правда, на фотографиях), но и точно знал его размеры, вес, цвет и даже химический состав. Знал, как он был доставлен к Саксайуаману, сколько индейцев было занято на той работе.

И вот наступил момент нашей первой встречи. Это случилось в 1970 году. Вместе с перуанскими друзьями я приближался к крепостной стене, вглядываясь в ее причудливые очертания. Чем ближе становилась стена, тем меньше я верил своим глазам: прямо передо мной вырастал камень, глыба, скала, которую я так хорошо знал, но никак не мог узнать…

Увиденное настолько потрясло меня, что я пришел в себя, лишь когда друзья, явно обеспокоенные моим видом, стали настойчиво теребить рукав моего пиджака.

– Сердце? – с участием спрашивали они.

– Сердце! – подтвердил я. Только думали мы о разном: друзья боялись за мое здоровье, я же был поражен могуществом человека, гением народа кечуа, мастерством древних строителей, технические секреты которых все еще не до конца открыты и поняты нами, жителями XX века”.

Таково суждение нашего современника.

Индейцы Тауантинсуйю не только строили, но и выращивали свои чудеса. Бесспорным чудом Нового Света, а ныне и всей нашей планеты являются две главные сельскохозяйственные культуры инков: кукуруза – “сара” на кечуа – и картофель – “папа”. Инки не были их первооткрывателями, хотя, возможно, и внесли некоторое усовершенствование в их селекцию. Но они повсеместно распространили обе культуры, научились сами и обучили других индейцев методам их консервации и длительного хранения. Скорее всего и здесь не обошлось без насилия и жестокостей, однако конечный результат этого нововведения оказался необычайно эффективным и полезным. Именно он позволил сынам Солнца проявлять социальную предусмотрительность, о которой говорил Мариатеги.

Если для хранения кукурузы не требовалось какой-то особой выдумки, достаточно было построить сухие и прохладные помещения, чтобы обеспечить ее сохранность, то для длительного, многолетнего хранения картофеля следовало изобрести специальный способ консервации, отличавшийся высокой надежностью и одновременно простотой. И действительно, такой способ был изобретен.

Вначале картофель клали на специальную солому – так он лежал много ночей на холоде (его выращивали в районах высокогорья). После того как он промерзал, клубни покрывали соломой и осторожно и мягко давили, чтобы отжать лишнюю жидкость. Затем сушили на солнце. Приготовленный таким образом картофель, индейцы называли его “чуньу”, сохранялся долгое время.

Известна еще одна важная деталь, характеризующая инков как рачительных хозяев: все запасы продовольствия хранились в пирвах – своеобразных “мешках”, сделанных из глины и сухой соломы. Пирвы были разных размеров – “на тридцать, на пятьдесят и даже на сто и на двести фанег” (испанская фанега равнялась 55,5 литра сыпучих тел). В пирвах имелись окошечки на разной высоте, которые позволяли контролировать состояние и количество уложенных туда продуктов. Такой контроль был особенно необходим для самых крупных пирв, вмещавших примерно 11 тысяч литров.

То, что инки, а точнее, еще их предшественники сумели среди невероятного разнообразия растительного мира выделить кукурузу, перец и еще многие другие полезные для человека растения, не является чем-то необычным, ибо все человечество на одном из самых ранних этапов своего развития занималось собирательством дикорастущих плодов, от которых и произошли современные сельскохозяйственные культуры. Однако подавляющее большинство этих культур не прятало от людей свои съедобные плоды. Даже корнеплоды, скрывавшие свое главное богатство в земле, нет-нет да и выставляли его наружу, видимо не очень рассчитывая то ли на зоркость человеческого глаза, то ли на догадливость людей.

Но съедобные клубни картофеля, как известно, скрыты в земле. К тому же сам картофельный куст малоприметен, а растущие на нем плоды несъедобны. Как же тогда люди постигли тайну клубней картофеля, ныне входящего в рацион питания практически всего человечества?..

Рассказ шестой: Его скрывала земля

Это случилось давно. Очень давно. Как давно, никто не знает. Не помнит. Никто. Тогда люди умирали, не дожив до лета. Не все, но многие. Умирали от голода. Больные, старики, дети. А почему?

Злые соседи. Они приходили на поля и забирали урожай. Весь. Не оставляли ничего. Ничего. То, что не могли унести, вытаптывали. Вытаптывали ногами, обутыми в грубые сандалии. А потом уходили. Уходили, чтобы вернуться на следующий год.

И люди умирали. Умирали от голода. Больные, старики, дети. Взрослые мужчины и женщины шли в леса. Они собирали сладкие корни, большие и маленькие плоды. Горькие, кислые, жесткие. Сдирали кору, если не находили ни корней, ни плодов. Усталые, измученные, возвращались к своим шалашам, но люди умирали с голода. Самые слабые вначале. Самые больные вначале. Самые маленькие тоже. Их матери теряли молоко, или оно становилось горьким, как зеленые плоды…

И тогда все шли к большому камню. Священному камню, из которого все они вышли. Давно. Очень давно. Шли и молили, чтобы праотец спас их от смерти. От злых соседей. Сжигали на священном огне тела ушедших из жизни. А ветер разносил пепел. Но люди умирали. Умирали и сильные. Их тоже сжигали на костре.

Только весной дожди возвращали всему прежний цвет. Весной появлялись сочные травы. Прилетали птицы. Приходили звери. И голод начинал отступать. И люди набирали силы. И приходили новые надежды…

Собранные в лесу семена дали хорошие всходы. Люди радовались сбывавшимся надеждам. Они радовались и поклонялись огромной дикой кошке, охранявшей их посевы от набегов проголодавшихся за зиму оленей. Настало время отгонять птиц, слетавшихся полакомиться на поля. Люди радовались. Люди трудились. Люди молились своему камню-уаке. Они радовались тишине. Радовались тому, что не находили на рыхлой земле отпечатки подошв грубых сандалий. Камень-праотец внял их мольбам. Он сумел отвадить злых соседей от полей. Голод не будет убивать слабых, больных, стариков и детей. Все будут сильными. Все будут жить.

А когда старики ушли на совет к священному камню, чтобы узнать день сбора урожая, по селению разнеслась страшная весть: там, где течет ручей, дети увидели страшный след ненавистных грубых сандалий. Не прошло и часа, как все селение собралось у священного камня. Трое храбрых юношей добровольно приняли смерть, чтобы камень-уака внял их мольбе и спас селение, весь их народ от злых соседей. Плакали дети, женщины, старики. Все молили своего праотца принять храбрых юношей и выслушать жалобы их народа. Молили.

– У меня голод отнял трех сыновей, – сказал самый сильный человек их народа, – и я пойду защищать поле.

Все молчали. Люди не знали, как защищать свои поля. Они были мирными индейцами. Священный камень запрещал проливать кровь чужих людей. Он учил трудиться и уважать жизнь другого. Поэтому все молчали.

– Я пойду. Встаньте, люди, возьмите камни, палки. Вы разве не видите, что священный камень не может нас защитить?

Все молчали. Никто не поднялся. Никто не пошел собирать камни и палки: священный камень учил их быть мирными и добрыми людьми. Он учил трудиться, а не воевать. И самый сильный человек их народа тоже никуда не пошел. Все молчали. Все ждали. Священный камень тоже молчал.

Так прошла ночь. Храбрые юноши, ушедшие к камню-уаке, не вернулись. Ветер сдул их пепел. Все ждали. Но камень-уака продолжал молчать. Наверное, священный камень не принял их.

Люди ушли в лес, чтобы не слышать топота грубых сандалий. Чтобы не слышать радостного воя тех, кто пришел на их поля. Когда они вернулись в селение, мертвая тишина, одна только мертвая тишина ожидала их. Обгорелые останки хижин уже не дымились. Поля превратились в сплошное серо-желтое месиво. Подошвы грубых сандалий исполнили на них свою пляску смерти.

– Камень-уака! Где ты был? Почему не внял нашим мольбам?..

Они нашли, тела тех, кто не смог или не захотел уйти в лес. Ни один не остался в живых. Люди перестали плакать. Люди стали роптать. Камень-уака, их священный камень-праотец, молча слушал жалобы и ропот своих сынов и дочерей.

Весной, когда все оставшиеся в живых после мучительно голодных страданий пришли к священному камню, заговорил самый сильный человек их народа:

– Пусть самые уважаемые люди в последний раз обратятся к нашему праотцу. В последний. Если он не поможет нам, я пойду убивать соседей, мирных и злых, сильных и слабых. Я заберу их плоды, их урожай. Я накормлю наш народ. Никто не должен умирать от голода. Я все сказал.

Он встал и ушел, провожаемый испуганными взглядами людей. Но когда все снова стали молить о помощи и защите; люди неожиданно увидели, что на том месте, где они клали подношения камню-уаке, лежали семена незнакомого им растения. И хотя рядом с камнем никого не было, семена появились в тот самый момент, когда ушел гордый и сильный человек, поклявшийся спасти свой народ…

Поле покрылось дружными всходами, но они не радовали людей. Кустики были хилыми, а появившиеся на них плоды никак не хотели вырастать. Они были маленькими и зелеными. Таким плодам нельзя было радоваться, и люди не радовались. Но плодов становилось все больше и больше. Это хорошо. Много плодов, пусть даже не очень вкусных на вид, но много. Это хорошо. Они дадут возможность не умереть с голода. Это тоже хорошо. Лишь бы успеть их собрать.

Но люди не успели. Все повторилось снова. И опять пылали хижины селения. И опять с таким трудом возделанное поле превратилось в серо-желтое месиво, когда люди вернулись из леса, чтобы убрать урожай.

Терпению пришел конец. Кому нужен покровитель, неспособный защитить тех, кто ему верно служит, кто следует его божественным советам, расплачиваясь за них жизнью?..

Прямо на священном камне-праотце мужчины стали точить наконечники для пик и стрел, короткие каменные ножи. И сколько ни уговаривали старики и женщины, мужчины никого не слушали. Разгневанные на свою уаку, они готовились к бою. “После победы, – сказали они, – мы расколем камень на куски и сбросим с вершины холма, на котором он стоит”.

Самый сильный человек послал во все четыре стороны света разведчиков, чтобы узнать, на кого напасть, у кого легче отнять урожай и другие богатства. И юноши-лазутчики ушли, а мужчины-воины готовили свое оружие. И никто уже не боялся проклинать камень-уаку. И все стали верить, что так и нужно было жить, обижая других, отнимая чужие, богатства.

Только старый мудрец не хотел согласиться со всеми. Он ходил каждый день на вытоптанное сандалиями поле и с грустью смотрел на родную землю, ограбленную злыми соседями. Он не верил, что камень-уака предал своих детей, и все искал ответ на вопрос: зачем давать людям семена, если их должны были ограбить злые соседи? Зачем?..

Он шел по полю, волоча дряхлые ноги, когда неожиданно споткнулся и упал. Нога запуталась в стеблях растоптанного злымч соседями растения. Пытаясь высвободить ногу, он вдруг увидел, как вместе с измятыми стеблями, где совсем недавно было много пусть неказистых, но столь желанных плодов, из земли появились большие серо-коричневые клубни, которых он никогда и нигде не видел. Старик стал выдергивать другие стебли, и на каждом из них было по пять, по десять клубней, чем-то напоминавших комки запеченного и даже подгоревшего теста.

Мужчины-воины готовились к набегу. Встав в круг, они танцевали что-то воинственное, грозное. Криками и жестами подбадривая друг друга, они извивались в такт все ускорявшемуся ритму барабана. И вдруг в самый центр круга вышел седой старец. Не говоря ни слова, он высыпал прямо на землю крупные клубни собранных на поле плодов.

– Бросьте оружие. Камень-уака не покинул нас. Это папа. В нем наша жизнь. Бросьте оружие.

И люди бросили оружие. Священный камень-праотец не мог допустить, чтобы поклонявшиеся ему мирные индейцы стали грабителями. Он подарил им папу в самый тяжелый момент, когда уже казалось, что только смерть и кровь других сохранят их собственные жизни.

Злые соседи уже больше никогда не появлялись здесь. Одни говорили, что они отравились горькими семенами папы. Другие – что они ушли в неведомые царства, опасаясь нового обмана и жестокого наказания, которому их подверг камень-уака мирных и трудолюбивых индейцев.

(Здесь к нам пришла чрезвычайно смелая гипотеза: а вдруг злыми соседями были именно инки и именно так начался их легендарный исход?)

* * *

Заканчивая разговор о чудесах Тауантинсуйю, мы хотим обратить внимание читателя на одну замечательную особенность: все они были рождены непосредственным контактом человека с природой, необходимостью преодолевать реальные трудности, стоявшие на пути развития созданного человеком общества. Их утилитарный характер диктовался законами общественного развития, помогая одновременно выявлять эти законы и то локальное своеобразие, без которого нет и не может быть самобытной культуры и высокой цивилизации.

Конечно, многое подсказывала сама природа, географические особенности того района, где жили и создавали свое общество индейцы кечуа. В условиях западного побережья Южной Америки, представлявшего собой сплошную цепь гигантских гор, без надежных средств коммуникаций – в данном случае речь идет о дорогах – крупное панкечуанское государство не просуществовало бы сколько-нибудь длительный срок. Но его создание не было прихотью инков из Куско, оно отвечало требованиям социально-экономического развития региона.

Вот почему дороги инков были следствием, а не первопричиной возникновения царства сынов Солнца. Инки вышли за неприступные стены бастионов Куско не для того, чтобы строить дороги, сама история вытолкнула их на новую социально-экономическую арену, “доверив” сынам Солнца завершение сложного процесса формирования раннеклассового общества у индейцев кечуа. Чтобы решить эту нелегкую задачу, им пришлось создать свои собственные и по чистой случайности непронумерованные чудеса. Или они не знали, что чудеса следует нумеровать?..

Глава VII. Солнцу – Солнцево. Инке – Инково. Пуреху – Все остальное…

Дом акльей. Рисунок из хроники Гуамана Помы

Солнце было верховным божеством. Инка – верховным правителем. Пурехом называли земледельца. За Солнцем стояли инки – преданные его делу сыны. За инками – миллионы пурехов, благодарные за то, что им подарили человеческий образ жизни. За пурехами никто не стоял, они сами подпирали все.

Испанцы были потрясены царившим в Тауантинсуйю образцовым порядком. Европа ничего подобного не только не знала, но и представить себе не могла. Педро де Сьеса де Леон написал об инках удивительные слова. Им трудно поверить, но еще труднее не поверить, ибо они принадлежат не просто хронисту, а испанскому конкистадору, сражавшемуся против индейцев.

“Одно из дел, – пишет он, – вызывавших наибольшую зависть к этим господам, было понимание того, каким великолепным являлось умение инков завоевывать столь огромные земли и приводить их благодаря своему благоразумию к тому разумному порядку, который испанцы обнаружили там… При их порядках люди жили, соблюдая этот их порядок, и их число множилось, а из бесплодных провинций они делали плодородные и изобильные”.

Здесь не случайно приведено высказывание Сьесы де Леона – именно он поведал миру об инках и их государственном устройстве не только достаточно подробно, но и объективно. Но не только он один, а практически все хронисты пишут о так поразившей их “сытости” и “обутости” всего населения царства инков. О том же говорят подсчеты современных ученых, позволяющие утверждать, что при правлении инков население государства сынов Солнца было обеспечено всем необходимым. Основываясь на этих данных, Луис Э. Валькарсель пишет, что “…империя Куско гарантировала всем человеческим существам, находившимся под ее юрисдикцией, право на жизнь через полное удовлетворение физических нужд в питании, одежде, жилище, сохранении здоровья…”.

Об этом же говорит и Мариатеги. Указывая на обилие запасов продовольствия в Тауантинсуйю, он пишет, что “продукты земли нельзя накапливать, как сокровища. Поэтому маловероятно, что две трети их действительно потреблялись одним чиновничеством и духовенством империи. Гораздо более правдоподобно предположить, что продукты, которые, как утверждают, отдавались знати и инкам, составляли государственные запасы. И следовательно, сам этот факт является примером социальной предусмотрительности…”

У нас нет никаких оснований оспаривать мнение столь высоких авторитетов, но хотелось бы понять, как, каким путем пришли сыны Солнца к реализации в жизни своей “социальной предусмотрительности”, и одновременно увидеть то реальное, что скрывалось за “сытостью” и “обутостью” простого народа Тауантинсуйю, какой ценой он расплачивался за них.

Созданное инками общество делилось на две принципиально отличные друг от друга категории населения: на тех, кто платил налоги, и тех, кто налоги не платил. Сразу же укажем, что слово “налог” не во всей своей полноте соответствует тому, что имело место в Тауантинсуйю. Еще меньше подходит глагол “платить”, подразумевающий ныне денежные расчеты. Денег в Тауантинсуйю не было, что же касается налога, то он взимался почти исключительно в виде человеческого труда. Пурехи вне зависимости от выполнявшейся ими работы отдавали властям свой труд, свое рабочее время, а не результаты своего труда. Они, эти результаты, им не принадлежали даже чисто теоретически. Но в Тауантинсуйю, естественно, не было наемной рабочей силы. Дело обстояло совсем иначе: пурехи обязаны были трудиться на указанных властями участках работы. Их не нанимали, а принуждали.

Конечно, в жизни все выглядело гораздо проще.

В основе всей экономической и социальной деятельности в Тауантинсуйю лежала община – айлью. Она была главной, базовой единицей государственного устройства инков. По сути дела, даже сам клан правителей был своеобразной общиной, что нашло свое отражение, в частности, в названии родовых колен – айлью.

На общины и селения (последние, видимо, состояли из одной или нескольких общин) делились все царства и провинции Тауантинсуйю. Общины выполняли все без исключения работы. Они осуществлялись либо самой общиной, либо община выделяла для этого людей. Содержание последних (питание, одежда и т. п.), равно как и обеспечение всем необходимым членов семей ушедших на работы общинников, также оставалось за общиной. Исключение составляла лишь служба в армии. В этом случае государство брало общинника-воина на полное довольствие, но его семья оставалась на обеспечении общины. И сколько бы ни длились работы, на которые ушел пурех, сколько бы ни тянулась военная кампания, ради которой он был призван, община отвечала за его семью. Более того, если общинник погибал, община продолжала заботиться о его семье, словно он лишь временно отсутствует.

В основе самой общины лежала моногамная семья, в которой господствовало “отцовское право”. Главой семьи был земледелец-пурех. Это ему и его детям, а не жене выделялись земельные наделы – топу.

Пурех был главным богатством сынов Солнца, и они это понимали, проявляя исключительную щедрость и одновременно неумолимую жестокость в своей политике поощрения деторождения. Напомним, что при рождении каждого ребенка семье дополнительно выделялся земельный надел. Правда, когда сын достигал совершеннолетия – в Тауантинсуйю оно наступало в возрасте 25 лет, – он уходил из семьи вместе со своим топу. При замужестве дочери ее половина топу не отчуждалась.

Такова была щедрость сынов Солнца, о реальном источнике которой мы скажем ниже. Что же касается жестокости в вопросе деторождения, то она была обращена главным образом против женщин: если женщина делала аборт и оказывалось, что плод был мужского пола, ее убивали; умерщвление во чреве девочки каралось менее жестоко.

Каковы же были размеры топу, выделявшиеся пурехам? На этот вопрос нет точного ответа. Видимо, надел был неодинаковым для разных сельскохозяйственных культур и разных районов страны. Но в любом случае – и это подтверждают хронисты – надела вполне хватало для пропитания семьи пуреха.

Откуда же инки брали землю, чтобы столь щедро наделять ею своих подданных? Они добывали ее… у этих же подданных. А происходило это так: после захвата и присоединения к Тауантинсуйю чужих царств и провинций сыны Солнца как бы заново утверждали или выдавали местным общинам земли, закрепляя их от имени правителя и Бога-Солнца за бывшими владельцами.

Казалось бы, все выглядит элементарно просто. Однако это не совсем так. В войсках инков шли специальные подразделения, в задачи которых входило освоение и улучшение вновь захваченных земель. Специальные капитаны переносили на карты-макеты захваченную местность, а кипукамайоки фиксировали буквально все, вплоть до последнего плодоносящего дерева, не говоря уже о других, куда более важных вещах. Решение по переустройству района выносилось быстро и сразу же реализовывалось в жизнь, естественно, силами местного населения, хотя и под руководством опытных начальников из Куско.

В чем же конкретно выражались эти мероприятия сынов Солнца? Возводились насыпные террасы под посевы, сооружались мосты, прокладывались дороги, создавалась широкая ирригационная сеть. Конечно, только там, где в этом испытывалась нужда. Одновременно строился храм Солнца и дворцы для инки и “невест Солнца”. Лишь эти последние и были тем инородным телом, которое не просто напоминало местным жителям о случившемся, но и требовало особых услуг и внимания. Инки строили также крепости для своих гарнизонов.

Только после завершения всех этих работ происходило окончательное распределение пахотных участков земель. Наступал самый важный момент, объясняющий весь смысл забот и немалых усилий, вложенных сынами Солнца в улучшение и освоение вновь приобретенных земель. Вся пригодная для возделывания земля делилась на три участка. Один закреплялся за общиной, второй отдавали Солнцу, третий – Инке. Однако все три участка – и это главное – обрабатывала местная община. Это и была основная, хотя далеко не единственная подать общины и самих пурехов.

Хронист Инка Гарсиласо утверждает, что все три надела были одинаковыми по размерам, а иногда надел общины оказывался даже больше надела Солнца или Инки. В это можно поверить, поскольку в любом случае “государственно-культовый сектор” все же оказывался больше, нежели владения айлью. К тому же, как уточняет Сьеса де Леон, лучшие земли доставались именно Инке и Солнцу.

Таким образом, на первый взгляд заботливо-покровительственная политика сынов Солнца оборачивалась для подданных Тауантинсуйю изъятием двух третей произведенного продукта. Это и была чистая “прибыль” предприимчивых инков из Куско, тот “прибавочный продукт”, благодаря которому они могли проявлять свою социальную предусмотрительность. А поскольку продукты сельского хозяйства нельзя вечно накапливать, а в условиях Тауантинсуйю их не с кем было и обменивать (и на что обменивать?), они использовались не только на содержание храмов и иных святилищ, а также клана правителей, но и в качестве резервного фонда государства на случай неурожая или иных природных катастроф.

Запасы обслуживали и многотысячную армию (правда, в этом вопросе не все ясно, но какая-то часть общинного продукта в любом случае уходила на обеспечение провиантом тамбо, стоявших на королевских дорогах), служили семенным фондом для вновь присоединенных земель, использовались для других общегосударственных целей, которые заранее нельзя было предусмотреть. По разным оценкам испанцев, оказавшихся в Тауантинсуйю в тот период, когда европейские завоеватели еще не успели насадить свою высокую цивилизацию среди “варваров” и “дикарей” Нового Света, имевшиеся в хранилищах запасы продовольствия могли кормить население Тауантинсуйю от двух до пяти лет.

Допустим, что здесь есть преувеличение, но даже если бы этих запасов хватило только на несколько месяцев, то и в этом случае можно лишь удивляться предусмотрительности инков, ибо речь идет о государстве, население которого исчислялось миллионами жителей. Удивляться, но не восхищаться. Ибо запасы эти были всего лишь “пряником” сынов Солнца. Но они располагали и “кнутом”, которым действовали с должной сноровкой, а иногда и необузданной жестокостью. И главным объектом этой формы внутренней политики сынов Солнца была все та же община.

Если внимательно присмотреться к положению общины в Тауантинсуйю, то поражает ее полное бесправие. Точнее, одно право за ней все же признавалось – право не дать умереть от голода членам общины. Более того, если в каком-то районе царства возникал голод и от него погибали или могли погибнуть люди, сыны Солнца жестоко наказывали нерадивых начальников. С подобными явлениями инки вели безжалостную борьбу. Позже, уже во времена испанской колонии, именно этот обычай, равно как и “сытость” и “обутость” подданных Тауантинсуйю, выросли в “золотую легенду” об утраченном прошлом.

Чрезвычайно важно то, что виновником приключившихся бед в Тауантинсуйю могли признать кого угодно, даже самого знатного кураку, но никогда ни один из инков не был в числе виновных. Такого не могло случиться в царстве сынов Солнца.

Однако вернемся к общине. Встает очень важный вопрос: обладала ли община правом на землю? Ответ на него следует разбить на две части: нет, права на владение землей община не имела; правом на пользование землей – да, владела.

Община не была владельцем, то есть собственником выделенной ей земли. Но без земли нет и не может быть общины в условиях государства, занимающегося исключительно сельским хозяйством и состоящего сплошь из одних общин. Инки решили эту проблему на свой манер: не признавая за общиной право собственности на землю, они признали за ней право использовать для своих нужд ту землю, которая предоставлялась общине только и исключительно для этой цели. Об этом свидетельствует институт митмака – насильственное переселение не только отдельных общин, но и целых народов как для освоения новых земель, так и в целях государственной безопасности. Даже самая лояльная и этнически близкая к инкам община, например община индейцев кечуа, не была гарантирована от насильственного переселения.

О какой собственности на землю может идти речь, если в любой момент община по приказу Куско снимается со “своей” земли и уходит за сотни и тысячи километров от “своих владений” не на временное, а на постоянное жительство? Но постоянное опять-таки до тех пор, пока у власти не возникнет необходимости нового переселения этой же общины.

Не будучи владельцем, община между тем была обязана не просто возделывать землю, но и охранять ее как от внешних посягательств, включая запрет появления там чужого общинника, так и внутренних: произвольного перераспределения владений Инки, Солнца и общины, пересмотра размеров топу и их количества по пурехским дворам, самовольного использования целинных земель в пределах общинного надела – марки; был также запрещен выход членов общины за границы марки без разрешения властей и т. п.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Иными словами, власти ставили общину в положение полной изоляции, нарушение которой жестоко каралось. Все внешние контакты общины осуществлялись только по указанию властей или самими властями. Что же касается внутриобщинных отношений, то они строились не по заранее утвержденной модели, а основываясь на традициях и обычаях, исторически сложившихся еще до прихода инков, если, конечно, эти традиции и обычаи не вступали в противоречие с законами и обычаями сынов Солнца. Напомним, что в Тауантинсуйю, например, все жители различались по одежде, которая точно указывала, к какому народу и даже к какой общине принадлежит ее владелец. В таких условиях выявление чужака не представляло никакой трудности. Но одинаковая одежда, бесспорно, была также важным психологическим фактором, объединявшим людей. Люди в форме, то есть в одинаковой одежде, и сегодня ощущают подобное ее воздействие.

Таковы некоторые из “прав” общины, Что же касается ее обязанностей, то их невозможно даже перечислить. Ибо все, что создавалось в Тауантинсуйю, было в той или иной форме связано с деятельностью общины. Более того, в Тауантинсуйю все осуществлялось силами общины и за счет общины. Община кормила, одевала, обувала и вооружала. Она воевала, строила, разрушала. Не было такой сферы материальной деятельности в царстве сынов Солнца, которая обходилась бы без участия общины. Не было такого материального производства, в котором в качестве производительной силы не выступала бы община.

Главной обязанностью общины было земледелие. Община поставляла также воинов. Она сама занималась общественными работами местного значения и направляла людей для работ общегосударственного масштаба (строительство и ремонт насыпных террас под посевы, оросительных каналов, хранилищ провианта, храмов, дворцов, крепостей, мостов, дорог и т. п.). Община обеспечивала людьми все государственные службы как индивидуального характера (например, часки), так и коллективные – целые селения, то есть те же общины, несли службу “коллективных” дровосеков, водоносов, поваров, переносчиков царских носилок, дворцовых привратников, домашних слуг, гончаров, сапожников, ткачей, золотых дел мастеров и других специалистов по самым разнообразным ремеслам, включая изготовление оружия.

Специализация общин была построена с учетом местных традиций, что обеспечивало высочайшее качество всех “специализированных общинных служб” (вспомним пример с изготовлением оружия). Однако любой особо талантливый человек немедленно изымался из общины и направлялся для дальнейшей работы в Куско. Это относилось в первую очередь к художественно одаренным людям, ювелирам, резчикам по камню и т. п. Большинство из них как бы продолжало оставаться такими же, как и все остальные общинники, только с новым местом проживания. Правда, можно допустить, что какая-то их часть благодаря своему таланту со временем меняла свой “общественный статут”. Таким образом, именно общинники были вместе со своими орудиями труда, которые они сами же изготовляли, и землей основной производительной силой и средствами производства инкского общества.

Но если мы можем говорить о полном бесправии общины в условиях Тауантинсуйю, этого никак нельзя сказать о положении общинника внутри самой общины. В ней все еще жили важные элементы общинной демократии. Так, например, община была обязана выделять семье пуреха полагавшееся ей количество топу, и в этом смысле он имел на них право; она обеспечивала семью всем необходимым во время отсутствия общинника; старики и больные содержались за счет общины; при возникновении новой семьи жилье для нее строилось “всем миром” и т. п.

Этот перечень прав общинника может быть продолжен, однако существовало еще одно право, которое, даже по сегодняшним представлениям, следует отнести к понятию “демократия”. Речь идет о праве пуреха избирать своего начальника – камайока и, следовательно, самому быть избранным таким камайоком. Напомним, что избирались лишь камайоки пяти, десяти и пятидесяти пурехских дворов; над ста и более дворами стояли природные господа, или кураки.

Здесь мы вновь коснулись чрезвычайно интересной особенности административного деления империи инков, сосуществовавшего с базовой единицей Тауантинсуйю, то есть с общиной. Искусственный характер этого деления не вызывает сомнений, но несомненно также и то, что деление населения на математически точные единицы означало первый, правда, пока еще малоощутимый шаг по пути ликвидации общины.

Можно гадать, осознавали ли инки последствия такого нововведения, призванного в конечном итоге заменить существующее старое. С другой стороны, инки сами .создавали новые общины, например, в тех случаях, когда на завоеванных землях старые общины частично или полностью разрушались или местное население в силу каких-то причин вообще не знало общинного института. Сам факт создания новых общин, а также политика на укрепление в целом общинного института вроде бы решительно опровергают желание инков подменить айлью новой системой административного деления страны.

То, что инки всеми доступными им средствами укрепляли общину, не вызывает никаких сомнений. Но не за счет ее дальнейшего развития, которое неизбежно привело бы к разложению айлью, а через закрепление, в том числе и насильственным путем, общинных порядков, какими бы архаичными они ни представлялись. Поясним свою мысль: инки стремились обеспечить целостность общины как базовой единицы общества; гарантом такой целостности (за пределами самой общины) стало абсолютное ее бесправие по отношению к верховной власти; личная ответственность каждого члена общины за всю общину и всей общины за каждого общинника гарантировала эту же целостность изнутри.

Новое деление общинников, скопированное с “армейских порядков” инков, в тот исторический момент, бесспорно, помогало общинной политике сынов Солнца, поскольку усиливало контроль над членами айлью. Но это было временное явление – таково наше глубокое убеждение. Уже начавшийся процесс распада общины, активизации которого способствовал митмак, в дальнейшем должен был привести к полной замене старого деления царства на новое, более полно отвечавшее социально-экономическим процессам, уже развивавшимся в Тауантинсуйю.

Однако не только институт митмака разрушал извне индейскую общину. Этому способствовала, в определенной степени и мита – обязательная работа на общегосударственных “предприятиях”, проводившаяся, как правило, вне пределов общинных земель. Она длилась сравнительно короткий срок – пурех уходил на миту один раз и не более чем на два месяца в течение одного года, – но сами работы могли вестись достаточно далеко от общины. Находившиеся часто за сотни километров от своей общины, окруженные точно такими же по положению, но совсем иными по этнокультурным и многим другим характеристикам общинниками, участники миты не могли не испытывать взаимного влияния, которое, в свою очередь, должно было воздействовать на их “общинное мышление”. Это воздействие в любом случае было разрушительным хотя бы потому, что нарушало традиционные связи и ломало привычные представления об окружающем мире. Скорее всего оно закрепляло идею всемогущества сынов Солнца, но одновременно выявляло, сколь ничтожно малым был общинный мир самого пуреха.

Даже многолетняя служба воина-пуреха не должна была оказывать столь разрушительное воздействие на общинный образ мышления, ибо подразделения армий инков строились по территориально-общинному принципу, и все годы, проведенные бывшим пурехом, ныне воином на военной службе, проходили в постоянном общении с членами если не своей, то обязательно родственной пуреху общины.

Но инки, столь решительно боровшиеся за целостность общины, изобрели еще один и произвели на свет (в буквальном смысле слова) другой – общественные институты, которые с не меньшей последовательностью и решительным упорством, а главное, совершенно сознательно разрушали общину. Мы имеем в виду институт акльей – “избранных девственниц” или “невест Солнца” и их потомство – инков-бастардов, численность которых к моменту появления испанцев исчислялась многими десятками, если не сотнями тысяч человек.

Очень трудно определить социальный статут этих двух слоев населения Тауантинсуйю. Акльи жили в домах, а точнее, во дворцах, построенных специально для них. Их строили не только в столицах царств и провинций, но также и в рядовых, хотя все же чем-то отмеченных селениях, например знаменитым идолом или источником термальных вод и т. п.

В домах акльей содержались самые красивые девушки. То были дочери не только пурехов, но и курак. Они становились наложницами сапа инки, его ближайших родичей; правитель мог одаривать ими и наиболее отличившихся вассалов. Однако многие акльи так и не вступали в брачные отношения, оставаясь до конца своих дней “невестами”. За ними ухаживали специально отобранные служанки. Их охраняли от любых контактов с внешним миром. За сожительство с акльей прелюбодея не просто убивали, а уничтожали весь его род, сжигали селение общины, к которой он принадлежал. Сама аклья также умерщвлялась, даже если подверглась насилию.

В Куско также находился дом “невест Солнца”, но там жили в основном дочери сапа инков и их ближайших родственников.

На первый взгляд, судя по весьма высокочтимому положению, которое занимали в инкском обществе акльи, а также то, что получение акльи в жены считалось высочайшей честью, “невест Солнца” следовало бы отнести вне зависимости от происхождения к представительницам высшего сословия или класса. Тем более что акльи, выходя замуж, становились женами самой высокой знати. Однажды вступив в связь с мужчиной, они немедленно изымались из своих домов и уже никогда больше не возвращались туда. Если аклья дарила жизнь сыну или дочери сапа инки, то ее положение в местном обществе может быть сравнимо только с положением высшего представителя неинкской знати.

Наверное, именно так и следовало бы рассматривать акльей, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что акльи не бездельничали в своих дворцах. Целыми днями они трудились, производя огромное количество одежды, в которую одевалась практически вся знать. Даже акльи из дома девственниц в Куско не были освобождены от этой далеко не легкой работы: их одежда поступала в гардероб правителя и считалась священной; только в исключительных случаях сапа инка одаривал ею ближайших родичей и наиболее выдающихся людей, чаще всего удачливых полководцев.

Таким образом, дома акльей, по существу, были особого рода “мануфактурами”, роль которых в экономической жизни страны нельзя недооценивать. Тогда кем были, к какому классу принадлежали эти тысячи и тысячи потенциальных невест?

Очевидно, что до вступления в брак все они зарабатывали хлеб насущный тяжелым трудом. Тогда это трудовая, эксплуатируемая часть населения. Но в таком случае к этой категории следует отнести и дочерей, племянниц, теток, сестер и других ближайших родственниц всемогущего правителя сынов Солнца?..

Более четко проглядывается общественное положение акльей, покидавших свои дома. Вне зависимости от своего происхождения они становились важной частью знати Тауантинсуйю. О степени их возможного влияния предельно ясно говорит случай с дочерью царя царства Кито, подарившей своему возлюбленному сына по имени Атауальпа. Известен также и такой случай: наложница другого правителя была настолько увлечена придворными интригами, что не побоялась отравить своего августейшего сожителя.

Однако это крайности. Большинство же акльей либо оставалось в своих мануфактурах, либо пополняло женскую половину господствующего класса Тауантинсуйю. Не менее сложно обстоит дело с бастардами, правда, только с мужской половиной потомства акльей, ибо женская половина становилась всего лишь достаточно завидной “партией” для знатных господ.

Бастарды-мужчины не обладали столь ясными перспективами на будущее. Многое зависело от них самих, от их способностей, успехов в ратном или мирном труде. Правда, сын-бастард умершего сапа инки был по отцу братом правителя царства. Таких братьев у него иногда бывало больше сотни; положение любого из них не могло идти в сравнение с положением рядовых бастардов.

Но в жилах всех бастардов текла священная кровь “самого Солнца”. Инки были обязаны не только беречь ее, но и по возможности шире “раздаривать” простым смертным – таков был один из главных догматов религии сынов Солнца. Все инки, как и подобает верным сынам Солнца, весьма успешно выполняли и этот завет своего божественного прародителя. И число бастардов нарастало, словно горная лавина. Трудно понять, как необычайно предусмотрительные инки не заметили приближающуюся опасность. Ведь в Тауантинсуйю действовали тысячи потенциальных атауальп. Почти все они шли служить в армию, ибо военная карьера обещала незаконнорожденным сынам Солнца наиболее реальные и привлекательные перспективы.

Но нас интересует другое: выделились ли бастарды и их потомство в некое особое сословие и если да, то к какому социальному классу принадлежали они?

Нам представляется, что такого выделения не произошло, ибо чистокровные инки не признавали бастардов за своих. Как пишет Сьеса де Леон, родной брат-бастард сапа инки не имел права даже заговорить с августейшей особой.

Приближение Атауальпы к Инке Уайна Капаку члены клана инков воспринимали как каприз правителя. Но за капризом Уайна Капака скорее всего стояли вполне реальные заботы и сомнения сапа инки, отличавшегося, как пишут все хронисты, выдающимся государственным умом. Неспокойное положение в присоединенных к Тауантинсуйю крупных царствах, расположенных на окраинах империи, а также опасения за судьбу своего любимца, объединившись вместе, могли натолкнуть Уайна Капака на мысль о необходимости изменения структуры царства сынов Солнца.

Конечно, участившиеся восстания свидетельствовали об обострении “национального вопроса” в пределах Тауантинсуйю. Бесспорно и то, что обиженные неравноправием, бастарды вынашивали какие-то личные планы радикального изменения своего положения в обществе. Однако бастарды были настолько далеки от идеи какого-либо объединения, что ожидать их совместного выступления против инков было бы фантазией. Не будем забывать, что по линии своих матерей они принадлежали к разным, часто враждовавшим между собой народам. Иногда это были отголоски доинкского прошлого, иногда результат соперничества в услужении сынам Солнца (такое также случалось). И если институт бастардов мог стать “горной лавиной”, то в тот исторический момент он был похож лишь на начало камнепада, когда срываются отдельные камни, но еще не образовался сметающий все на своем пути поток.

Таким образом, можно сказать, что в своей основной массе байтарды примыкали к господствовавшему классу инкского общества. Они были чем-то вроде “служилого люда”, однако положение каждого из них определялось личными связями и личными усилиями, а не принадлежностью к “бастардскому сословию”.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Теперь речь пойдет о служителях культа. Эту проблему можно сформулировать так: образовывали ли жрецы особую социальную группу, или они не выделились в нее?

Тысячи храмов, святилищ и официально признанных уак действовали на территории Тауантинсуйю. Естественно, что их обслуживали жрецы. Испанцы не могли не обратить внимания на служителей культа, ибо для них они были носителями и выразителями нечистой силы, от которой следовало спасать заблудших индейцев. Но из хроник нельзя понять, кто мог и кто становился жрецом в царстве сынов Солнца. Лишь в одном случае нет никаких сомнений: верховный жрец инков был освобожден от всех остальных занятий. А как быть с остальными жрецами, число которых должно было быть огромным?

Как часто бывает, именно случай наталкивает на интересную мысль, приводящую к важной находке. А произошло следующее. Автор настоящих строк обнаружил у одного перуанского историка данные о количестве жрецов, обслуживающих два разных храма. Сопоставление этих цифр вызвало сомнения в правдоподобности приведенных данных. Пришлось проверить источники, откуда были взяты цифры. Но цифры оказались правильными, а вот текст хроник был истолкован не совсем точно. Отсюда и получалось, что главный храм Куско Кориканча якобы обслуживало четыре тысячи жрецов, а храм в провинциальной Вильке – 40 тысяч.

Для Кориканчи четыре тысячи жрецов – явление абсолютно нормальное. Инки не были бы сынами Солнца, если бы их главный храм обслуживался на более низком уровне. Но храм в Вильке?.. Давайте вместе прочтем текст, на который ссылается перуанский исследователь. Вот что сказано в “Наново написанной хронике” Сьеса де Леона: “И утверждают… что обслуживали эти помещения (то есть сам храм. – В. К.) более сорока тысяч индейцев, которые выделялись для каждого времени, а всякий принципал знал, что приказывал делать губернатор, наделенный властью королем инкой, и только для охраны дверей храма имелось сорок привратников”.

Нет, здесь что-то не так. Во-первых, жрецы не обслуживают “эти помещения”, а занимаются совсем иной работой, которую прекрасно знают сами без подсказки губернатора-инки. Сорок жрецов-привратников, если они несут свою службу по очереди, партиями, цифра вроде бы вполне реальная, но куда девать остальных 39 960 человек? На какую работу пристраивать их?

Нет. На подобную расточительность инки не могли пойти. Они скорее закрыли бы под удобным предлогом храм в Вильке.

Отсюда ясно, что 40 тысяч человек в крайнем случае по очереди обслуживали нужды храма, а не отправляли ритуалы языческой веры. Они приходили туда как на миту, выполняя свою обязательную работу “общегосударственного масштаба”, каковой, несомненно, являлось не только строительство, но и содержание в должном порядке культовых сооружений.

Правда, существовала и очередность в отправлении жрецами культовых ритуалов. Об этом прямо говорит Инка Гарсиласо: жрецы служили по очереди неделями, и только в этот период их содержание брал на себя храм. В остальное время они жили “за свой счет, ибо им так же выделяли земли под посевы, как и всем остальным простым людям…”. В другом месте “Комментариев” говорится, что только в Кориканче (так можно понять) жрецы являлись чистокровными инками, а в провинциальных храмах жрецами были родственники местных курак; исключение составлял лишь главный жрец, бывший инкой.

Если сопоставить сказанное с положением дел в Вильке, то нелепость приведенного прочтения относительно 40 тысяч “жрецов” становится более чем очевидной: каким же должно быть население Вильки, если только у кураки было 40 тысяч родственников?

Разбирая все эти “за” и “против”, мы по-новому взглянули на оброненную Инкой Гарсиласо и вроде бы мало что значащую фразу: “У жрецов была обычная; а не специальная одежда”.

Что же открылось за этой фразой? Очень важные вещи. Во-первых, поскольку мы точно знаем, кто в Тауантинсуйю определял покрой одежды, только сами сыны Солнца могли позволить или приказать жрецам носить обычную одежду. Между тем общеизвестно, какое важное место занимало жречество в языческих государствах: достаточно вспомнить судьбу египетского фараона-реформатора Эхнатона (Аменхотепа IV). Известно и то, что именно одежда всегда и неопровержимо убедительно демонстрировала существование классового расслоения в любом антагонистическом обществе. Но в Тауантинсуйю жрецы “почему-то” предпочитали носить обычную одежду. Почему?

Ответ может быть только один: в Тауантинсуйю было предпочтительнее показать себя инкой, сыном Солнца, нежели жрецом, служителем культа того же Солнца! А это, в свою очередь, означало, что, если в Тауантинсуйю и происходил процесс профессионализации жречества, он был еще весьма далек от своего завершения. В противном случае сами инки-жрецы постарались бы придумать для себя особое одеяние, которое показало бы их принадлежность и к клану сынов Солнца, и к служителям его религии. Но для инков положение жреца не казалось таким уж престижным, и они предпочитали оставаться “просто” сынами Солнца. И вместе с ними оставались самими собою, а не хранителями великих и недоступных для простого смертного таинств все остальные служители языческих верований царства инков.

Можно с уверенностью сказать, что такое положение дел продлилось бы не очень долго и об этом позаботились бы сами жрецы, непрерывно укреплявшие свою власть над людскими умами. Это было выгодно и клану правителей, но они пока еще не осознали всю полезность подобного мероприятия.

Господствующий класс Тауантинсуйю также не был однородным. О тех слоях инкского общества, которые в силу разных причин примыкали к нему, мы уже рассказали. Сам он состоял из двух далеко не одинаковых прослоек. Нижний слой был во много раз более многочисленным, нежели верхний. Его образовывала местная неинкская знать. Ее положение было в некотором роде двусмысленным: целиком и полностью подчиненная и зависящая от сынов Солнца, она должна была управлять вроде бы своими, но фактически уже инкскими землями и подданными. И управлять не по своему разумению или прихоти, а строго следуя законам и обычаям сынов Солнца. Это была знать “второй руки”, управлявшая, но неправившая.

Естественно, что ее положение резко отличалось от положения трудящейся массы, но именно она, местная знать, больше всего теряла как в политическом, так и в экономическом отношении при включении в состав царства инков. Вот почему местная неинкская знать представляла для Куско наибольшую угрозу; она же являлась объектом последовательной и целенаправленной “идеологической обработки” со стороны инков.

Для этих целей в Тауантинсуйю существовала хорошо отработанная система “политического воспитания”, но не самих курак, а их наследников. И если кураки только посещали столичный город Куско – они бывали там для участия в праздниках и торжествах или приходили по делам своих царств, – наследники постоянно жили в столице, пока не наступал их черед занять престол.

Сыны Солнца, составлявшие верхний слой господствующего класса, были безраздельными хозяевами и подлинными правителями всех Четырех сторон света. Создание панкечуанского царства, а позднее и многонационального (разноплеменного – этот термин звучит плохо, но точнее отражает суть) государства было их прямой заслугой. Власть инков была ничем не ограничена. Фактически поощрялись любые поступки инков, лишь бы они не оскорбляли божественного прародителя и не нарушали установленные внутри клана порядки. Все остальное было дозволено сынам Солнца.

Выше мы писали, что инки никогда не совершали преступлений. Так утверждал хронист Инка Гарсиласо, ссылаясь на заявления индейцев Тауантинсуйю. Хронист объяснил, почему сыны Солнца никогда не оказывались в положении правонарушителей: у инков не было “причин, которые обычно являются основаниями для преступлений, как-то: страсть к женщинам, или алчность к богатствам, или желание мести, ибо, если они желали красивых женщин, им было дозволено иметь их столько, сколько они хотели… То же самое имело место с богатствами, ибо у инков никогда не было в них недостатка, чтобы брать чужие или позволить подкупить себя из-за необходимости”.

Яснее не объяснишь!

Но хронист то ли умышленно, то ли по недосмотру упустил еще один возможный мотив для преступлений – борьбу за власть. Такая борьба шла, однако сыны Солнца умело скрывали ее.

Официально все сапа инки восходили на престол Тауантинсуйю только законным путем. Все они числились старшими сыновьями умершего правителя, даже если не были таковыми (например, Инка Уайна Капак). Если же инка-правитель оказывался недостойным своего звания, его имя просто исчезало из капаккуны (так случилось с Инкой Урко). Иными словами, сыны Солнца не могли совершать преступления или иное зло, поскольку они были… сынами Солнца. Убедительная “логика”!

Для подданных Тауантинсуйю существовали три заповеди, сформулированные как приказ: они составляли суть морального кодекса, возведенного в ранг закона: “не будь вором”, “не будь лжецом”, “не будь бездельником”. Каждая из них сама по себе, да и вместе взятые не могут не вызывать одобрения, но заложенная в них императивность – “не будь” – сразу же придает им классовый характер, поскольку речь идет о запрете, диктуемом одним слоем общества другому.

Из трех запретов только один носил материально контролируемый характер. Именно он наиболее отчетливо показывает подлинную сущность морального кодекса, установленного сынами Солнца для своих подданных. Ибо призывы не лгать и не бездельничать могли быть в равной степени обращены к любой социальной группе страны. А вот требование не быть вором, как мы знаем, к клану правителей не имело никакого отношения.

Так оно и было на самом деле. Отбирать две трети урожая, пользоваться без всякой компенсации трудом пуреха на “общественных работах”, забирать самых красивых девушек в дома наложниц не считалось ни воровством, ни злом. Зато за один початок кукурузы, унесенный пурехом с надела Солнца или Инки, за уход с территории марки в поисках лишней охапки хвороста, за тайное свидание с девушкой, которую юноша имел несчастье полюбить, а она удостоилась чести стать “невестой Солнца”, похитителю, бродяге или прелюбодею приходилось расплачиваться жизнью.

Столь различный подход к одинаковым в своей сути поступкам нельзя квалифицировать иначе как классовый, если он носит официальный, утвержденный законом характер.

И только третья из заповедей, насколько можно судить по хроникам, носила как бы общеимперский характер. Инки не только не давали бездельничать другим, но и сами трудились в поте лица. С самого раннего детства они приучали к труду и возможным невзгодам своих будущих наследников. С принца – наследника престола спрашивали даже больше, чем с других молодых инков, например во время состязаний Бараку. И в это можно поверить, ибо в борьбе за престол не приходилось рассчитывать на одни только законы и обычаи, их следовало подкреплять твердостью характера и руки. Об этом говорил опыт Инки Пачакутека, сумевшего убедить весь клан в своем праве на престол, а также Инки Уаскара, который не смог отстоять уже полученную корону царства. Укажем, что испанцев буквально поразила суровость, с которой воспитывались в Тауантинсуйю дети всех сословий.

Остается назвать еще две социальные “единицы” Тауантинсуйю, расположившиеся по своему общественному положению на диаметрально противоположных полюсах инкского общества. Одна из них в количественном выражении действительно была единицей, она так и именовалась – Единственный Инка. Другая исчислялась несколькими тысячами человек – для Тауантинсуйю крайне малочисленная группа населения. Это были янаконы, или, иначе говоря, рабы. Видимо, нет нужды говорить о всевластии сапа инки и абсолютном бесправии янакон.

А теперь попытаемся ответить на вопрос, который был заложен в названии главы: что же именно до

Рисунки из хроники Гуамана Помы

ставалось Солнцу как главному божеству инков, что получали инки взамен своей миссионерской деятельности на Земле и что оставалось пуреху, главному и единственному производителю всех богатств царства сынов Солнца?

То Тауантинсуйю, которое сегодня известно нам, было чем-то вроде гигантского и по многим аспектам единого натурального хозяйства, которым руководила деспотическая власть инков из Куско. Прекрасно налаженное сельское хозяйство, опиравшееся на тысячелетний опыт индейцев, было сферой производственной деятельности многомиллионных масс земледельцев-пурехов и членов их семей. Строительство насыпных террас и оросительных каналов, широкое применение удобрения – гуано, использование в бесплодных пустынях своеобразной “гидропоники” и другие научно-технические достижения индейцев, помноженные на их старательность и добросовестность, позволяли создать значительный избыточный продукт. Его накопление, как уже говорилось, не могло быть бесконечным. Вот почему он позволил содержать огромную армию “неналогоплательщиков”, а реализация запасов сельскохозяйственных продуктов в виде помощи центральной власти стала одной из эффективных форм и орудий управления царством сынов Солнца.

Две трети всего сельскохозяйственного производства отчуждалось в пользу государства. Это и было то “солнцево” и “инково”, что производил пурех. Пуреху же действительно оставалось все остальное: треть им самим произведенного продукта.

Установленное сынами Солнца “равноправие” распространялось только на сельскохозяйственный продукт. Между тем в Тауантинсуйю добывалось огромное количество золота и серебра, производились миллионы метров тканей, несчетное число гончарных и иных изделий ремесленников, возводились гигантские культовые и гражданские сооружения, проводились “царские охоты”, во время которых отлавливались десятки тысяч диких зверей. В Куско можно было заказать морскую рыбу, которую доставляли живой с Тихоокеанского побережья, по всей гигантской стране были разбросаны сотни домов с самыми красивыми девушками, с нетерпением ожидавшими появления “божественных” женихов. Вдоль великолепных дорог стояли не менее великолепные приюты, манившие отдохнуть усталого путника, и смотровые площадки, для строительства которых иногда приходилось срубать вершины гор.

Все это и еще многое другое стало возможно только благодаря трудовым усилиям простого пуреха. Его руками, его талантом и упорством создавались подлинные чудеса, которыми человечество никогда не устанет восхищаться… Но ничего из этих чудес не принадлежало пуреху. Инка и Солнце, построив свое царство, позабыли поделиться всеми этими богатствами с тем, кто их создавал.

Конечно, нельзя не восхищаться, что в Тауантинсуйю не было ни воровства, ни бродяжничества, ни лжи, но их не знали только простые люди. В обмен на свою честность и трудолюбие, на необходимость ежедневно отдавать свой труд и направлять на войну своих сыновей, а дочерей в дома наложниц знати пурех получал гарантированное самим Солнцем право не умереть от голода. Но он мог умирать на полях сражений, надрываться на стройке, перетаскивая многотонные каменные глыбы, срываться в пропасть, возводя мосты, погибать под обвалами в шахтах, падать в изнеможении от немыслимо, быстрого бега, ускоренного наркотическим соком листьев коки.

Зачем? Чтобы еще могущественнее становилось царство сынов Солнца. Чтобы росло число их подданных. Чтобы умножались их богатства. Чтобы никто даже в мыслях не осмелился бы не подчиниться их повелению.

Вот почему доброта, справедливость, великодушие благородных сынов Солнца в реальной жизни оборачивались полным бесправием и жесточайшей эксплуатацией миллионов земледельцев – пурехов и их семей. Инки владели только одним искусством – искусством господствовать над остальными людьми своего царства, которое почитали всем миром, Четырьмя сторонами света. Они отняли у простого человека все, даже право любить…

Рассказ седьмой: Их не учили плакать

Они не плакали.

Обнаженные тела сплелись в каком-то неестественно торжественном и одновременно по-детски чистом объятии. Лиц не было видно, но юноша и девушка не плакали, и это знали все.

Было холодно. Утром в горной долине всегда бывает холодно. Но они ничего не чувствовали: ни утренней стужи, ни напряжения мышц, ожидающих удара. Первый удар всегда бывает самым страшным. Особенно когда его ждешь, когда знаешь, что он неминуемо настигнет тебя. Невыносимо мучительно ожидание первого удара!..

Но они не плакали. Леденящие порывы ветра, срывавшиеся с белоснежных горных вершин, безжалостно хлестали обнаженные тела. Ветер сплел их длинные волосы простолюдинов в густую черную бахрому, скрывавшую лица. Сильное тело юноши закрывало девушку. Оно прятало ее, оберегало.

Ее тело было по-девичьи худым и беспомощным. Это видели все, когда, сорвав одежды, их вывели из селения и повели сюда, на Поле возмездия. Они шли, гонимые безмолвной толпой, пока не достигли границы марки, – Поле возмездия лежало на ничейной земле. Не останавливаясь, они перешагнули сложенную из ровных плит невысокую изгородь, чтобы больше не осквернять землю общины. И все поняли: двое перешагнули границу жизни…

Ничего не замечая, юноша и девушка продолжали двигаться по полю своей смерти. Но вдруг они застыли на месте – это у изгороди остановилась шедшая им вслед толпа. Ее невидимая сила вытолкнула их из селения, привела сюда, заставила перешагнуть изгородь, а теперь… остановила.

Поле было гладким, вытоптанным. Их разделяли только двадцать шагов. Страшных двадцать шагов. Но они не плакали, и это знали все.

Старший из сынов Солнца посмотрел на небо, укрытое покрывалом предрассветных сумерек. Немного подождав, он сделал едва приметный знак, и сразу же из-за его спины появился человек в зеленом плаще-накидке. Воин поднял один из камней, аккуратно сложенных горками у самой кромки Поля возмездия, деловито подбросил его на ладони, словно оценивая вес и совершенство формы, – такие камни вытачивает вода горных рек, – и почти без замаха метнул в обнаженное тело юноши. Тело вздрогнуло и как-то странно стало оседать на нелепо скривившуюся правую ногу. Другие руки попытались удержать его, но не смогли: теперь на поле были две живые мишени.

– Прелюбодейка! – взвизгнул младший из сынов Солнца, но тут же умолк под взглядом своего старшего брата.

Вторым камнем воин в зеленом плаще поразил левую ногу: неуклюже взмахнув руками, юноша опрокинулся навзничь. Не осознав случившееся и, видимо, еще не испытывая боли, он попытался встать, но не смог…

…Пурех был – доволен – жена родила ему мальчика. Всегда хорошо, когда первым родится мальчик – община даст на него целый надел. Целый топу лучше, хотя его и отберут. Только отберут не скоро, когда сын уйдет из дома. Это хорошо. Тогда у пуреха будет много детей, и они с женой станут богатыми – у кого много детей, у того много топу, много земли. Ребенок быстро рос, как-то незаметно пробегая по улицам жизни, раз и навсегда установленным сынами Солнца для простых людей земли. Первый по счету, хотя она значилась “десятой улицей”, была Кирау пикак – возраст беспомощного накопления сил, возраст колыбели. После первой весны пришла вторая, а с нею и “девятая улица” – Льокак уамра – возраст ползущего на коленях. И он ползал на коленях в неглубокой ямке, которую вырыл отец… В четыре года случилось важное событие: ему впервые остригли волосы, и отец научил его прятать их вместе с ногтями: так у него появилась первая уака. Если уаку найдет злой волшебник, станет плохо. И мальчик прятал свою уаку от всех людей.

“Восьмая улица” хотя и называлась Пуклякок – “играющие дети”, стала для него улицей первых трудовых навыков. Нет, он играл со сверстниками, но все чаще и чаще мальчику приходилось помогать по дому, особенно когда родилась первая, а через год и вторая сестренки. Община выделила для них по половине топу, отчего прибавилось домашних дел. Иногда его посылали и к соседям, где появлялся первенец, иногда он ходил в дома к детям-сиротам, отцы которых ушли на войну. Сиротам помогали все – и взрослые, и дети, и старики, и калеки.

Отец стал часто пороть его розгами: мужчина должен уметь с детства переносить страдания. Наказания были не столько жестокими, сколько громкими, чтобы все знали о них.

С каждым новым годом, с каждым новым месяцем расширялся круг его забот. Переступая порог “седьмой улицы”, он даже не попытался вспомнить свою последнюю игру на улице “играющие дети”. В десять лет он стал молодым охотником с силками – так называлась “седьмая улица” – Токльякок уамра. Продолжая помогать дома, он получал теперь и самостоятельные задания: охранял посевы от птиц, ловил силками этих крылатых обжор (чтобы пополнить домашний стол свежей дичью), осторожно ощипывал перья и сдавал их камайоку, потому что они шли на украшения господам и воинам. Он научился еще одному мужскому занятию: ткать одежду пуреха из пряжи, которую выделывали женщины. Он ходил также за хворостом и дровами, собирая их для дома и для кураки.

Как-то раз он увидел великое множество воинов, шагавших по дороге Инки. От перелеска, где проходила граница марки, было очень далеко до дороги, да и сама дорога открывалась лишь на крохотном участке между двумя горами. Разноцветная гусеница-многоножка, ощетинившаяся колючими пиками, все ползла и ползла по дороге, а он смотрел и смотрел, не в силах оторвать от нее свой взор, Только получив увесистый подзатыльник от хромого камайока, он бросился снова собирать хворост для кураки. Но с того дня каждое утро он молил свою уаку сделать его воином, чтобы всю жизнь шагать в их рядах.

С этой мечтой он вступил на “шестую улицу”, на улицу Макты – юноши. Он промчался по ней так быстро, что не заметил, как оказался на “пятой улице” – на Сайя пайяк, требовавшей от своих обитателей выполнения любых поручений камайоков-начальников. Теперь он делал все, что делали взрослые пурехи: был земледельцем, строителем, ткачом, ремесленником, переносчиком грузов, но главное: готовился стать воином. Он хотел достойно войти на “первую улицу”, на улицу аукакамайока – воина Солнца, покорителя Четырех сторон света.

“Четвертая улица” – улица больных от рождения – ему не угрожала, а о “третьей улице” он не думал: на нее попадали неудачники с “первой улицы”, которых искалечила война. Была еще и “вторая улица”, но до нее нужно было дожить: по ней тащились дряхлые старики к неминуемому для всех концу.

“Пятой улице” отводилось только два года. Он едва поспевал выполнять многие и разные поручения. Камайоки особенно тщательно следили за качеством работы. Ему казалось, что даже лишняя песчинка на дне вырытого канала либо едва заметно вспучившаяся тростинка в плетеном настиле перекидного моста будут обязательно замечены камайоками. Нет, мальчик не боялся наказания. Он боялся всеобщего позора, который обрушивался на головы нерадивых. И он старался, очень старался. Видя это, камайок одобрительно отзывался о нем в присутствии самого кураки…

…Старший из сынов Солнца повернулся к гигантским горным вершинам – оттуда должно было появиться солнце. Серо-синяя глубина неба постепенно теплела. Белые от снега вершины могучих хребтов внезапно потемнели, стали совсем черными, чтобы мгновение спустя загореться с невидимой стороны ослепительным блеском солнечных лучей. И сразу стало светлеть, и к людям пришло тепло. Поднятыми к небу руками оба инки приветствовали своего священного родителя и господина.

Но священный лик Инти-Солица не должен быть осквернен видом презренных существ, недостойных человеческого образа жизни. Преступившие божественный порядок не могли больше осквернять землю.

– Убейте их, убейте!

Это слышали все, хотя сыны Солнца молчали. Пораженные чудом, непонятным и необъяснимым, люди шагнули к аккуратно сложенным горками камням.

…В тот день было очень жарко. Он носил воду из речки, чтобы заполнить огромный, в полтора человеческих роста, кувшин в доме кураки. У большого камня, где люди приспособились брать воду, он увидел ее. Увидел и полюбил. Никогда прежде его сердце не испытывало такого страстного желания вырваться наружу, чтобы пуститься в пляс вокруг этой девушки с удивительно ласковыми движениями. И зачем только он пошел именно сюда за водой? Как будто ее нельзя было набрать у моста, рядом с домом кураки. Конечно, он знал, что сюда приходят все девушки селения, но ведь не за этим же он пришел к большому камню?..

Она шла с черным кувшином. Его кувшин был намного больше, и он так же нес его на лямках на спине. Он сбегал по тропинке вниз. Она медленно подымалась в гору. Здесь они встретились. Нет, вначале встретились их взгляды, потом руки…

На следующий день все повторилось снова. И на следующий день. Но однажды он не пришел – его послали в соседнее селение. Он не знал, ждала ли она его. Она не знала, что случилось с ним. После этой разлуки они, наконец, заговорили. В ту же ночь они стали мужем и женой.

Приближалась пора выбора невест. Они открылись своим родителям: без их согласия и одобрения кураки свадьба не могла состояться. Именно родители просили кураку соединить вместе молодых людей – таков был закон и обычай, правда, до праздника выбора невест в селение приходил Токрикок Мучок Инка, отбиравший девушек в “невесты Солнца” и Инки. То была великая честь для селения.

Он не поверил своим ушам, когда узнал, что камайок не разрешил ей выйти на смотрины невест – ей недоставало трех лун до вступления на “пятую улицу” девушек, готовых к замужеству. Значит, она не могла стать невестой!

Им ничего не оставалось, и они снова признались родителям – на этот раз, что ждут ребенка. Непоправимость случившегося заставила родителей пойти к камайокам. Дальше все было похоже на страшный сон.

Ярость кураки не знала границ. Он давно приглядел себе эту девушку и решил припрятать ее от Токрикока – ей ведь не хватало нескольких лун до замужества. Месть была жестокой и коварной: курака сообщил сыну Солнца, что предназначенная в “невесты Солнца” девушка оказалась порочной…

Было странно видеть, как улетали в густую липкую тень от огромной горы гладкие камни, как они ударялись в два белых пятна на Поле возмездия. Тень постепенно уползала – Солнце должно было увидеть, как люди вершили правосудие. Но вместо солнца из-за горного хребта неожиданно выплыли черные тучи. И опять стало темно, а на землю упали тоненькие струйки – капельки дождя, так похожие на девичьи слезы.

Небо плакало? Солнце плакало?.. Как ответить на этот вопрос?

А капельки-слезинки все падали и падали. Их видели все. Их не видели только те двое, не видели и не укрывались от все безжалостнее хлеставшего с неба потока воды, а может быть, и слез.

Но они были вместе. И плакали не они. Это видели и знали все…

Глава VIII. Бунтари или повстанцы!..

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Одно из самых интересных явлений Тауантиксуйю связано с тем, что сегодня именуют национальным вопросом. Конечно, не все индейские царства, вошедшие в Тауантинсуйю, могут быть названы государственными устройствами, но все они до захвата инками являлись самостоятельными объединениями индейцев, перешагнувшими рубеж первобытнообщинного строя: там, где инки встречали дикость и первобытное варварство, они отказывались от завоевания новых земель. Этот факт засвидетельствован хронистами. Об этом же говорят границы царства.

Далее. Когда инки боролись за право стать организатором панкечуанского государства, вокруг ареала расселения кечуа не было пустоты. Мы знаем, что на юге Куско находилось крупное государственное образование индейцев колья (аймара). На западе – царство Чиму, по уровню своего развития превосходившее инков. На севере инки столкнулись с целым рядом крупных государственных образований индейцев, мало в чем уступавших кечуа. Достаточно назвать царство Кито.

При этом мы не можем забыть, что в Тауантинсуйю проживало не менее 10 миллионов человек и, следовательно, некечуанское население империи исчислялось в миллионах. Удержать в подчинении столь пёстрое в этническом отношении и многочисленное население было делом чрезвычайной сложности. И хотя мы знаем от хронистов, что инкам приходилось то тут, то там усмирять непокорных подданных, не менее очевидно и то, что царство сынов Солнца было единым государством.

Скажем сразу: сыны Солнца не внесли ничего принципиально нового в систему управления столь огромной страной. Они пользовались извечными орудиями управления антагонистического классового общества – кнутом и пряником. Однако в пределах этой “системы” инки нашли ту золотую пропорцию, которая многократно увеличила эффективность воздействия каждого из них. Инки сумели найти оптимальный вариант приспособления своих кнута и пряника к реальной действительности общества и государства. Более того, они сами создали эти орудия эксплуатации и одновременно решения “национального вопроса”, поскольку им не у кого было их заимствовать.

Нет необходимости говорить, насколько сложен этот вопрос. И все же мы попытаемся выделить и показать конкретные приемы и методы этнокультурной политики инков, которые, на наш взгляд, больше остального учитывали специфику ареала их действий и потому оказались наиболее эффективным средством.

Прежде всего для инков вообще не существовал национальный вопрос, и они отнюдь не стремились решать национальную проблему, как она представляется нам сегодня. Перед Куско стояла совсем другая задача: побольше захватить и удержать в пределах Тауантинсуйю “чужих” царств и народов.

Гуманные, миссионерские соображения инков не волновали. И если какой-то народ не покорялся им, создавая малоприятный прецедент, “миссионеры” из Куско вполне могли вырезать такого “неблагодарного” соседа. Подобные акции не представляются обязательными, но исключать их, особенно из раннего периода становления господства Куско, также нет никаких оснований.

Заслуга инков в другом: они сумели понять, что этнокультурные различия, кажущиеся одним из самых неодолимых препятствий, могли быть использованы для успешного решения задачи создания царства сынов Солнца. Однажды уяснив столь ценную для себя истину, правители Куско стали уделять этому вопросу самое серьезное внимание. Видимо, он стал важной, если не важнейшей, традицией их экспансионистской деятельности, чем-то вроде обязательного священного ритуала. В официальной религиозной доктрине инков эта традиция приняла вид миссионерства сынов Солнца.

Четко выделяются две главные тенденции, определявшие сущность политики Куско в отношении других племен и народов (мы просим извинения за то, что вынуждены пользоваться современными терминами). На первый взгляд они не просто противоречат, но даже исключают друг друга. Судите сами.

Инки прежде всего стремились к поголовной кечуанизации всего населения страны. Но одновременно они сознательно заставляли покоренные племена и народы сохранять свою этнокультурную самобытность или, точнее, ее наиболее очевидные формы проявления, включая одежду, культуру и даже религию, а также – и это очень важно! – местные, формы правления. Последнему придавалось особое значение.

Встретившись в реальной жизни Тауантинсуйю лицом к лицу с великим разнообразием племен и народов, испанцы даже не усомнились, что перед ними единое государство. Но они увидели и другое: даже если собирались вместе “сто тысяч человек”, различить их “национальную принадлежность” не составляло никакого труда (Сьеса де Леон).

В основе всей деятельности сынов Солнца лежал абсолютно земной принцип, не составляющий никакой тайны: все, что способствует укреплению власти, должно быть не просто использовано, но и всячески развито, поддержано всеми имеющимися средствами. Эта истина знакома всем, однако далеко не все способны понять, что конкретно можно и должно включить в это самое “все”. Именно здесь таится главная трудность. Но инки сумели обнаружить и активно использовать достаточно могучие, надежные и во многом единственно возможные рычаги управления своей страной.

Первым из этих рычагов стал достаточно рискованный эксперимент, проведенный сынами Солнца сразу же за победой над чанками: инки не просто сохранили жизнь вождям чанков, но и включили их боевые отряды в состав своих войск, ушедших на завоевание царства Колья. Чанки во главе с Анко-Валью помогли инкам победить Колья, однако после той победы по каким-то причинам сыны Солнца решили прервать свой эксперимент. Возможно, они посчитали его оконченным и не захотели больше рисковать – в подобной мысли их могла убедить сила чанков. Можно допустить, что инициаторами разрыва с Куско стали сами чанки. В этом случае стремление инков уничтожить своего союзника не кажется чем-то необычным.

В любом случае второй конфликт между инками и чанками хотя и закончился неудачей для сынов Солнца, он, однако, не опроверг целесообразность использования побежденных в интересах Куско. Но нас интересует в данном случае совсем другое: сам факт сохранения в официальной истории Тауантинсуйю рассказа о побеге чанков во главе с Анко-Валью. Действительно, почему инки сохранили память о своем поражении, ибо именно так расценивается побег чанков?

Нам представляется, что на фоне последующей неукоснительной практики включения царств других индейцев в состав Тауантинсуйю этот факт достаточно убедительно говорит: в уходе чанков в чем-то оказались виновны сами инки, и они поняли это. Они поняли и то, что случай с чанками должен послужить наглядным уроком для потомков. Ибо только так можно объяснить, почему в официальной истории инков, состоящей сплошь из побед и триумфов, нашлось место для рассказа о полном крахе миссионерства сынов Солнца.

Политика сохранения местной неинкской “администрации” в царствах, включенных в состав Тауантинсуйю, была реальным фактом. Она же стала одним из наиболее надежных инструментов укрепления власти инков. Более того, в условиях этнически пестрого населения страны это был, пожалуй, единственно пригодный путь решения этнокультурной проблемы, который одновременно выступал в роли гаранта власти самих сынов Солнца и даже усиливал ее. Вот почему, как бы ни сопротивлялся инкам курака, сыны Солнца предпочитали “простить” его, когда вопрос о включении в Тауантинсуйю царства кураки уже не вызывал сомнений. Но если курака не принимал прощения и его приходилось казнить, освободившийся трон инки предоставляли только тому из наследников, кто, по местным обычаям, имел на него право.

Скажем прямо, то был отнюдь не бескорыстный ход в сложной политической игре сынов Солнца. Вернемся к тому же случаю с чанками. Как могло случиться, что чанки, лишь недавно воевавшие насмерть с инками, вдруг оказались в рядах их армии, предпринявшей завоевание царства Колья? Почему чанки не повернули оружие в привычную сторону, то есть против Куско, а напали на тех, кто, став объектом агрессии инков, должен был казаться им естественным союзником, а не врагом?

Мы полагаем, что только в одном случае все эти вопросы могут получить достаточно убедительное объяснение: чанки пошли на войну против колья не за инками, а за своим природным господином, каковым для них являлся Анко-Валью. Иными словами, не инки, а сами чанки повели в бой своих воинов.

Но, сохраняя власть за природными господами, инки отнюдь не заботились о соблюдении или охране “наследственного права” покоренного царства. Их волновал куда более важный вопрос: защита и укрепление универсальности принципа “божественного начала” власти над простыми людьми, власти “от бога” и потому незыблемой, извечной. В условиях той эпохи, того миропонимания трудно было найти более надежного гаранта, если он, естественно, имел возможность опираться на реальную силу. Инки обладали такой силой.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Можно даже допустить, что после установления господства Куско основная масса населения присоединенного царства какое-то время попросту не знала, не осознавала случившихся перемен. Ведь, в сущности, менялась только верховная власть, а не привычный, “от бога”, порядок – служить своим господам и жрецам. Что же касается изменений “идеологического плана”, то они могли коснуться основной массы населения далеко не сразу и не так остро, поскольку такими вопросами занималась почти исключительно правящая верхушка (знать, жречество), старательно оберегавшая эту сферу духовной деятельности от своих же подданных.

Предпринимая завоевание, сыны Солнца, как мы знаем, отнюдь не ограничивали себя только задачами чисто военного порядка. В их войсках, напомним, шли особые подразделения, которые предназначались для мирного освоения завоеванных Куско земель. Сыны Солнца так прямо и формулировали свою главную цель, призывая воинов причинять как можно меньше ущерба сооружениям и запасам продовольствия противника, ибо, “говорил им Господин, скоро они будут нашими, как те, что уже ими стали”.

Но инки не только сохраняли все полезное, вводя усовершенствованные методы земледелия и обучая им население присоединенных земель, но и снабжали на первых порах тем, чего недоставало. Таково свидетельство испанца Сьесы де Леона.

Таким образом, социальная структура завоеванного сынами Солнца чужого царства достаточно долгое время практически не изменялась, а “новый порядок” в относительно короткие сроки мог даже улучшить экономическое положение, особенно питание основной массы населения. Но “новый порядок” наносил жестокий удар по местной знати и жречеству. И хотя они оставались знатью и жречеством, с приходом инков эта категория населения оказывалась сама в услужении у Куско. Не каждый из них мог и хотел смириться с таким положением, однако они все же оставались представителями господствующего класса, и это устраивало большинство из них.

Инки не могли не понимать, какую опасность представляла именно эта часть населения. Пример Анко-Валью постоянно напоминал об этом. Конечно, сыны Солнца могли физически уничтожить этих потенциальных бунтовщиков, но тогда возникла бы другая и не менее сложная проблема: кем заменить столь важную для управления царством часть “государственного аппарата” Тауантинсуйю?

Уничтожение местной знати наверняка вызвало бы волнение среди подданных. Оно означало бы также нанесение смертельно опасного удара и по тщательно оберегавшемуся инками принципу божественного происхождения власти.

Иными словами, инки нуждались в подобной категории подданных, чтобы через них осуществлять свое господство. Усвоив эту истину, сыны Солнца не стали создавать “новую знать”, а активно приступили к приручению уже имевшихся “кадров” местного руководства, сохранив за ним внешние атрибуты власти и положение господствующего класса. Правда, теперь местная знать оказалась вынуждена не столько решать самостоятельно, сколько своими руками проводить в жизнь задачи, разрабатываемые “центром”, то есть Куско.

Естественно, что среди методов приручения местных курак не последнее, место занимал многопудовый камень, который сбрасывался на “непонятливых” в воспитательных целях. Для особо важных и потому наиболее опасных бунтовщиков из числа знати в Куско имелась специальная тюрьма Самка-уаси. В ней не столько отбывали наказание, сколько “выясняли” виновность предполагаемого преступника. Происходило это так: подозреваемого бросали в подземелье, заполненное всевозможными хищниками и ядовитыми тварями, неизвестно как уживавшимися друг с другом, когда они были свободны от процедуры “дознания истины”. Если по прошествии определенного, числа дней испытуемый не погибал, он считался невиновным. Во всех остальных случаях сомнения в его виновности ни у кого далее не возникали.

Однако если верить хронистам, такая воспитательная работа на практике осуществлялась крайне редко. Похоже, сыны Солнца действительно были умелыми правителями, отличавшимися глубиной понимания психологии человека, с которым имели дело.

Об уважении к местным обычаям и даже к местному язычеству мы уже говорили. Стоит добавить, что в исключительных случаях, желая поощрить жителей какого-то царства, сапа инки снисходили до того, что не гнушались надевать на свою священную особу одежду местного покроя.

Столица Тауантинсуйю фактически стала действующим храмом всех главных идолов-божеств, а также постоянной и живой “выставкой мод” царств, входивших в состав государства инков. Правда, закрепление за подданными определенной одежды, хотя и взятой из Их же национального гардероба, носило оттенок театрализованного представления. Это было что-то вроде постоянного и потому обременительного торжественного парада и, как любое затянувшееся торжество, в конце концов, неизбежно должно было переродиться в трагикомический фарс. Но на посетителей Куско этот спектакль производил неизгладимое впечатление.

Однако главным инструментом национальной политики сынов Солнца стали “инкские университеты” по формированию и воспитанию местных руководящих кадров. Тех кадров, которым еще только предстояло возглавить царства и провинции страны. Речь идет о наследниках курак, наследниках по праву рождения и божественному предначертанию.

“Те короли, – рассказывает об этом Инка Гарсила-со, – приказывали также, чтобы наследники господ вассалов воспитывались бы при королевском дворе и жили бы при нем же, пока не унаследуют свои страны, чтобы их должным образом обучили бы и они приспособились бы к условиям и обычаям инков…”

Испанец Сьеса де Леон в своем “Господстве инков” также написал об обучении наследников курак в инкской столице, и написал об этом почти в тех же выражениях.

Будущие кураки постигали в Куско премудрости законов, наук, обычаев и религии сынов Солнца. Здесь, среди индейцев кечуа, они могли в совершенстве овладеть “руна сими” – “языком человека”, ставшим эффективным инструментом общения разноязыкого конгломерата народов Тауантинсуйю.

Обучение будущих курак отнюдь не носило формальный характер. Инки в равной мере умели быть жестокими тиранами и милосердными господами. Ученики должны были не только увидеть, но и испытать на себе это их умение. Начнем с того, что пребывание в Куско наследников курак было обязательным, а не добровольным. Многие годы находясь при дворе правителя, они не просто видели многочисленные триумфы по случаю побед сынов Солнца, но и сами являлись обязательными участниками этих торжеств. Более того, после каждого “парада победителей” в ряды “студентов” вливались те из его участников, которые приходили в Куско со связанными за спиной руками, напоминая наследникам курак, что и их отцы, деды или прадеды точно так же впервые вступили в священную столицу сынов Солнца.

Поскольку наследники курак являлись атрибутом царского двора, они сопровождали сапа инку во время поездок по стране, длившихся иногда по нескольку лет кряду. Допустимо (хотя здесь нет полной ясности), что они принимали участие в военных кампаниях в свите царствующей особы. Столь “наглядные уроки”, закрепляя теоретические знания будущих курак, должны были внушить идеи всемогущества сынов Солнца, невозможность сбросить гнет их господства. Этот моральный, но вполне реальный “кнут”, однажды зависнув над их знатными головами, всю жизнь настойчиво взывал к благоразумию.

С не меньшим постоянством наследников одаривали и “пряником”, щедро осыпая подарками. Обласканные и одновременно запуганные всемогуществом и сказочными богатствами сынов Солнца, они возвращались в “свои” царства если не преданными сторонниками, то верными и послушными проводниками великого дела Отца-Солнца.

Конечно, они боялись рнков, но не могли не признавать государственную мудрость правителей из Куско, ибо те умели быть справедливыми, когда дело не касалось их собственных интересов. Однако люб*или ли они сынов Солнца, как утверждает хронист Инка Гарсила-со, или ненавидели лютой ненавистью, как настаивает испанец Сармьенто, мы не беремся ответить. Скорее всего, и то и другое сосуществовало рядом, и если первые поколения подданных, при жизни которых произошла утрата независимости их царств, могли “любить” своих новых господ разве что за факт сохранения им жизни, то их потомки, утратившие остроту восприятия этих потерь, должны были испытывать иную гамму чувств, на которую не могло не оказывать воздействие их придворное воспитание.

Но и они в тайниках своей души тосковали по потерянной свободе. Убедительное свидетельство тому – “Новая хроника и доброе правление” Гуамана Помы, постоянно с горечью вспоминающего на ее страницах о том, что его предки когда-то сами правили обширными землями людей чинча.

Однако лишь немногие из подданных решались на открытую борьбу с господством инков. Для этого мало было затаенной тоски и даже храбрости, пусть отчаянной, – кстати, ее множество раз проявляли подданные инков, сражаясь за священное дело сынов Солнца. Для этого требовались иные человеческие качества, но вот какие?..

Вряд ли сегодня можно найти точный и ясный ответ на этот вопрос. Мы слишком далеки от той эпохи. Современному человеку трудно, а порой и невозможно не то чтобы понять, а хотя бы достаточно четко определить мотивировку тех или иных поступков человека из Тауантинсуйю. Но в отличие от нас инки знали и понимали этого человека, его мировосприятие и устремления, заботы и чаяния, знали, чем было для него царство сынов Солнца…

Не боясь впасть в ошибку, можно с уверенностью сказать, что инки со всей решительностью подавляли любую крамолу, любые попытки подданных вырваться из цепких объятий сынов Солнца. Сомневаться приходится в другом: как, какие конкретные помыслы и представления двигали потенциальными “бунтовщиками”, какие цели и задачи ставили они в своей борьбе?..

Для нас эти вопросы носят не только познавательный характер – нам предстоит столкнуться с ними в истории Тауантинсуйю.

И обучение-приручение в Куско будущих курак, и украшение двора сапа инки великим разнообразием “национальных” одеяний подданных, и наличие в столице царства живых “доказательств” необоримой силы воинов сынов Солнца, устрашавших чужеземного посетителя числом покоренных инками народов, – все это, бесспорно, играло чрезвычайно важную роль в политической жизни и в политике правителей Тауантинсуйю. Но существовала еще одна не менее важная причина, побудившая инков создать свои “университеты” для наследников главных курак: все они были заложниками, сдерживавшими освободительные порывы своих отцов.

Так усваивалась “истина”, ставшая постепенно непреложной: сопротивление инкам бессмысленно, только в активном услужении, в беспрекословном подчинении Куско для курак и их будущих наследников лежал путь к безбедной жизни; полной услад и радостей, правда… утвержденных и согласованных с сынами Солнца. Но эта жизнь не обещала быть праздной.

Кстати, о праздности. Мы уже много раз писали, что инки не терпели праздности и лени. Похоже, они просто испытывали к ним ненависть. Об этом говорит, в частности, изобретенный сынами Солнца “налог”, в смысл которого автор настоящей книги никак не хотел поверить. Пришлось несколько раз перепроверить текст по разным изданиям “Комментариев”, чтобы сомнения рассеялись. Лишь обнаружив подтверждение у Сьесы де Леона, я поверил, что правильно истолковал эту “подать”: сыны Солнца взимали подать вшами! Живыми вшами?

Налог “вшами” выплачивали немощные старики, больные и калеки, трудовая деятельность которых к этому и сводилась. Этим путем инки боролись не только с бездельем, но и антисанитарным состоянием своих подданных. Сьеса де Леон расширяет круг облагавшихся податью вшами: “…когда местные жители говорили, что им нечем платить подать, короли приказывали, чтобы каждый человек всей этой провинции был обязан каждые четыре месяца сдавать довольно большую камышинку, заполненную живыми вшами, что было ловкой выдумкой Инки, принуждавшей и приучавшей их к практике выплаты податей…” Эта подать отменялась только после того, как население налаживало должным образом свое производство.

Ничего не скажешь! Изобретательность сынов Солнца соответствовала их лютой ненависти к безделью своих подданных!

Но у сынов Солнца были и другие, еще более ловкие и даже замечательные по своим результатам “выдумки”. Так, правители Тауантинсуйю один раз в году назначали день, в который каждому из народов разрешалось говорить в присутствии сапа инки о состоянии дел в провинции, об имевшихся там нуждах, а также была ли подать велика или нет, и были ли местные люди в состоянии выплачивать ее. “А излагали они это по своей воле, но в присутствии некоторых господ инков, которые никогда не лгали, и они говорили им правду, ибо если был обман, их жестоко наказывали и увеличивали подать”.

День для “доклада” выделялся каждому народу отдельно. В провинцию заранее направлялись инки-инспектора, собиравшие информацию о положении тамошних дел, жалобы от обиженных властями. Возвратившись в Куско, инспектор докладывал о результатах своего визита. Если жалобы находили обоснованными, из Куско отправлялся другой инка, обладавший правом “наказывать тех, кто был виновен”.

Для испанца, сталкивавшегося в повседневной жизни у себя на родине с разве что неузаконенными казнокрадством, взяточничеством, лихоимством и мародерством, подобные порядки могли показаться если не бредом сумасшедшего, то величайшей наивностью, недоступной пониманию рядового кастильца. Вот почему – здесь мы высказываем свое собственное мнение – испанцы не всегда видели или, лучше сказать, ощущали суровую и даже жестокую во многих своих аспектах действительность, которая не таясь, открыто подпирала “великолепные порядки” и “идеальное” государственное устройство инков.

Нет, такие испанские хронисты, как Сьеса де Леон, не приукрасили историю Тауантинсуйю и жизнь, которую они застали и увидели там. Просто не менее реальная действительность их собственной родины и царившие там “порядки”, а также ужасы и невероятные жестокости конкисты, участниками которой они были, не могли не повлиять на их восприятие неведомого, во многом непонятного, чужого, даже жутковатого, но и прекрасного мира. Вот почему именно таким и предстает со страниц их сочинений царство инков Тауаитинсуйю.

Если опираться на хроники, подобные сочинениям Инки Гарсиласо и Сьесы де Леона, создается достаточно убедительная картина патерналистского характера обращения инков со своими подданными. Их воздействие в этом плане еще больше усиливается на фоне имевших место в самой Испании дискуссий, участники которых решали вопрос, являются ли обитатели Нового Света людьми, разумными существами, или их следует причислить к животному миру.

Конечно, можно оспаривать конкретное содержание того или иного обычая либо закона, которые хронисты приводят в доказательство забот сынов Солнца об основной массе населения страны.

Можно сомневаться даже в самых достоверных, правда с точки зрения хронистов, фактах патерналистской политики инков, но нельзя ставить под сомнение то, что Мариатеги назвал “социальной предусмотрительностью” инков. Очень важно, что речь идет не о каких-то разовых мероприятиях, а о принципе, одном из принципов, лежащих в основе их правления.

Не менее важно и то, что такой подход инков к решению своих внутренних проблем позволяет взглянуть с позиций “социальной предусмотрительности” и на другие явления в жизни Тауантинсуйю, также засвидетельствованные хронистами.

Вот почему нам не кажутся такими уж нереальными рассказы хронистов, что местные кураки расплачивались головой не только за преступления против верховной власти, но и за недосмотры, преднамеренные или непреднамеренные, причинявшие ущерб – зло! – подданным сынов Солнца. Ведь, помимо самой земли, мы не можем забывать об этом, главным богатством, которым реально владели сыны Солнца, были миллионы пурехов со своими семьями. Наивно думать, что инки не понимали этого. Не зря же по их приказу все население Тауантинсуйю было поголовно занесено в узелки на кипу, не зря трудилась армия кипукамайоков, чтобы никто не ускользнул из-под всеохватывающего контроля Куско.

Совсем иным, как уже говорилось, было положение самих сынов Солнца. Трудно сказать, подвергся ли наказанию тот инка, под руководством которого “усталый камень” раздавил несколько тысяч пурехов. Но курака, например, допустивший мор в своем царстве, в глазах инков был преступником и потому подлежал самому суровому наказанию.

Быть справедливым не составляет какого-либо труда, коль скоро ты сам просто не можешь совершить преступления. И инки искали, находили и карали тех, кто совершал зло, ибо в царстве сынов Солнца не было места для зла: здесь царствовали добро и справедливость. Иными словами, слава радетелей и защитников бедных и слабых являлась частью “социальной предусмотрительности” сынов Солнца.

Все это производило огромное впечатление на подданных сынов Солнца; пурехи вполне могли видеть в инках своих покровителей и защитников. Когда же индейцы столкнулись с несправедливостью и ничем не оправданной жестокостью новых господ – испанцев, ощущение полнейшей беззащитности, помноженное на царившее в стране беззаконие, должно было до крайности обострить чувство тоски по прошлому, в котором доброе и хорошее – такова особенность человеческой натуры – вытеснило все остальное. Вот почему необходима поправка и на это важное обстоятельство, сыгравшее не последнюю роль в появлении легенды о “золотом веке” Тауантинсуйю.

В Тауантинсуйю инки действительно были повсюду, рядом с каждым пурехом. Они внушали страх и надежду. Однако сыны Солнца одновременно были так невероятно далеко от простых смертных, что “увидеть” их добрыми и благородными господами и даже земными божествами не составляло большого труда, особенно для тех, кто в реальной жизни так никогда не встретил ни одного живого сына Солнца.

Хронисты, говоря об отношении простых индейцев к своим правителям-инкам, по-разному пишут об этом вопросе, как, впрочем, и о других. Инка Гарсиласо, например, вообще склонен не замечать насилие и жестокость в жизни Тауантинсуйю, но оба эти извечных спутника войны вопреки желанию автора все же находят место на страницах его сочинения. Хронист Сьеса де Леон, также утверждающий, что инки всегда стремились к мирному присоединению чужих земель к своему царству, счел нужным добавить: “Позже инки учинили жестокую расправу во многих местах…” Во многих местах, а не повсеместно и, следовательно, не всегда. Это, как нам кажется, очень важное уточнение. Ибо есть авторы хроник, в которых вся история инков из Куско представлена как непрекращающееся насилие. Среди этих сочинений находится уже известная нам “Индийская история” Педро Сармьенто де Гамбоа, не без успеха претендующая на первое место в данном вопросе. Но даже Сармьенто, полностью отрицающий мирные устремления инков, вынужден признать, что, по утверждению некоторых индейцев, их земли были включены в Тауантинсуйю с их собственного согласия. Отсюда ясно, что мирный способ присоединения к владениям инков чужих царств и земель также имел место, но то был только один из вариантов распространения господства Куско над индейскими народами.

Теперь нам предстоит коснуться вопроса, который уже давно должен был возникнуть у читателя: на каком языке общались между собой подданные Тауантинсуйю и на каком языке разговаривали с ними сыны Солнца? Царство сынов Солнца не просуществовало бы и дня без единого для всей империи языка. Этим языком стал язык кечуа – руна сими, или “язык человека”. Его роль трудно переоценить в этнически пестром государстве с многомиллионным населением. Повсеместное введение единого языка было невероятно сложным мероприятием, особенно в условиях Тауантинсуйю, если учесть его размеры, многочисленность населения и отсутствие письма. Правда, сыны Солнца имели активных помощников в лице тех подданных, которые стремились сделать карьеру, поскольку знание языка кечуа являлось для этого непременным условием. Но и сами инки не бездельничали: язык кечуа учили и преподавали не только в Куско. Этим важнейшим делом занимались митимаи из кечуа (помните наш рассказ о гибели Писака?), которых власти расселяли буквально по всей территории страны.

Эффективность этой работы оказалась необычайно высока. Луис Э. Валькарсель на основании своих полевых исследований утверждает, что сегодня “помимо кечуа, языка инки, в живых остался только язык аймара”. Напомним еще раз: обучение языку кечуа велось только устно.

Инка Гарсиласо написал также об “особом языке” самих сынов Солнца. Хронист говорит, что сам он не владел этим приватным языком инков, хотя некоторые слона и их значение знал. В частности, название инкской столицы как раз и было таким словом. Но других свидетельств существования особого языка инков нет. Нет и серьезных оснований ставить под сомнение утверждение Инки Гарсиласо. Оно нуждается лишь в уточнении – скорее всего это был не самостоятельный язык, а один из диалектов кечуа либо особый жаргон, специально придуманный для приватных бесед сынов Солнца, поскольку инкам было что скрывать от своих подданных.

И действительно, не все было так гладко в отношениях инков со своими подданными, как того хотели и добивались сыны Солнца. При всей своей изощренной ловкости, последовательном рационализме и социальной предусмотрительности правители Тауантинсуйю так и не сумели подобрать или изобрести универсальный ключ для решения сложной суммы вопросов, связанных с этнокультурным многообразием своего государства.

Создавался порочный круг: чем больше разрасталось государство, чем могущественнее оно становилось для внешнего врага, тем острее и настойчивее вставала на повестку дня проблема удержания в его рамках не только новых, но и старых подданных. Разорвать этот круг без ощутимых потерь инки не могли. Но они не могли и согласиться не только с любыми потерями, но и с фактами нахождения в пределах досягаемости других независимых государств индейцев. Ибо потеря подданных, равно как и неспособность подчинить себе соседа, означала отказ от главной идеологической концепции, “оправдывавшей” сам факт существования Тауантинсуйю.

Пока экспансия Куско стремительно развивалась, держа в постоянном напряжении царство, для инков как для сынов Солнца все складывалось как нельзя более удачно: их слово, опиравшееся на священные заветы Отца-Солнца, в главном не расходилось с земными делами.

Громкие победы воинов Солнца, следовавшие одна за другой, шумные празднества-триумфы, участниками которых становились десятки, если не сотни тысяч людей, строительство общественно полезных сооружений и другие преобразования, рожденные непосредственно в процессе победоносной экспансии сынов Солнца, позволяли, а иногда и требовали решать с ходу достаточно сложные проблемы, не оставляя времени на размышление не только побежденным, но и победителям. Как мы знаем на примере чанков, они, даже не разобравшись в случившемся, уже шагали в рядах армий сынов Солнца на завоевание других народов во славу Единственного инки и его Отца-Солнца.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Но вот наступил момент, когда в обозримом с границ царства пространстве сынам Солнца уже некого было завоевывать. Казалось бы, должна была еще больше укрепиться власть Куско над вошедшими в состав Тауантинсуйю царствами и народами, однако этого как раз и не произошло.

Вождя чанков Анко-Валью трудно зачислить в разряд повстанцев доколумбовой Америки, хотя именно он первым выступил против господства инков не извне, а

в пределах границ Тауантинсуйю. Вряд ли следует рассматривать Анко-Валью даже как борца за свободу, поскольку он сам до восстания и побега пытался поработить индейцев кечуа. Кроме того, десять лет он мирно уживался со своими поработителями и только после конфликта во время войны с царством Колья Анко-Валыо “восстал” и ушел за пределы царства сынов Солнца.

Возможно, инки действительно решили убрать своего слишком отважного подданного, но и в этом случае последующие действия вождя чанков не носили национально-освободительного характера. Более того, далеко не все чанки ушли с Анко-Валью, ибо боевые отряды этого народа фигурируют и в более поздних завоевательных походах сынов Солнца.

Вот почему, если исключить историю с попыткой инков уничтожить своих вассалов чанков как возможную фальсификацию, с позиций сынов Солнца побег Анко-Валью был проявлением очевидной неблагодарности этого конкретно взятого человека, которому не только сохранили жизнь, вылечили от ран, оставили на прежнем “руководящем посту”, но даже доверили реализацию в жизнь священных указаний прародителя всех сынов Солнца. Такого подданного иначе как недобросовестным, коварным и неблагодарным не назовешь.

После побега Анко-Валью проходит почти целых сто лет в истории царства инков, но мы не встречаем в эти годы сколько-нибудь выдающегося или официально зафиксированного события, которое можно было бы классифицировать как “бунт” или “восстание” подданных Тауантиисуйю. Все эти годы шли завоевательные войны. Конечно, в реальной жизни царства имели место не одни только победы, однако созданное инками государство вплоть до смерти Инки Уайна Капака было не просто жизнеспособным, но и процветало.

Но то был апогей правления сынов Солнца. Именно правления, а не самого царства, созданного инками из Куско. Здесь нет игры слов: Тауантинсуйю как государственное устройство просуществовало, вплоть до прихода испанцев, и только они его разрушили. Но основы Тауантинсуйю уже были потрясены событиями, связанными с именем Атауальпы. Эти события нельзя исключить ни из жизни царства сынов Солнца, ни из нашего рассказа. Более того, без них нельзя правильно понять ни само царство, ни главные тенденции развития одного из интереснейших и во многом необычных государств Америки.

Мы уже знаем, что Атауальпа был незаконнорожденным сыном Инки Уайна Капака, причисленного еще при жизни к пантеону богов. Если верить хронистам, Уайна Капак позволял себе даже еретические вольности, о которых ни один из его предшественников и думать не смел. Он, например, любил в открытую понаблюдать за Солнцем, что среди инков считалось великим грехом. Когда же верховный жрец однажды рискнул напомнить ему об этом, правитель не стал оправдываться, а заявил, что коль скоро Солнце с неумолимой точностью и не зная отдыха трудится на небе, то оно, скорее всего, выполняет чье-то задание, а не действует по своему личному разумению. Он даже сравнил действия Солнца с поведением своих подданных, когда они выполняют его, сапа инки, поручения и приказы. Жрец не решился возразить правителю, видимо опасаясь, что тот в доказательство правоты своих слов проведет какой-либо рискованный эксперимент над ним самим.

Нарушением традиций клана инков являлось и чрезмерное приближение бастарда Атауальпы к Уайна Ка-паку: когда Атауальпа подрос, именно он, а не законные наследники сапа инки, стал сопровождать своего августейшего отца в военных походах и официальных визитах в провинции царства.

Уайна Капак сделал своей фактической резиденцией город Кито, который завоевал еще в годы царствования своего отца. Правда, подобное нарушение одной из главных и самых священных традиций сынов Солнца имело формальное оправдание: город Кито лежал прямо на экваторе и потому был ближе к Солнцу, нежели Куско. Но среди инков ходило куда, более земное объяснение этого поступка Уайна Капака: дочь царя Кито была матерью Атауальпы; именно она и ее сын служили теми магнитами, которые удерживали в Кито Уайна Капака.

Правда, всесильный правитель мог без всяких хлопот перевести их обоих в Куско, где проживали официальные жены Уайна Капака и не менее официально признанные наложницы, о числе которых мы можем догадываться лишь по количеству его детей – более двухсот сыновей и дочерей. Но Уайна Капак не сделал этого и сам предпочел остаться в Кито. Не исключено, что в нем заговорили чисто человеческие чувства, которые не смогло вытравить ни божественное происхождение, ни суровое воспитание, ни ничем не ограниченная власть.

Теперь, когда мы располагаем некоторыми сведениями об Атауальпе, можно попытаться ответить на вопрос, был ли он, как и Анко-Валью, неблагодарным вассалом, или в его лице история заполучила первого либо самого выдающегося повстанца доколумбовой Южной Америки, поднявшего на освободительную борьбу неинкские царства и народы Тауантинсуйю?

Нам представляется, что в отличие от Анко-Валью бастард Атауальпа действительно был если не первым, го самым значительным борцом против тирании Куско, первым повстанцем в Тауантинсуйю. Более того, его “идеологическая платформа” содержала элементы протеста не только против социального, но и национального (этнокультурного) гнета сынов Солнца.

Но подобное утверждение требует такого множества оговорок, уточнений и разъяснений, что нам придется подробно остановиться на этом вопросе. И, прежде всего мы не должны ни на минуту забывать, что в ту отдаленную эпоху (отдаленную не по формальному количеству прошедших лет, а по стадиальному различию исторического и социально-экономического развития) даже внешне схожие события, происходившие в Новом и Старом Свете, резко отличались своим реальным содержанием. Во времена господства инков любая “освободительная борьба” не могла привести к подлинному освобождению племен и народов, входивших в состав Тауантинсуйю, а такие понятия, как “социальное” и “национальное” освобождение, неприменимы к той эпохе. Читатель ш должен забывать об этом.

С учетом этих замечаний мы переходим к рассказу о войне, которую бастард Атауальпа из Кито начал против чистокровных сынов Солнца из Куско.

Мы знаем, что Атауальпа еще совсем молодым юношей сопровождал отца в военных походах. Это видели и знали лучшие полководцы царства. Многие из них искали дружбу явного фаворита сапа инки. В отличие от законного наследника само положение бастарда Атауальпы было не таким изолированным. Он не просто казался, а действительно был более доступен. Бастардам, а также индейцам неинкам он представлялся своим человеком, которому, как и всем им, просто не повезло с рождением. В какой-то момент и сам Атауальпа должен был понять двусмысленность своего положения, понять то, что было скрыто от него благодаря любви всемогущего отца.

Мы можем лишь догадываться, какое впечатление произвело на Атауальпу это открытие. Только теперь он стал замечать, каким было к нему истинное отношение сынов Солнца. Он понял и то, что ожидает его после смерти Уайна Капака: если не гибель, то низведение до уровня обычного бастарда.

В Кито Атауальпу окружали родичи по материнской линии. Царство Кито было присоединено к Тауантинсуйю относительно недавно, и дочь бывшего правителя, а заодно и ее сына окружали представители знати того поколения, которое не просто помнило свободные от инков времена, но и остро переживало утрату власти. Именно эти люди больше всего пострадали от прихода сынов Солнца, и они же были главными носителями и хранителями “национальных” (этнокультурных) традиций индейцев Кито. Царство Кито было их царством, и они не могли не переживать утрату свободы и фактической, а не показной власти.

Близость Атауальпы к Уайна Капаку могла препятствовать их открытому сближению с бастардом, но лидеры “внутренней оппозиции” должны были искать и, несомненно, находили способы внушения Атауальпе “национальных интересов” царства Кито. Последующие события подтвердили это: междоусобная война между двумя сыновьями Инки Уайна Капака носила не только характер дворцового переворота.

С большой долей уверенности можно утверждать, что Атауальпа еще при жизни отца действительно размышлял над своим будущим. Он не мог не понимать, что в лице царства Кито располагал надежным союзником, готовым поддержать его в трудную минуту. Эта уверенность зиждилась на кровном родстве (помимо чисто политических факторов) и потому, говоря современным языком, имела национальную основу. Таким образом, при благоприятном стечении обстоятельств борьба Атауальпы за свое будущее вполне могла принять черты освободительного движения царства Кито.

Именно такому стечению обстоятельств помог не кто иной, как сам Инка Уайна Капак.

Однако здесь нужно предупредить читателя, что дальнейший ход событий, очевидцами финала которых стали испанцы – очевидцами и участниками, описан хронистами далеко не одинаково, Мы будем придерживаться наиболее распространенной версии, отдавая некоторое предпочтение Инке Гарсиласо. Но поскольку он слышал эту историю от своих родичей-инков, это будет в значительной мере инкский вариант событий, потрясших до основания царство сынов Солнца.

Итак, чем именно Инка Уайна Капак способствовал стечению тех самых обстоятельств, которые придали предпринятой Атауальпой борьбе освободительный характер?

Перед смертью Инка Уайна Капак оставил завещание, по которому он отдавал во владение своему сыну-бастарду царство Кито. И хотя трудно понять, чем было и что конкретно означало это “завещание” и существовало ли таковое (письменного документа сапа инка не мог оставить из-за отсутствия у инков письма), ясно одно: если завещание действительно имело место – последняя воля на смертном одре – это означало очевидное и вопиющее нарушение законов и обычаев сынов Солнца.

В Куско и Кито по-разному восприняли и по-разному толковали завещание Уайна Капака. В имперской столице сделали вид, что ничего особенного не случилось, и Инка Уаскар, воцарившийся на престоле, вроде бы с пониманием отнесся к назначению своего брата-бастарда правителем Кито, по традиции поставив его “вторым человеком”, естественно, после себя самого.

В Кито ждали официального признания суверенитета своего царства, но еще больше реакции, которая должна была последовать на столь необычное решение самого блистательного и самого могущественного (естественно, при жизни) из всех когда-либо правивших в Тауантин-суйю сапа инков. Ждали и… не теряли времени даром.

Следует заметить: нет никаких доказательств, что Атауальпа сразу же после кончины своего августейшего родителя решил завладеть престолом Тауантинсуйю. Инка-бастард скорее всего и не помышлял о подобной дерзости. Перед ним стояла куда более скромная цель: закрепить за собою Кито.

На стороне Инки Уаскара были закон, обычаи, традиции и почти весь клан чистокровных инков-правителей.

На стороне бастарда Атауальпы, кроме завещания, находилось нечто куда более реальное – в его лагере стояли отборные, лучшие во всем царстве войска во главе со всеми самыми знаменитыми военачальниками. Они пришли в Кито вместе с Уайна Капаком и после его смерти застряли именно там.

Возможно, Инка Уаскар не спешил отозвать эти войска, поскольку знал об их преданности Уайна Капаку и своим боевым командирам, среди которых далеко не последнее место занимал Атауальпа. Возможно, для решительного разговора со своим братом-бастардом по поводу завещания их умершего отца Инка Уаскар собирал гвардию сынов Солнца, полагая, что она может усилить его аргументы при личной встрече со своим подданным, каковым он считал Атауальпу.

Как пишет Инка Гарсиласо, Атауальпа официально признавал свою зависимость от Куско, хотя то была лишь хитрость со стороны бастарда. Он приказал людям своего царства готовиться к поминанию Уайна Капака и заодно совершить в Куско поклонение, которое следовало оказать Уаскару как новому сапа инке. “Для одного и для другого нужно было взять с собой все наряды, украшения и праздничные костюмы, которые они имели, потому что он желал, чтобы праздник был наиторжественнейшим. С другой стороны, – поясняет Инка Гарсиласо, – он тайно приказал своим капитанам, чтобы каждый из них в своей округе отобрал бы наиболее пригодных для войны людей и приказал бы им тайно взять с собой оружие, потому что они были нужны ему не для поминания, а для сражений”.

Главными “церемониймейстерами” на торжественном поминании Атауальпа назначил самых знаменитых полководцев Тауантинсуйю: Чильку-чима и Кис-Кис. По их именам трудно определить, принадлежали ли они к клану сынов Солнца, но они были родом из Куско. Известно, что оба прославились при Инке Уайна Капаке. Их любовь к Атауальпе могла быть вполне искренней. Столь же искренне инка-бастард закреплял их любовь к себе щедрыми дарами и другими свидетельствами своего расположения, чему научился у отца.

Можно не сомневаться, что и Инка Уаскар не менее решительно готовился не столько к торжественному поминанию отца, сколько к встрече с братом-бастардом. Он не был бы сыном Солнца, если бы не обезвредил брата, скорее всего отправив его к праотцам. Утверждения же хронистов Инки Гарсиласо, Хосефа де Акосты и других испанских историков, что Инка Уаскар полностью доверял своему родичу из Кито и с любовью и нетерпением ожидал с ним встречи, выглядят наивными, если не больше.

В Куско просто не должны были поверить в подлинность завещания Уайна Капака, если речь шла о разделе царства. Это очевидно даже нам, а хранителям обычаев и законов Тауантинсуйю любой намек на подобную рекомендацию со стороны усопшего правителя должен был показаться страшнейшим кощунством и чудовищным святотатством. Такого не мог совершить ни один сын Солнца, не говоря уже о Единственном. Ибо это означало отказ от святая святых, от главной и единственной цели, ради которой сыны Солнца спустились на Землю, Стоило ли Солнцу затевать всю эту нелегкую затею, если его божественные детки начнут раздавать по своей прихоти с таким трудом “цивилизованных” людей и приспособленные именно для этой цели земли?!

Повторяем: такая идея не могла прийти в голову ни одному сыну Солнца и тем более самому выдающемуся из них. Только так могли рассуждать и думать в Куско, получив сообщение о завещании Уайна Капака.

Ситуация с завещанием выглядит странной еще и потому, что после смерти Уайна Капака инкские специалисты по составлению и редактированию капаккуны должны были “прочесть” в присутствии официального преемника (а не сына бастарда) полный и нелицеприятный отчет о его, Уайна Капака, деяниях на посту сапа инки. Именно Уаскар должен был решать, что следует сохранить, а что предать забвению из длинного перечня мероприятий его отца и предшественника. Все это знал Уайна Канак.

Не мог он забыть и крайне неприятную возможность выпасть из главного документа Тауантинсуйю, что уже случалось ранее с нарушителями священных законов Солнца.

Вот почему, если бы Уайна Капак задумал нарушить даже самый пустячный закон сынов Солнца, он должен был сделать это еще при жизни, чтобы своей ничем не ограниченной властью и своим непререкаемым авторитетом (первое было надежнее) осуществить задуманное, естественно придав новому закону вид божественного откровения, то есть рекомендации сверху, прямо от Солнца. Только так Уайна Капак мог попытаться изменить положение своего любимого сына, но он не сделал этого. Почему?

Можно предположить, что просто не успел придумать необходимый предлог для соответствующей реформы. Можно, но подобная медлительность и даже нерешительность не вяжется с образом этого всемогущего правителя. Гораздо реальнее кажется предположение, что он не счел возможным посягнуть на главную заповедь своего Отца-Солнца: на территориальную целостность царства. Будучи от природы мудрым человеком, повторяем, так утверждают все хронисты, Уайна Капак без труда мог представить, к каким последствиям для Тауантинсуйю приведет подобная акция с его стороны.

И все же нельзя исключить, что умирающий инка что-то сказал или даже приказал относительно Атауальпы. В этом случае, как нетрудно понять, все зависело не от дикции умирающего, а от того, кто его слушал и что услышал. В одном можно не сомневаться: Инка Уаскар получил самую достоверную информацию о последних словах своего отца.

Инка Уаскар и Атауальпа не просто выжидали, а активно готовились к предстоящей встрече, которая и должна была ответить на все вопросы, связанные со смертью Уайна Капака. Получив приглашение прибыть на поминки своего отца, Атауальпа понял, чем может закончиться его визит в Куско. Он принял приглашение (не принять его он просто не мог), но вместо поминальщиков направил в столицу Тауантинсуйю свои войска. Сам Атауальпа в Куско не пошел, он выжидал.

Возможно, что Инка Уаскар все еще не принял окончательного решения относительно Атауальпы, рассчитывая при личной встрече вынести свой высочайший приговор его дальнейшей судьбе. Ему нечего было опасаться за свою персону, ибо встреча состоится в Куско. Скорее всего он даже радовался, что сумел так ловко заманить в ловушку своего слишком знаменитого и потому опасного брата…

Мы попытались восстановить на основе известных фактов сложившуюся в Тауантинсуйю расстановку сил после смерти Инки Уайна Капака. Теперь попытаемся с позиций нашего дня оценить эту ситуацию. Инка Уайна Капак умер естественной смертью в достаточно пожилом возрасте. (Многие хронисты полагают, что он умер от оспы, которую европейцы завезли в Новый Свет.) Сразу же после его смерти на престол Тауантинсуйю был возведен законный наследник – старший сын от второй официальной жены Инка Уаскар (первая оказалась бесплодной, и Уайна Капаку пришлось на всякий случай взять сразу еще двух жен). Тело покойного было доставлено в Куско и там набальзамировано. Инка Гар-силасо видел в Куско мумии нескольких сапа инков, в том числе и Уайна Капака. “Я вспоминаю, – рассказывает он, – что трогал палец на руке Уайна Капака; казалось, что это деревянная статуя, настолько он был твердым и крепким”.

Настоящее свидетельство – очень важная деталь, говорящая о том, что сыны Солнца похоронили Уайна Капака именно как сапа инку. А это значит, что завещание, противоречившее главным законам царства, либо не было принято всерьез, либо действительно отсутствовало.

Таковы факты, как они нам представляются сегодня.

Но реальностью было и продвижение войск Атауальпы к столичному Куско. Особо остро его ощутили тогда, когда многотысячные боевые отряды “поминальщиков” под предводительством Чильку-чима и Кис-Кис подошли к последнему и самому надежному редуту, созданному самой природой для защиты земель индейцев кечуа, – многоводной бурной реке Апу-римак. Полководцы Атауальпы даже не поверили своим глазам: знаменитый висячий мост, одним своим видом внушавший почтение и страх, не был поврежден. Заподозрив ловушку, полководцы выслали разведку, но она подтвердила невероятное: путь на Куско был свободен.

Подобный просчет инков можно объяснить только абсолютной уверенностью Инки Уаскара в подавляющем превосходстве своих сил. Он подтверждает: Уаскар все еще не принял окончательного решения относительно своего брата-бастарда.

Атауальпы не было в рядах “поминальщиков”. В этом также нетрудно усмотреть, что и он окончательно не утвердил свою программу действий. Неизвестно, кто принял решение перейти Апуримак – этот перуанский рубикон, но войско из Кито, сбросив наряды поминальщиков, двинулось в глубь кечуанских земель.

Только теперь можно с уверенностью сказать, что главной целью Атауальпы стал захват трона Тауантинсуйю, а возглавленное им движение обрело новую окраску, приняв абсолютно нормальный и закономерный вид… для созданного сынами Солнца общества.

На чем основывается это утверждение? На том очевидном факте, что переход войск Атауальпы через реку Апуримак означал очередную в истории Тауантинсуйю попытку завладеть царской “короной” – налобной повязкой с перьями священной птицы корикэнкэ. Весь ход дальнейших событий подтверждает сказанное.

И все же нельзя не отметить то необычное, что привнесло в историю царства сынов Солнца предпринятое Атауальпой “движение”: его начало, бесспорно, имело ярко выраженную национальную окраску. Вот почему к мосту через реку Апуримак подошли войска первого в истории Тауантинсуйю повстанца Атауальпы. Но через мост уже перешли силы бунтовщика инки-бастарда из Кито.

Глава IX. Когда уже никто не мог противостоять

Королевский совет. Рисунок из хроники Гуамана Помы

Как мы уже говорили, к концу правления Уайна Капака инки имели все основания полагать, что в мире нет силы, способной оказать им сопротивление. Но именно в этот период их истории экспансия Куско практически остановилась, поскольку выяснилось, что сынам Солнца некого покорять.

На западе Тихий океан стал преградой на пути экспансии инков. Правда, еще при Топе Инке Юпанки была организована экспедиция в глубь Тихого океана, но ее результаты не прослеживаются в истории Куско. В самом деле, трудно назвать важной экспедицию, если 20 тысяч воинов, привозят в качестве главного трофея конские челюсть и шкуру, а также кресло из латуни, которые, кстати, никто из испанцев так и не увидел.

На севере племена диких индейцев так и не поддались миссионерской деятельности сынов Солнца, их приручение оказалось не под силу инкам.

На востоке экспансию инков сдерживала сплошная и трудноодолимая стена гигантских Анд. К тому же на востоке не было цивилизаций, достойных стать подданными Тауантинсуйю. Правда, на северо-востоке Южной Америки к тому времени уже сложились крупные государственные образования индейцев чибча-муисков (территория современной Колумбии), но сыны Солнца, судя по всему, не располагали о них информацией.

На юге инков остановили арауканы. Своей всепобеждающей любовью к свободе этот народ вызывает чувство неподдельного восхищения. Не только инки, но и испанцы не смогли сломить его сопротивление.

Что же касается самого царства, то в нем царили тишина и порядок, так поразившие испанцев. “Империя инков, когда умер Гуайна Капак, – пишет Сьеса де Леон, – оказалась такой замиренной, что на столь огромной земле не нашлось бы человека, который отважился бы поднять голову, чтобы не подчиниться властям…”

Между прочим, тот же хронист дает весьма любопытное описание конкретного “метода” миссионерской политики инков: “И много раз говорил Гуайна Капак, что для того, чтобы крепко держать в покорности людей этих королевств, следовало, когда им нечего было делать и нечему было их обучать, заставлять их перетаскивать гору с одного места на другое; и он даже приказал доставить из Куско камни и плиты для сооружений в Кито, которые и сегодня находятся там, куда их уложили”.

Очевидно, что подобные “развлечения” возможны лишь при наличии достаточно крупного избыточного продукта сельскохозяйственного производства, то есть тех самых двух третей урожая, которые сыны Солнца – будем называть вещи своими именами – отбирали у многомиллионной армии простых пурехов.

До сих пор мы пытались увидеть действительность Тауантинсуйю если не глазами самих инков, то испанцев-хронистов. Теперь настало время взглянуть на созданное инками общество, вооружившись современными знаниями, с позиции общих для человечества законов, которые определяют ход развития мировой истории.

Начнем с главного вопроса, ответить на который столь же трудно, сколь необходимо: к какой социально-экономической формации принадлежало инкское общество или каков был уровень социально-экономического развития, достигнутый индейцами кечуа в период господства инков из Куско?

Сразу же укажем, что по данному вопросу нет единства мнений ни в мировой науке, ни среди советских ученых. Мы выскажем здесь лишь свою точку зрения и попытаемся ее обосновать, не претендуя, однако, на окончательное решение вопроса.

Созданное инками общество было классовым, и не просто классовым, а антагонистическим. Оно четко делилось на две социально и экономически изолированные группы населения, одна из которых, эксплуататорская, исходя из специфических условий Тауантинсуйю, определяется нами как “неналогоплательщики”, а другая, эксплуатируемая, как “налогоплательщики”. Вторая группа населения составляла подавляющую массу подданных инков-правителей.

Естественно, что в таком гигантском государстве, как Тауантинсуйю, разделение на классы не могло носить абсолютно изолированного характера. К тому же само инкское общество находилось в процессе формирования. Это делает картину социального расслоения страны не во всем ясной.

Мы знаем, что господствующий класс не был однородным. И хотя в нем четко обозначились две главные прослойки, его структура была сложной и неустойчивой, особенно за счет акльей и бастардов, “прорывавшихся” в ряды знати.

В Тауантинсуйю была многочисленная группа населения, определявшаяся властями как “инки по привилегии”. Однако нас не должно вводить в заблуждение ее название; принадлежность этой группы населения к основной массе эксплуатируемого народа не может вызывать сомнений. За свое “право” называться “инками” они расплачивались трудом: обеспечивали рабочей силой не только все службы инкского двора, но и активно участвовали в освоении новых земель в качестве митимаев, занимались приручением новых вассалов, заполняли вместе с уже “цивилизованными” индейцами районы страны, жители которых переселялись властями в безопасные провинции Тауантинсуйю, служили в армии на наиболее ответственных участках, требовавших постоянного присутствия воинов: в главных крепостях и в столичном гарнизоне, у наиболее важных храмов и так далее.

Значительное количество пурехов находилось на постоянной военной службе, большинство же призывалось на относительно короткие сроки, связанные с конкретными кампаниями сынов Солнца. Таким образом, только незначительная часть профессионального воинства, главным образом сами инки и их родичи-бастарды, может быть отнесена к категории “неналогоплательщиков” по своему общественному положению.

Здесь настало время вернуться к вопросу об общине в Тауантинсуйю. По существу, клан правителей из Куско также был общиной, только царствующей. Внутри его действовали свои особые порядки, но и в них нетрудно усмотреть характерные для общины принципы и правила, включая “общинную демократию”. Если исключить сапа инку, положение всех остальных членов клана выглядит достаточно одинаковым и в этом смысле равноправным. Естественно, что наиболее ответственные посты сапа инка доверял самым близким родственникам, но это характерно не только для сынов Солнца. Однако внутри клана формальных ограничений не было, и каждый из сынов Солнца мог рассчитывать на любую должность в административно-бюрократическом аппарате царства, исключая “пост” сапа инки.

Но удивляет и другое: начиная со времени правления Пачакутека, первого исторического правителя Тауантинсуйю, до нас дошло немыслимо малое количество “скандальных историй”, связанных с кланом инков, на которые так падки историки всех времен и народов. Их действительно так мало – только две! – что невольно возникает мысль о суровой и жесткой самодисциплине, привитой Пачакутеком своим родственникам по клану.

Все это, как и “общинная демократия” внутри клана инков, может быть если не объяснено, то хотя бы понятно на фоне неизжитых, пусть слабых, но реальных отголосков родо-племенных отношений, верным и стойким хранителем которых выступала община – айлью. В клане правителей империи с ними пока еще уживалась ничем не ограниченная деспотия Единственного и самого клана за пределами его границ, но новые социальные отношения, складывавшиеся в инкском обществе, успешно помогали сынам Солнца преодолевать эту свою отсталость. В последние годы правления Уайна Капака инки практически изжили ее.

Итак, можно утверждать, что в центре всей экономической, политической и культурной жизни инкского государства стояла индейская община. Можно спорить, была ли она территориальной или все еще оставалась под доминирующим влиянием родо-племенных отношений (мы придерживаемся второй точки зрения), но нельзя отрицать, что именно община была главным, базовым звеном созданного инками общества и одновременно – здесь мы высказываем свою точку зрения – главным и основным орудием эксплуатации трудящегося населения царства сынов Солнца.

Инки делали все, чтобы подчинить своей власти непосредственно общины, а не объединения, то есть индейские царства и провинции, включенные в Тауантинсуйю. Более того, последние систематически разрушались инками (например, с помощью того же митмака), в то время как община постоянно укреплялась, и укреплялась самой властью. Мы знаем, что инки даже сами создавали “местную” общину.

Инки стремились унифицировать всю систему управления государством, но для этого было необходимо прежде всего унифицировать базовую единицу царства. Введение арифметической системы деления населения страны было важным шагом на этом сложном, но, как казалось сынам Солнца, достаточно надежном пути становления их государства как конфедерации всех айлью, руководящихся непосредственно из центра, то есть кланом инков. Такая система управления была невероятно сложной, однако действовала практически безотказно. За бесперебойность работы административно-бюрократического аппарата страны отвечал каждый его винтик, и отвечал своей головой.

Хронист Инка Гарсиласо рассказал, что однажды камайок селения распорядился обработать земли кураки, которому он доводился родичем, вне установленной законом очередности. Пурехи выполнили его приказ. Однако инки узнали об этом и учинили суд. Камайок был признан виновным и повешен на участке земли, принадлежавшей кураке, чтобы и тот почувствовал тяжесть совершенной несправедливости и свою причастность к ней. Камайоки и кураки опутывали подданных сынов Солнца вполне зримой и реально ощутимой цепью, с помощью которой каждый житель Тауантинсуйю оказывался навечно прикован к точно отведенному ему месту в царстве. В условиях такого поголовного контроля и полной взаимной ответственности, когда начальник отвечал за подчиненного, а подчиненный, в свою очередь, был обязан следить и доносить на начальника, откуда было взяться бродяжничеству, воровству, нерадивому отношению к труду и другому злу?

Но сыны Солнца боролись со злом не только с помощью строжайшего контроля и еще более строгих наказаний. Власть регулировала обеспечение подданных всем жизненно необходимым в питании, одежде и жилье. Вот почему у пуреха не было сколько-нибудь уважительных поводов для прогулок вне своего постоянного места жительства.

Каждое селение имело помимо избранных и природных начальников нескольких кипукамайоков, которые вели скрупулезный обсчет буквально всего, что поддается цифровому контролю. Кроме них, постоянно действовала целая система инспекторов, без предупреждения появлявшихся в любой час и в любом месте. Трудно представить себе более очевидное доказательство бесправия подданных сынов Солнца.

Какие же выводы можно сделать из того, что мы знаем об общине-айлью и о царстве сынов Солнца?

Очень важные, если мы обратимся к выдающейся работе Фридриха Энгельса “Происхождение семьи, частной собственности и государства”. Оказывается, очень многие признаки-характеристики, называемые Энгельсом в качестве типичных черт раннеклассового антагонистического общества, мы без труда находим в обществе, созданном инками из Куско. Так, наличие окончательной победы моногамной семьи – а именно такая семья образовывала двор пуреха – означает наступление эпохи цивилизации, которой соответствует моногамия. Однако это пока только признак появления классового рабовладельческого общества, а разрушают родовой строй два крупных разделения общественного труда: выделение пастушеских племен (эквивалентом этого явления в условиях Америки Энгельс называет орошение возделываемых земель и постройки из адобов) и отделение ремесла от земледелия.

Оба эти разрушителя родового строя в полную силу действовали и в Тауантинсуйю: и строительство оросительных систем (вспомним каналы длиной в десятки километров), и использование адобов – необожженного кирпича (особенно в районах Тихоокеанского побережья), и выделение целых селений – общин ремесленников – было реальностью царства сынов Солнца.

Энгельс пишет, что родовой строй “был взорван разделением труда и его последствием – расколом общества на классы. Он был заменен государством”. Здесь же даны главные признаки-характеристики, которые отличают государство от родового строя: территориальное деление, наличие публичной власти, взимание налогов, которые “были совершенно не известны родовому обществу”, и, наконец, появление органов, стоящих над обществом.

Следуя тому же порядку изложения, напомним, что царство инков было разделено на четыре территории – суйю, а также на более мелкие административные единицы. Публичную власть в Тауантинсуйю представляли не только инки, но и кураки и камайоки. Налогами или податью инки обложили все население страны. Не только сам клан правителей, но и целая система контролеров, судей и судебных исполнителей стояла над обществом в царстве сынов Солнца.

Родовые связи, указывает Энгельс, разрываются путем разделения членов общества на привилегированных и непривилегированных. В Тауантинсуйю это выразилось в выделении из общей массы подданных (“налогоплательщиков”) господствующего класса в виде “неналогоплательщиков”.

Появление классов как результат раскола общества делает государство необходимостью. Инки решили эту проблему еще до создания своего гигантского царства, а типичное для Тауантинсуйю господство над покоренными царствами и народами несовместимо с родовым строем. Таков неизбежный вывод, если следовать за одним из главных положений выдающегося труда Энгельса.

Казалось бы, всего этого достаточно, чтобы отнести созданное инками общественное устройство к раннеклассовому рабовладельческому обществу. Все было бы именно так, если бы не два обстоятельства, которые не укладываются в классическую схему рабовладельческой социально-экономической формации.

Во-первых, в Тауантинсуйю не было “товара товаров”, то есть денег. И, во-вторых, там не было рабов, без существования которых вряд ли можно говорить о рабовладельческом характере этого общества.

Первое обстоятельство имеет вполне убедительное объяснение. Как известно, первым товаром и первыми деньгами практически повсеместно становится домашний скот, но во владениях сынов Солнца не оказалось таких животных, которые стали бы домашним скотом (видимо, на эту особенность обратил внимание Энгельс, предложив своеобразный эквивалент пастушеских племен, как об этом было сказано выше). Там не было ни лошадей, ни крупного, ни мелкого рогатого скота, ни свиней. Отсутствие домашнего скота затруднило или замедлило процесс первоначального накопления, а следовательно, и возникновение “естественной” частной собственности.

Правда, некоторые исследователи пытаются увидеть в листьях коки, в перце и иных наиболее высоко ценившихся в Тауантинсуйю сельскохозяйственных продуктах специфические для инков “деньги”. Однако с такой постановкой вопроса трудно согласиться. Можно допустить, что дальнейшее развитие экономических и общественных отношений вынудило бы инков найти некий “товар товаров”, но к моменту прихода испанцев этого не произошло.

Почти полиое отсутствие интереса к драгоценным металлам основной массы населения, так поразившее испанцев, убедительно засвидетельствовало, что и золото и серебро также не стали всеобщим эквивалентом обмена в Тауантинсуйю.

Таким образом, можно утверждать, что объективные условия, в том числе природного характера (отсутствие животных, которые могли бы стать домашним скотом), затормозили этот исторически неизбежный процесс.

Что же касается второго из указанных нами обстоятельств, то в Тауантинсуйю были рабы; их называли, как уже говорилось, янаконами. Но число янаконов было настолько мало, что нет никаких оснований говорить об их влиянии на характер производственных отношений в царстве сынов Солнца. Судите сами: что могут изменить три или пять тысяч янаконов в государстве с населением в несколько миллионов человек?

Вместе с тем именно наличие янаконов служит неопровержимым доказательством того, что институт рабства как таковой был известен инкам и, следовательно, само рабовладение не может быть исключено из общественных и экономических отношений инкского общества как некий чуждый ему по духу или природе элемент.

Но рабовладельческого общества без рабов не бывает – таков, казалось бы, логически безупречный вывод. Однако не будем спешить, ибо в случае с Тауантинсуйю этот бесспорный вывод оспаривает сама социально-экономическая действительность.

Да, в Тауантинсуйю не было рабства в классическом понимании этого общественного явления. Уточним, не было индивидуального рабства, которое лежало бы в основе производственных отношений Тауантинсуйю. Вместо него в роли “коллективного раба” оказалась община, та самая община, которая составляла основу всей экономической и политической жизни гигантского государства икков.

Как нам представляется, при инках община отнюдь не выступала “вместо” индивидуального раба. Скорее наоборот, в Тауантинсуйю можно было наблюдать процесс высвобождения пуреха-общинника из общины – “коллективного раба” и его превращение в раба индивидуального, классического, первыми “ласточками” этого и были янаконы.

Более того, если взять инкскую модель развития раннеклассового общества, то становится очевидным, что коллективное рабство общины не заменяло, а предшествовало индивидуальному рабству того же общинника. В самом деле, откуда, кроме как из общины, было появиться в раннеклассовом обществе рабу? Именно общинник, вырванный тем или иным образом из общины, становится рабом.

Однако этот исторически неизбежный процесс в условиях Тауантинсуйю все еще не принял всеобъемлющего характера. В его развитие, насколько мы можем судить, вмешался субъективный фактор, а именно общинная политика клана правителей. Ведь инки, как правило, не разрушали даже завоеванную ими вражескую общину, которая в иных условиях становится главным поставщиком пленников-рабов. Как и чем это было вызвано, можно лишь догадываться (естественно, опираясь на общие законы развития человеческого общества), но сам факт сохранения чужой общины и в известной степени ее укрепления не вызывает сомнений. Можно утверждать, что в дальнейшем такая общинная политика потерпела бы крах, но в тот конкретный период истории именно она составляла суть всей экономической и политической деятельности инков.

Вот почему община-айлью не просто могла, но и должна была стать главным орудием эксплуатации основных масс населения Тауантинсуйю. Так оно и было. Поражает абсолютное бесправие именно общины, а не общинника. Оно столь же велико, сколь неограниченна была власть клана инков из Куско.

Разрушение традиционных связей айлью и ее прямое подчинение клану правителей делало ее беспомощной, беззащитной перед верховной властью. Одним из наиболее эффективных и могучих средств осуществления такой политики стало насильственное переселение отдельных общин, а иногда и целых народов.

Инки проводили активную общинную политику. Их стремление обособить, изолировать и подчинить непосредственно себе каждое айлью вполне естественно уживалось с защитой общины от возможного распада. Создается впечатление, что сыны Солнца испытывали к общине особое доверие. Они сами относительно недавно отошли от младенческой поры своего общественного развития и только с приходом в долину Куско получили возможность приступить к созданию раннеклассового общества.

Однако их соседи, вскоре ставшие подданными сынов Солнца, например царство Чиму, уже давно прошли этот этап и накопили значительный опыт классовых антагонистических отношений. Инки не могли этого не заметить и не заинтересоваться им. А мы знаем, что сыны Солнца не были разрушителями, они скорее заимствовали все то, что могло укрепить их власть. Вот почему (предупреждаем, что это всего лишь грубо начерченная схема, требующая множества уточнений и детальной разработки) в Тауантинсуйю как бы столкнулись, слились вместе старые общинные порядки, сохранившиеся от более раннего исторического периода, и новые (во всяком случае, для самих инков) раннеклассовые антагонистические отношения, проверенные и отработанные другими царствами этого региона.

Называть индейскую общину при инках коллективным рабом нам дает право ее полнейшее, абсолютное бесправие, не увидеть которое просто невозможно. Мы знаем также, как у инков решался вопрос владения пахотной землей, – сами сыны Солнца устанавливали и определяли наделы-марки, которыми “владела” община или селение. Границы между царствами и провинциями после их захвата инками также устанавливались правителями из Куско.

Тот факт, что нарушение установленных инками границ каралось самым суровым образом, вроде бы свидетельствует в пользу того, что земля, выделенная общине или царству, становилась их собственностью. Но мы уже говорили, что это было не так. Добавим, что институт митмака в еще большей степени, чем при азиатских формах собственности, укреплял за “объединяющим началом” (по Марксу) право собственности на землю. Более того, митмак фактически абсолютизировал это право Куско, в результате чего айлью было лишено возможности выступать даже в качестве “наследного владельца” землей, хотя “в условиях восточного деспотизма и кажущегося там юридического отсутствия собственности, – писал Карл Маркс, – фактически в качестве его основы существует эта племенная или общинная собственность…”.

Вот почему в созданном инками обществе мы наблюдаем противоположное явление: клан инков как “объединяющее начало” Тауантинсуйю с помощью митмака лишал общину даже иллюзии собственности на землю, поскольку Куско в любой момент по своему усмотрению мог переселить айлью в угодный для инков район царства. Пользование общины выделенной ей землей имело еще одну особенность, на которую нельзя не обратить внимания. Мы имеем в виду ежегодный передел наделов общинников, формально он был связан с необходимостью изменять размеры семейных топу, поскольку менялся численный состав пурехского двора. Однако нам представляется, что передел топу имел и иное и не менее важное значение. Попытаемся объяснить его смысл.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Оседлость населения и земледелие – явления, взаимно обусловливающие друг друга. Возможность обрабатывать из поколения в поколение один и тот же участок пахотной земли неизбежно порождает ощущение права собственности на него. Ежегодное перераспределение топу как раз и было направлено против подобных “частнособственнических” настроений. Оно создавало у общинника ощущение своей полнейшей зависимости от общины и от верховной власти, которая и являлась настоящим владельцем единственного источника существования пуреха – земли. Таким образом, в условиях Тауантинсуйю не было даже той юридически не оформленной, хотя и традиционно сложившейся общинной собственности на землю, которая имелась, как указывает Карл Маркс, в условиях восточного деспотизма.

Лишив общину права собственности на землю, правители Тауантинсуйю предпринимали все, в том числе и самые дорогостоящие, меры, чтобы община располагала необходимым количеством земли, пригодной для возделывания сельскохозяйственных культур. Напомним, что почти повсеместно в Тауантинсуйю строились насыпные террасы, проводились оросительные каналы, широко использовалось удобрение птичьим пометом, для чего была организована охрана знаменитых птичьих островов в Тихом океане, а само гуано распределялось под строжайшим контролем властей. Существовали специальные семенные фонды, и в случае неурожая или иных природных катастроф делалось все возможное, чтобы от голода не погиб ни один общинник-пурех и члены его семьи.

В царстве сынов Солнца никто не имел права умереть от голода. Но когда при захвате чужих царств и земель погибали тысячи бывших пурехов или когда “усталый” или “плачущий кровью камень” превращал в кровавое месиво тысячи пурехов, “персональная ответственность” за их гибель не возникала, ибо то были деяния во славу Бога-Солнца и его сынов – инков.

И гигантская трудовая и военная машина сынов Солнца ни на минуту не останавливалась, не задерживала своего движения вперед, чтобы мир и тишина царили над Тауантинсуйю, чтобы солнечная благодать приходила к простым людям земли.

Но чем было и что означало это “вперед”, в направлении которого двигалось созданное инками общество?

Чтобы разобраться в этом вопросе, нам придется вернуться к рассказу о бастарде Атауальпе, который был прерван в тот момент, когда “поминальщики” из Кито двинулись по мосту через бурные воды реки Апуримак.

Дальше события развивались примерно так.

Под штандартами Атауальпы шли на Куско не только выдающиеся полководцы Тауантинсуйю, но и закаленные в боях воины Уайна Капака. Сами инки, как мы уже говорили, были отменными воинами. Но основная масса индейцев кечуа, во всяком случае, наиболее близкая к инкам в этническом отношении и потому особо обласканная и приближенная ко двору сапа инки, умела куда лучше владеть метелками, подносами и иными орудиями, без которых не обойтись при обслуживании царского двора, нежели пиками, дротиками, маканами и другим оружием. Они так гордились своею близостью к священной особе правителя, что все силы отдавали совершенствованию своего мастерства услужения сынам Солнца. К тому же из их рядов постоянно уходили в митимаи целые общины. Нетрудно предположить, что переселялись не лучшие метельщики или дровосеки, а совсем другие “специалисты”, без которых двор инки мог обойтись вполне безболезненно. Но теперь именно им, метельщикам и дровосекам, предстояло взять в руки оружие.

Сказочная роскошь всегда порождает изнеженность духа и тела. Доступность всего земного не укрепляет духовные силы, а отсутствие морали, этой сдерживающей основы, способной внушать человеку принципы, стоящие выше эгоистических и сиюминутных интересов, нельзя компенсировать любой, самой изощренной натренированностью тела. Можно научиться не бояться свиста мелькающей перед лицом боевой маканы, но бой не праздник Вараку. Те, кто понимал и испытал на себе эту очевидную разницу, оказались не среди защитников Уаскара, а в рядах войск Атауальпы. Они-то и решили исход битвы в пользу инки-бастарда.

После разгрома своих войск Уаскар пытался спастись бегством, но он оказался плохим бегуном. “Он убегал почти с тысячей воинов, собравшихся вокруг него, и все они умерли у него на глазах – одних убили враги, другие убили сами себя, видя своего короля в плену”, – трогательно описал Инка Гарсиласо сцену пленения Инки Уаскара воинами Атауальпы.

Так произошло великое святотатство, беспрецедентное в истории сынов Солнца кощунство.

После разгрома войск Куско и пленения Уаскара по приказу Атауальпы начинается повсеместное и поголовное уничтожение сынов и дочерей Солнца. Конечно, при желании подобные действия можно попытаться объяснить местью инкам – оккупантам и угнетателям, но хронисты, да и сами события дают иную оценку этому безумству жестокости и насилия.

Далее. Как можно понять из хроник, Атауальпа даже не пытался поднять на борьбу против инков другие царства и народы, как и Кито, насильственно включенные в Тауантинсуйю. Наоборот, он жестоко наказывал даже тех из них, кто пытался искать его расположения.

Его нежелание заполучить среди других народов союзников в борьбе против Куско красноречиво говорит в пользу того, что инка-бастард стремился сохранить целостность всего царства, которое теперь он сам представлял. Вот почему предпринятые им карательные экспедиции, причиной которых были какие-то-старые обиды и счеты, не просто напоминают, а являются акциями верховной власти по подавлению непокорных подданных. И это происходит в тот момент, когда был жив еще законный правитель Тауантинсуйю и, следовательно, никто не отменял зависимость подданных царства от Куско.

Нельзя не учитывать и то, что испанцы формально казнили Атауальпу, как узурпатора власти, как лицо, незаконно захватившее престол царства и умертвившее правителя Тауантинсуйю Инку Уаскара. Во всяком случае, они именно так “объясняли” расправу над Атауальпой, и именно так она была воспринята инками и их сторонниками (правда, только на первых порах).

Все так и было (только причина казни Атауальпы была иной: инку-бастарда испанцы казнили, чтобы обезглавить царство и прибрать к рукам главный рычаг управления страной – трон правителя). Ибо если первоначально, как мы уже не раз говорили, Атауальпа хотел освободить царство Кито от господства инков, то после разгрома войск Уаскара его целью стал трон всего Тауантинсуйю, против распада которого он принял самые энергичные и жестокие меры.

Только этим можно объяснить и систематическое истребление членов клана инков, и таких же, как Атауальпа, бастардов: лишь физическое устранение всех сынов Солнца открывало ему, бастарду, законный путь к трону Тауантинсуйю.

Приступив к выполнению этой задачи, Атауальпа сам недвусмысленно показал, что, во-первых, он не ставит больше никаких локальных задач, связанных с освобождением царства Кито, и, во-вторых, не намерен менять порядки, установленные в Тауантинсуйю сынами Солнца.

С педантичной деловитостью, воспринятой от инков, которые приучали не только вассалов, но и членов своего клана именно так выполнять порученную им работу, Атауальпа осуществлял план своего восхождения на престол.

Сколько инков и бастардов было уничтожено по его приказу, сейчас трудно подсчитать. В любом случае речь идет о десятках и даже сотнях тысяч человек, если считать не только воинов-мужчин, но и женщин, детей, стариков и даже младенцев во чреве матерей.

Рисунки из хроники Гуамана Помы

Атауальпа создал для своих родичей настоящие концентрационные лагеря. Вот как описывает один из таких лагерей Инка Гарсиласо, записавший этот рассказ со слов очевидцев – своей матери-пальи и ее брата-инки: “Жен, сестер, теток, племянниц, двоюродных сестер и мачех Атавальпы вешали на деревьях и на очень высоких виселицах, которые были сооружены там; одних подвешивали за волосы, других пропуская веревку под мышками, а других – отвратительными способами, которые мы умолчим ради приличия; им давали их детишек, которых они держали в руках; они держали их, пока могли, а когда они падали из их рук, их добивали дубинками; других подвешивали за одну руку, других – за обе руки, других – за пояс, чтобы пытка длилась бы долго и они как можно медленнее умирали… Мальчиков и девочек они убивали постепенно – по стольку-то каждую четверть месяца, совершая над ними великие жестокости…”

Была перебита и значительная часть инков по привилегии, правда, как можно понять у тех же хронистов, уничтожались в основном мужчины. Последнее обстоятельство имеет немаловажное значение, ибо оно прямо указывает на то, что в случае с инками из клана правителей, когда убивали и мужчин и женщин, действия Атауальпы нельзя рассматривать только как личную месть.

Об этом же свидетельствует расправа Атауальпы над индейцами каньяри, которые были соседями царства Кито, и инка-бастард, видимо, имел с ними “личные счеты”. Их послы встретили воинов Атауальпы своими традиционными “хлебом и солью” – зелеными ветвями и листьями пальм. В ответ на предложение мира Атауальпа приказал уничтожить всех мужчин каньяри, включая мальчиков и стариков. Их главное селение Тумибамба было полностью разрушено и сожжено. По сведениям королевского казначея Агустина де Сарате, было убито 60 тысяч каньяри, а хронист Сьеса де Леон, сочинения которого отличаются скрупулезной точностью и сегодня служат великолепными этнографическими источниками (просто учебниками по этнографии той поры), указал, что в провинции каньяри женское население превышало его мужскую часть в пятнадцать раз!

И здесь, как мы видим, уничтожались только мужчины, что также отличает эту расправу от политики полного искоренения всех сынов и дочерей Солнца.

Однако в примере с каньяри имеется еще одна очень важная деталь. Во время восстания индейцев, возглавленного Манко Инкой, индейцы каньяри оказались в числе наиболее преданных союзников испанцев. Читатель должен также помнить случай с вождем каньяри во время празднования в Куско “Святого таинства”. Это дает основание утверждать, что каньяри не испытывали к инкам любви и могли стать союзником Атауальпы в его борьбе против тирании Куско. Они даже засвидетельствовали это подношением ветвей и листьев пальмы. Но Атауальпа не пожелал сделать каньяри своими союзниками.

Все это, повторяем, подтверждает мысль о том, что бастард из Кито принял решение занять престол Тауантинсуйю, физически устранив всех более законных, нежели он сам, наследников налобной повязки с перьями корикэнкэ.

Конечно же, факты жестокости Атауальпы ужасают современного читателя, но мы не можем не сказать именно здесь, что они кажутся каплей в море, если их сравнить с трагическими для аборигенов Америки результатами испанской конкисты Нового Света, когда погибли миллионы и миллионы индейцев.

Итак, чем было и куда шло созданное инками общество? К какой социально-экономической формации оно принадлежало и каковы были тенденции его дальнейшего развития?

На фоне известных нам главных и наиболее характерных черт экономического, политического и культурного развития царства сынов Солнца мятеж Атауальпы как типичное проявление борьбы за власть еще одно убедительное доказательство, что созданное инками из Куско общество следует отнести к классовым и антагонистическим. Даже если мы возьмем относительно короткий период реальной истории Тауантинсуйю (он начинается в 1438 году), борьба за власть, за престол сапа инки была обычным для него явлением. Уже приход к власти Инки Пачакутека-Виракочи, первого из исторических инков, связан с насильственным отстранением его предшественника. Более того, Пачакутек становится сапа никой при жизни своего отца, и, следовательно, сам этот факт является вопиющим-нарушением “нерушимых традиций” сынов Солнца.

Пачакутек провел многочисленные реформы и преобразования. Это естественно, ибо только при нем Куско перестает быть одним из городов-государств и становится столицей объединенного государства всех кечуа. Стремительный рост Тауантинсуйю, захват все новых и новых царств и народов, этнически уже не связанных родством с индейцами кечуа, требовали строжайшей дисциплины внутри клана правителей из Куско, фактически еще только зарождавшегося как особая элитарная (суперэлитарная) верхушка господствующего класса. Но одновременно и как прямое следствие этого нового положения инков растут всевластие и роскошь инкского двора, растет и число членов клана правителей. Все это начинает подтачивать суровые порядки, установленные для самих инков железной рукой Пачакутека. Отсутствие сдерживающих начал, ничем не ограниченная власть, сказочная роскошь, а также стремительно возраставшее число потенциальных претендентов на престол, в том числе благодаря институту “невест Солнца”, приводят к естественному, нормальному обострению отношений внутри клана – плетутся заговоры, борьба за власть приобретает типично придворный характер.

В расцвете сил умирает сын Пачакутека, самый выдающийся полководец инков Топа Инка Юпанки – его отравила одна из многочисленных наложниц. Брат умершего, также знаменитый воин Уаман Ачачи, сажает на престол не старшего, как того требовали “нерушимые традиции”, а младшего из сыновей Топа Инки Юпанки. Инка Уальпайя (также дядя нового сапа инки Уайна Капака), будучи регентом при правителе, пытается умертвить своего августейшего племянника, дабы освободить трон для собственного сына.

Правление Инки Уайна Капака проходит относительно Спокойно. Но вот умирает всемогущий Единственный инка, и уже не чистокровные сыны Солнца, а бастард из Кито Атауальпа становится хозяином трона Тауантинсуйю.

То, что в борьбу за престол включился бастард, явление закономерное, ибо институт незаконнорожденных сынов Солнца рос не только в количественном отношении, но и укреплял свои позиции в общей социальной структуре государства инков. Есть своя закономерность и в том, что бастард-мятежник оказался из Кито – то было одно из крупных и лишь недавно включенных в Тауантинсуйю царств. Субъективным и даже случайным в этой истории можно посчитать только то, что в роли бунтовщика оказался именно Атауальпа, поскольку у Уайна Капака было более двухсот сыновей и дочерей. Но именно Атауальпа, будучи порождением самых прекрасных земных чувств – любовью к женщине и к подаренному ею сыну, – помог соединить в одном конкретном лице требования того времени, отражавшие объективные процессы, стремительно развивавшиеся в царстве сынов Солнца.

Мы не знаем и не беремся сказать, удержал ли бы Атауальпа в своих руках трон Тауантинсуйю, но в любом случае – здесь мы высказываем свое убеждение – в тот исторический период не было реальных сил, которые могли разрушить целостность царства сынов Солнца. И если бы инки из Куско не нашли в себе силы, чтобы освободить трон от узурпатора, то не потребовалось бы долгого времени, чтобы выяснилось, что именно Атауальпа как раз и является самым чистокровным из всех чистокровных сынов Солнца.

Но мятеж Атауальпы из Кито, особенно в своей начальной стадии, не менее убедительно показал, что социально-экономические устои инкского общества уже подошли к той критической черте, за которой следует неизбежное начало конца.

Созданное инками из Куско общество было раннеклассовым, все еще окончательно не освободившимся от элементов предшествующей формации в виде родовой общины – айлью, процесс разрушения которой буквально происходил у них на глазах. Желание укрепить общину привело к тому, что айлью включилось в обслуживание новой зарождавшейся социально-экономической формации – рабовладельческого строя.

Это и была та специфическая особенность царства сынов Солнца, за которой не так-то просто разглядеть общие закономерности развития человеческого общества. К тому же классовое рабовладельческое общество уже было известно в пределах границ Тауантинсуйю, например, мочикская цивилизация. Это создавало условия для ускоренного становления нового общественного строя у инков благодаря возможности заимствовать чужой опыт. Так, например, именно у мочиков. (через их наследников – царство Чиму) инки заимствовали административную систему, модель строительства городов, поделенных на строгие “кварталы”, высочайшую технику земледелия. С другой стороны, очевидная “привязанность” кечуа к общине тормозила разрыв с прошлым в общественном и экономическом плане; она привела к тому, что айлью стало главным орудием эксплуатации основной массы населения Тауантинсуйю – коллективным рабом, в чем-то напоминающим институт илотии в древней Спарте.

Но параллельно шел процесс высвобождения общинника-пуреха или общинника-ремесленника из все еще могущественных цепей родового прошлого и его превращение в свободного от общины раба. Появление у неинкской знати собственности на землю в виде “премиальных” наделов активно способствовало этому процессу.

Таким образом, классовый характер инкского общества не вызывает сомнений. Не вызывает сомнений и то, что к моменту прихода европейцев на земли Тауантинсуйю там господствовал рабовладельческий строй, своеобразные черты которого не меняют его классовой антагонистической сущности. Из этого следует главный и самый важный вывод: при всем своеобразии и кажущейся необычности социально-экономическое развитие царства сынов Солнца было подчинено общим законам развития человеческого общества.

Золото на дрова (Окончание)

Рисунки из хроники Гуамана Помы

…Он знал, и это было самым главным…

Кандиа подтолкнул своего пассажира. Неуклюже перевалившись через корабельный борт, маленький, еще совсем молодой индеец в накидке, одевавшейся прямо на голое тело, оказался на палубе прямо перед Писарро.

Пока предводитель рассматривал гостя, на корабль подняли большие тяжелые предметы, наспех завернутые в яркие узорчатые ткани.

– Он все вертелся около меня, – словно извиняясь, сказал Кандиа, кивнув головой в сторону индейца. – Ждал, пока я был у губернатора. Его хотели отогнать, но я не разрешил. Все улыбался, как сейчас. Просился на корабль.

И хотя болезненную гримасу на лице маленького индейца было трудно признать за улыбку, никто не усомнился в правдивости слов Педро де Кандиа.

– Кажется, они решили, что мы остались недовольны приемом Молины. Вот подарки. – Кандиа показал рукой на тюки. – Там золото и всякая мелочь. Они очень удивились, когда я приказал завернуть все это в их тряпки. Бормотали, бормотали, повторяя: “инка”, “инка”.

При слове “инка” индеец вздрогнул. Опустив к полу глаза, он что-то залепетал на непонятном языке, с видимым почтением выговаривая слово “инка”.

– Как тебя зовут? – спросил Писарро.

Индеец, уже давно сообразивший, кто здесь главный, с мольбой обратил свой взор к Кандиа, словно ища у него защиты.

– Как тебя зовут? – почему-то по-гречески рявкнул Кандиа, При этом он решительно ткнул пальцем в лоб индейца.

– Пилыо, пилью, – с испугом стал повторять индеец, хлопая по длинным волосам ладошками обеих рук.

Испанцы радостно заулыбались. Им явно понравилось, как ловко сумел грек объяснить этому дикарю вопрос предводителя.

– Пилью, пилью, – повторил за индейцем Кандиа, явно гордясь своей ролью “переводчика”. Понимая, что от него ждут объяснения, он неуверенно произнес: – Может, Филипильо? Он такой маленький, вот его и прозвали “Филиппок”?

И опять всем понравилось объяснение грека. Вместе со всеми улыбался и сам Филиппок, хотя никак не мог понять, почему к слову “пилью”, означавшему “головной убор”, эти бородатые гиганты прибавляли странный звук, которого не было в его родном языке.

Когда Кандиа ткнул пальцем в лоб Филипильо – отныне все станут называть его этим именем, – тот схватился за голову и обнаружил, что потерял свой обязательный головной убор, без которого ни один индеец не смел появляться на людях. Филипильо страшно испугался. Должно быть, головная повязка упала еще там, на берегу, когда бородатый втолкнул его на свой странный плот…

Но испанцы улыбались. Может быть, радовались тому, что он, маленький индеец, нарушил закон Единственного? Если так, то кем были эти богатыри? Разве они не Виракочи? Не братья сынов Солнца, спустившиеся с неба на своих крылатых дворцах?..

Рассказ Кандиа уже не выглядел таким фантастическим – на палубе лежало золото. И это была не добыча, а подарки. Их могли сделать только люди, обладавшие сказочными богатствами.

Хронист Инка Гарсиласо де ла Вега много лет спустя именно со слов Педро де Кандиа описал золотые сады Тауантинсуйю. Там находились отлитые в натуральную величину из золота и серебра копии всех животных и растений, с которыми имели дело в повседневной жизни индейцы. Видел Кандиа и сложенные перед дворцом золотые дрова, словно они предназначались для его очагов. То были великолепные произведения искусства.

Теперь, когда Писарро располагал доказательствами существования богатейшего индейского царства, нужно было как можно быстрее… возвращаться в Панаму. Он понимал это, но не менее отчетливо представлял, какую бурю протеста вызовет акое решение у соратников. На поддержку некоторых он мог рассчитывать, однако… Кругом были только горящие алчностью глаза. Разные, но одинаково возбужденные видом блестевшего на палубе золота. Одни нетерпеливые. Другие злые. Они окружали его, приближались, требовали. Не понять этих людей было невозможно. Выполнить их желание значило погубить все достигнутое с таким трудом. Как заставить их вернуться в Панаму? Как удержать? Как объяснить, что это в их же интересах?..

– Совет! – Писарро показалось, что его не услышали, и повторил свое решение: – Совет!

Писарро попытался двинуться в сторону капитанской каюты, но люди не расступились перед ним.

– Круг, круг! – выдавила из себя толпа. – Круг, круг! – настаивала она все решительнее.

– Круг! – согласился предводитель.

Люди расступились, пропуская в середину образовавшегося на палубе живого круга капитанов, лейтенантов, королевского казначея, главного лоцмана и священника.

– Кто был на Гальо, тот знает, зачем я пришел сюда. – Гул одобрения прокатился по толпе. – Только господь бог и католические короли могут остановить меня. Вы видите, что бог с нами, – Писарро выразительно взглянул на лежавшее на палубе золото, – но что скажут католические короли?.. Без их высочайшего согласия и повеления кто позволит себе предпринять столь великое дело? Мы возвращаемся в Панаму, и я говорю: каждому, кто попытается покинуть борт корабля, я сам перережу глотку! Я все сказал!

В наступившей тишине было слышно, как на борт накатывались ленивые океанские волны. И снова зашумела толпа, но на этот раз каждый кричал что-то свое, отчего общий настрой не казался таким агрессивным.

Старый воин уловил отсутствие единства среди окружавших его людей. Он и сам опасался прихода сюда других конкистадоров, однако безрассудно начинать конкисту, не обеспечив тылы и не получив согласия короны. Другое дело поиски неведомых земель и царств, но теперь, когда все убедятся, что индейское царство найдено и оно богато золотом, было бы непростительной ошибкой начинать завоевание, не заручившись поддержкой Испании. Конечно, он мог отдать приказ разграбить Тумбес – собственно, этого и требовали крикуны, – однако им, испанцам, не следовало преждевременно раскрывать карты. Ибо кто знает, к чему могло привести такое нападение? Нужно уходить, чтобы вернуться сюда под знаменами короны.

Писарро двинулся прямо на рыжебородого, кричавшего громче других.

– Ты, ты можешь плыть туда, но я не дам тебе даже пустого бочонка. Иди! Швырните за борт эту визгливую свинью, – в голосе предводителя звучала нескрываемая насмешка, – вдруг он действительно научился плавать?..

Дружный хохот убедил Писарро, что он попал в самую точку: конкистадоры вспомнили, как несколько дней назад рыжебородый тонул в речной протоке, где и воды-то было лишь по колено.

Под гогот и улюлюканье толпы отчаянно сопротивлявшегося рыжебородого подняли на руки и понесли к борту.

– Раз, два, три!.. – радостно кричала толпа. При слове “три” руки разжались, и тело звонко плюхнулось о воду. Взрыв хохота потряс корабль.

– Выловите его, – сказал Писарро, – и под арест! Пусть поразмышляет в одиночестве. А теперь Совет…

Возможно, так, а скорее всего как-то иначе, но Писарро удается убедить участников экспедиции не нападать на Тумбес. Они мирно покидают бухту Гуаякиль, спускаются дальше на юг вдоль побережья и примерно там, где расположен ныне город Трухильо, разворачивают корабли, чтобы вернуться в Панаму.

Испанцы привозят неопровержимые доказательства своего открытия: золото, серебро, утварь и одежду. Среди их трофеев индеец Филипильо (мы позволили себе пофантазировать, как могло состояться “крещение” этого исторически достоверного лица).

Однако в Панаме Писарро не задерживается. Он сразу же отправляется в Испанию, прихватив с собой экзотические подарки для королевского двора. Он спешит, ибо боится, что у него могут перехватить право на конкисту.

Судьба благоволит Писарро. Он получает королевские капитуляции (соглашения) – их подписывают в Толедо обе заинтересованные стороны 26 июля 1529 года, – вербует новых конкистадоров (будущих!), среди которых немало родственников, в том числе родные братья Писарро, и возвращается в Панаму пожизненным губернатором, капитан-генералом, главным альгвасилем не только не завоеванных, но даже толком не открытых испанцами земель.

Мы не знаем, о чем думал будущий покоритель царства Тауантинсуйю во время долгих плараний через Атлантический океан, но мы знаем, чего Франсиско Писарро даже не мог себе представить, отправляясь из Панамы в очередной, на этот раз успешный завоевательный поход. А не знал он многое…

Он не знал, что идет завоевывать царство, население которого превышало 10 миллионов человек. Когда в Кахамарке, где будет пленен, а позднее и казнен Атауальпа, перебежчики сообщили, что вместе с инкой-бастардом находится 50 тысяч воинов, испанцы решили, что индейцы просто не умеют считать. Трудно сказать, что бы предприняли конкистадоры, знай они, что индейцы великолепно считали, что 50 тысяч воинов были не войском, а личной гвардией правителя и что для настоящей войны инки собирали армии в несколько сот тысяч человек.

Но испанцы не знали этого, и незнание обернулось для них… счастливой удачей. Впрочем, правомерно ли называть удачей победу более высокой социально-экономической формации?..

Не знал Писарро, что сказочные богатства, которые он добудет, станут для него источником несчастий, причиной смерти. Что его родные братья казнят Диего де Альмагро – главного помощника, компаньона и побратима покорителя царства инков. Что сын Диего – Альмагро-младший убьет самого Писарро в собственном доме, в городе, который он основал и сделал столицей одной из богатейших колоний Испании. Не избежит плахи и Альмагро-младший – его казнят как бунтовщика сторонники Писарро. Погибнут от рук палачей, убийц или в сражениях братья Писарро, все его кумовья и товарищи по конкисте. Те же, кто выживет, умрут в страшной нищете, как и последний из братьев Писарро, который, проведя в испанской тюрьме 23 года, будет безуспешно судиться с королевской казной за право унаследовать хотя бы часть состояния своего старшего брата. Вместе с ним за наследство отца будет бороться и родная дочь Франсиско (к этому времени она станет женой своего дяди Фернандо). Канет в неизвестность и сын знаменитого конкистадора Франсиско Писарро-младший…

Золото Перу! С него начиналась легенда об инках. Слухи о золотом царстве привели испанцев в Перу. Легендой остается “золото инки” и сегодня. Оно не принесло ни богатства, ни счастья ни тем, кто шел к нему, устилая свой путь телами тысяч убитых индейцев, ни испанскому народу.

* * *

Обагренные кровью миллионов аборигенов Нового Света, благородные металлы если и оседали в самой Испании, то лишь в виде золотой мишуры, способствуя еще большему обнищанию трудового народа. Основной же их поток в Испании не задерживался – он устремлялся в другие страны Старого Света, решительно ускоряя процесс первоначального накопления капитала.

И в этом смысле золото Нового Света не пропало даром: награбленное в индейских храмах и дворцах, добытое с помощью рабского труда в условиях испанских колоний, оно пришло в Старый Свет, чтобы способствовать утверждению и победе более передовой общественно-экономической формации, победе капитализма. Разоряя кастильского пахаря и андалузского рыбака, ремесленника из Кордобы и виноградаря из Малаги, индейское золото превращалось в руках английского буржуа или голландского купца в могучие рычаги нового вида эксплуатации человека человеком.

Открытие Америки, как указывал Фридрих Энгельс, было по своему характеру капиталистическим предприятием. Феодальная Испания исторически не была готова воспользоваться этим обстоятельством. Она не могла встать на новые, на капиталистические рельсы развития. Однако молодой, зарождавшийся в Европе капитализм не упустил возникшие новые возможности. Неразборчивый в средствах, он стремился любыми путями утвердить свое господство. Правда, капитализм не обладал еще силой, чтобы прибрать под свою “опеку” колониальные владения Испании, но он будет накапливать их целых три столетия, чтобы на рубеже XIX и XX веков начать борьбу за передел колоний. И именно испанские колонии станут первой жертвой этой новой, империалистической, борьбы за передел мира, за мировое господство империализма.

И снова, как четыре века назад, чужеземцы придут на земли теперь уже Латинской Америки, чтобы начать новую, современную, внешне вполне респектабельную конкисту, главным оружием которой станет капитал… В отличие от испанских конкистадоров, толком не ведавших, куда идут, “неоконкистадоры” будут предварительно с научной тщательностью изучать богатства латиноамериканских стран, в жестоких национально-освободительных войнах XIX века завоевавших свою политическую независимость.

И снова за пределы Латинской Америки потекут сокровища, отнятые у ее народов. Снова польется кровь борцов за свободу и справедливость. Только теперь с каждым годом, с каждым новым десятилетием будет крепнуть сопротивление, будут расти ряды борцов за подлинную независимость народов Латинской Америки – таков закон нашего времени, времени грандиозных общественных преобразований, начало которым положил Великий Октябрь 1917 года.

И новым огнем вспыхнут, казалось бы, забытые, стертые из людской памяти многовековым колониальным господством удивительные образы далекого прошлого, древних цивилизаций американских аборигенов. Нет, они не угасли и не умерли. Они остались жить в многообразии национальных культур стран “пылающего континента”.

Да, он пылает, этот удивительный континент, удивительный своим прошлым и революционным настоящим.

Яркое своеобразие доколумбовой Америки неоднократно становилось предметом всевозможных спекуляций, политический характер которых более чем очевиден. Их изобретатели пытались доказать, что именно в своеобразии истории этих стран заложено необоримое препятствие, для проникновения в современную Латинскую Америку “чуждых” ей идей марксизма-ленинизма и открытых им общих законов развития человечества. Отлучая Латинскую Америку от генерального пути развития человечества, активно пропагандируя “теории”, подобные “инкскому коммунизму”, буржуазные ученые искали и “находили” в том необычном и своеобразном мире, который так потряс Европу периода Великих географических открытий, целую систему “доказательств” своих “научных” построений.

Но все необычное и своеобразное в истории доколумбовой Америки не только не опровергает, а, наоборот, прямо подтверждает, что в главном, определяющем индейские цивилизации Нового Света строго следовали генеральному курсу развития человечества. Не верховное божество, не Отец-Солнце и не божественное откровение, а общие законы развития человеческого общества определяли суть и характер поведения и поступков инков из Куско.

Несостоятельность подобного “отлучения” сегодня подтверждает и сама жизнь, реальная практика революционной борьбы латиноамериканских народов, получившая наиболее убедительное воплощение в строительстве социализма на Кубе, в победе революционного никарагуанского народа, в вооруженной борьбе патриотов Сальвадора и других стран региона.

И еще. Истории свойственны парадоксы. Научный коммунизм, перед которым испытывают страх не только буржуазные теоретики и не только в Латинской Америке, в какой-то своей части обязан своим рождением в том числе и “инкскому опыту”. Вспомним, что именно Великие географические открытия, в которых Новый Свет занял одно из ведущих мест, способствовали зарождению в Европе идей утопического коммунизма. Правда, Томас Мор был казнен еще до открытия европейцами царства инков, однако Томмазо Кампанелла опубликовал свой “Город Солнца” почти столетие спустя после разгрома Тауантинсуйю. Его солярии – жители Города Солнца – не просто напоминают, но во многом похожи на сынов Солнца, только не из реальной жизни, а из сочинения хрониста Инки Гарсиласо де ла Вега, также автора своеобразной, во многом стихийной и примитивной, но все же социальной утопии с чертами социалистического характера.

Вот почему, чтобы с уверенностью смотреть в будущее, нужно знать не только настоящее, но и прошлое, каким бы далеким и таинственным оно нам ни казалось!

Гавриков Ю.П. Перу: от инков до наших дней.

Москва: Наука, 1977 – с.134

О книге

Об авторе

От редактора

Вступление

Глава 1. Ровесники Анд

Глава 2. Именем “Святой Троицы и девы Марии”

Глава 3. Штурм цитадели

Глава 4. Молодая республика

Глава 5. Новый век, старые проблемы

Глава 6. Жизнь, как стрела

Глава 7. Дорога в тупик

Глава 8. Крах реформистских иллюзий

Глава 9. Слово берут военные

Глава 10. Друзья и враги

Заключение

Литература

О книге

Юрий Павлович Гавриков – Перу: от инков до наших дней

Ответственный редактор доктор исторических наук И. Р. Григулевич

Редактор Н. В. Шевелева

Художник И. А. Нефедова

Художественный редактор В. Г. Ефимов

Технический редактор Ю. В. Рылина

Корректоры В. А. Бобров, А. А. Смогилева

Об авторе

Ю. П. Гавриков – кандидат исторических наук, в течение ряда лет находился на дипломатической работе в странах Латинской Америки, в том числе в Перу, занимается проблемами истории этого континента.

От редактора

“Как обидно мало мы знаем об этой стране”, – писал известный советский писатель Сергей Сергеевич Смирнов, побывав в 1969 г. в Перу.

Действительно, об этой самобытной и своеобразной стране у нас писали не так уж часто. Возможно, это объясняется тем, что долгое время между нашими странами отсутствовали дипломатические отношения, и взаимные контакты были редкими и случайными.

В последние годы, после установления в 1969 г. дипломатических отношений между СССР и Перу, мы узнали об этой стране значительно больше, чем в предшествующие времена. Успешно развиваются экономические связи между нашими странами. Теперь советские люди бывают в Перу, а Советский Союз посещают видные общественные деятели Перу и представители перуанской культуры.

Много молодых перуанцев учатся в Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы и в других высших учебных заведениях нашей страны. В Перу изучают русский язык.

Участие советских врачей и других специалистов в спасательных работах и в оказании помощи перуанскому населению, пострадавшему от тяжелого землетрясения в 1970 г., открыло еще одну памятную страницу в наших взаимоотношениях.

Перу привлекает внимание не только своей самобытной древней культурой, не только своим ярким неповторимым прошлым, но и своим настоящим.

В 1968 г. в Перу пришло к власти Революционное правительство вооруженных сил. Оно осуществило ряд преобразований, в том числе – радикальную аграрную реформу. Новое правительство вернуло стране нефтяные промыслы, принадлежавшие ранее американским компаниям. В 1972 г. Перу, бросая вызов империалистам, восстановила дипломатические и экономические отношения с революционной Кубой. Преобразования внутри страны, независимая внешняя политика способствовали укреплению международного авторитета современной Перу.

О новой, как и о древней Перу более подробно читатель узнает из этой книги.

Длительное пребывание в странах западного полушария, в частности в Перу, позволило ее автору не только познакомиться с историей этих стран, но породило в нем глубокую симпатию к людям, их населяющим, которые стремятся вырваться из состояния отсталости и зависимости и выйти на широкую дорогу самостоятельного развития. Дух “сопереживания” зримо присутствует на страницах книги, и читатель будет благодарен автору за это.

Мы уверены, что Ю. П. Гавриков расскажет еще много интересного и о других латиноамериканских странах, народы которых вступают в решительную схватку с отсталостью, нищетой и порождающей их властью олигархии и империализма.

И. Григулевич, доктор исторических наук, заслуженный деятель науки РСФСР

Вступление

Одна из крупнейших стран Латинской Америки – Перу, вставшая на путь независимого развития, играет все более заметную роль в западном полушарии. На севере Перу граничит с Эквадором и Колумбией, на востоке – с Бразилией, на юго-востоке – с Боливией, на юге – с Чили, на западе омывается Тихим океаном. Территория страны в ее современных границах почти равна территории Франции, Испании и Италии, вместе взятых.

Около 30% всей площади в Перу занимает ее горная часть – Сьерра. Восток – это зона тропических лесов, непроходимое царство джунглей Амазонии – Сельва. Запад – это побережье – Коста – узкая полоса полупустыни (См.: Кузнецов В. Перу М., 1976, с. 5, 8).

К концу 1975 г. население Перу составляло 16 млн. человек (См.: Страны мира. Справочник. М., 1976, с. 351), причем с огромным перевесом индейцев и метисов.

Перу располагает крупными запасами меди, свинца, цинка, железа, марганца, олова, висмута, молибдена, золота, серебра, урана и других ископаемых; в 60-х годах были открыты значительные месторождения нефти. Эти богатства страны сыграли определенную роль и в ее истории: блеск золота вдохновлял конкисту; из-за селитры велась братоубийственная война между перуанцами и чилийцами; в поисках прибылей британские предприниматели устремлялись к далеким берегам; за спиной многих президентов Перу в XX в. стоял американский капитал, вытеснивший прочих соперников.

Однако население этого древнего государства, особенно коренное, представленное прежде всего крестьянами-индейцами, можно было, по меткому выражению одного европейского путешественника, уподобить нищему, сидящему на золотой скамье. Перуанский народ, трудящиеся массы не раз поднимались на борьбу, отстаивая свое право на национальные богатства, на свободную жизнь под родным небом.

Предметом особой гордости перуанцев их героическое прошлое стало в наши дни, когда Революционное правительство вооруженных сил, пришедшее к власти в октябре 1968 г., начало осуществлять радикальные социально-экономические преобразования “с целью построения нового общества, в котором свобода и справедливость будут достоянием мужчин и женщин Перу” (Plan del Gobierno Revolucionario de la Fuerza Armada. Lima, 1974, p. 37).

За последние годы в Советском Союзе опубликовано несколько исследований, освещающих отдельные вопросы перуанской истории и современного положения этого государства, однако работы, которая познакомила бы с историей Перу от государства инков до наших дней, пока еще нет. Это обстоятельство и определило замысел автора.

Глава 1. Ровесники Анд

Широкой полосой протянулся вдоль Тихоокеанского побережья Южной Америки мощный горный массив – Центральные Анды. В наши дни здесь расположены большая часть Перу, часть Эквадора и Боливии. Уже в незапамятные времена жил в этих краях человек. Далеко в глубь веков уводят нас археологические находки. О том, насколько они древни, ученые горячо спорят. Одни называют VIII тыс. до н. э., другие – XVIII (Видный перуанский историк А. Тауро дель Пино (Таиго del Pino A. Historia de la Nacion Peruana. Lima, 1971, p. 7) высказал предположение, что первый человек появился в районе Центральных Анд примерно 20 тыс. лет назад, а его соотечественник антрополог А. Кардич на основе анализа костей человека и животных, обнаруженных им в 1958 г. в пещере у истоков реки Мараньон (Перу), – что 10 тыс. лет назад. В 1976 г. перуанские археологи нашли в Андах на высоте 4 тыс. м (департамент Уанко) развалины древнего города, возраст которого ими определен в 10 тыс. лет (“Правда”, 1976, 12 марта)). Советский исследователь В. А. Башилов (См.: Вашилов В. А. Древние цивилизации Перу и Боливии. М., 1972) считает, что спор этот пока неразрешим: слишком ограничен круг источников. Однако для ученых, занимающихся историей андских стран, важно не только установить, когда на западе Южной Америки появился человек, но и выяснить, какой путь в своем развитии он прошел. По-видимому, образно выражаясь, это был путь от Сьерры к Косте. Более позднее освоение Косты не случайно. В пустынных районах побережья редкие и бурные реки в период паводка несли разрушение, а в жаркий сезон, пересыхая, – смерть. Чтобы выжить в таких местах, люди должны были иметь познания в области ирригации, агрономии. Поэтому нельзя не согласиться с теми перуанскими исследователями (См.: Barrenechea Raul Porras. Fuentes historicas peruanas. Lima, 1954, p. 13), которые утверждают, что обосновалось на побережье население, достигшее ранее относительно высокой ступени цивилизации в Сьерре или в заандских восточных долинах.

Возникновение цивилизации в Андах было связано, как и в ряде других областей нашей планеты, с переходом к земледелию, в процессе занятий которым формировались племена.

Видное место среди этих цивилизаций занимает чавин, зародившаяся в XII в. до и. э. и просуществовавшая на огромной территории северной и центральной частей Сьерры и Косты вплоть до IV в. н. э. Многое в ней загадочно, бесспорно лишь одно – высокий уровень развития. И сегодня нас поражают удивительная керамика и такие великолепные произведения искусства из камня, как “стела Раймонди” (названная в честь нашедшего ее в 1872 г. путешественника Антонио Раймонди) и столб 4,5 м высотой в городе Чавин-де-Уантар, украшенные тонким и выразительным рисунком. По мастерству его исполнения чавинские каменотесы не уступают древнеперсидским резчикам, да и не только им.

Огромно влияние культуры чавин на культуры последующих эпох. Ученые считают, что именно она – “прародительница перуанской цивилизации” (Tello J. Chavin, cultura matriz de la civilizacion peruana. Lima, 1961. Недавние находки в археологическом комплексе Сечин, в 370 км к северу от Лимы, подтверждают предположение, что культуре чавин предшествовала другая высокоразвитая культура, достигшая своего расцвета за 2 тыс. лет до н. э. (“Правда”, 1976, 6 апр.)).

В середине I тыс. до н. э. на территории древнего Перу складывается целая серия индейских культур: тиауанако, паракас, наска, мочика, затем на ее основе – чиму. Разной была продолжительность их существования. Например, тиауанако, появившись почти одновременно с чавин, пережила ее на много веков.

Одним из наиболее интересных памятников культуры тиауанако является одноименное городище, расположенное на высоте 3800 м, неподалеку от озера Титикака. Когда-то в построенном по заранее составленному плану древнем городе было большое количество храмов и общественных зданий (См.: Вашилов В. А. Указ. соч., с. 72) (основное население, очевидно, жило в пригороде и ютилось в хижинах из глины, уничтоженных временем). Его главные проспекты, пересекавшиеся в центре, с поразительной точностью указывали четыре страны света. Сохранившиеся до сего времени развалины гигантских сооружений и остатки монументов поражают идеальной полировкой и оригинальным орнаментом. Техника резьбы, блестяще выполненные исполинские скульптуры, сам факт перемещения многотонных каменных глыб на значительные расстояния (поблизости нет подобного материала) – все это говорит о достаточно высоком уровне местной цивилизации. Среди развалин Тиауанако 18-метровой высоты крепость Акапана, монумент Ворота Солнца, изготовленный из цельной глыбы огромных размеров, на котором вырезаны изображения фантастических существ. Кстати, слово “развалины” в применении к Тиауанако не совсем точно. На многом из того, что видишь в этом музее под открытым небом, лежит скорее отпечаток незавершенности.

В последнее время ряд перуанских исследователей стали склоняться к тому, что строительство в Тиауанако было просто прекращено по каким-то пока неизвестным нам причинам.

Украшение из золота. 8-11 вв.

Примерно в 350 км от Лимы, если плыть вдоль побережья на юг, находится небольшой полуостров Паракас. Производя раскопки на этой узкой полоске песчаной земли, перуанские археологи обнаружили в 1925 г. захоронения людей в небольших пещерах, а позднее – в огромных подземных некрополях. Первые оказались довольно скромными, зато вторые поразили богатством: ученые нашли в них большое количество украшений и остатки дорогой одежды на хорошо сохранившихся мумиях (Хорошая сохранность самих останков, а также кожи и тканей в этом случае объясняется тем, что сухая песчаная почва полуострова Паракас содержит большое количество солей).

Часть исследователей считают, что захоронения в пещерах относятся к более раннему периоду в истории цивилизации паракас, а в некрополях – к более позднему. Скелеты и мумии в паракасских захоронениях находились в сидячем положении на дне неглубокой корзины, помещенной в многослойный мешок – фардо. Туда клались предметы обихода и продукты питания, необходимые умершему (согласно представлениям его близких) в загробной жизни.

Золотая погребальная маска. 12-14 вв.

Найденные в некрополях предметы свидетельствуют о высоком уровне развития ткацкого искусства (местные ткачи выделывали куски тканей, достигавшие 20 м в длину и 4 м в ширину, и искусно окрашивали их в различные цвета).

В 200-250 км на юг от Лимы, если ехать по Панамериканскому шоссе, находится департамент Ика. Здесь, вдоль многочисленных рек, начиная со II в. до н. э. селились земледельцы, в будущем – основатели культуры наска (В пустыне, близ современного города Наска, на огромном плато протяженностью 50 км с севера на юг и 10 км с востока на запад начертаны загадочные рисунки, изображающие гигантских размеров людей, животных, рыб, которые можно разглядеть лишь с высоты птичьего полета. Хорошо видны и странные дороги, ведущие в никуда и обрывающиеся посреди пустыни. До последнего времени ученые Перу и других стран продолжают спор о происхождении этих таинственных фигур и дорог. Одни склонны рассматривать их как навигационные ориентиры, проложенные инопланетянами (в известной степени данное предположение опровергает состоявшийся недавно полет над Наской на воздушном шаре англичанина Нотта и американца Будмэна, утверждающих, что такие полеты совершали древние перуанцы еще 2 тыс. лет назад), другие – как колоссальных размеров астрономический календарь. Что касается поразительной для того времени техники исполнения изображений, то здесь с наиболее убедительной версией выступает проживающая в Перу немецкая исследовательница Мария Paiixe, изучающая уже в течение 30 лет эту уникальную “изостудию”. Она считает, что авторы создавали рисунки, в частности четко вписанные скругления различных радиусов, с помощью специально выведенной формулы и примитивного циркуля в виде кола и привязанной к нему одним концом веревки, складывавшейся в зависимости от необходимого радиуса того или иного закругления (см.: “Латинская Америка”, 1975, № 4, с. 208-216). Рисунки, сделанные более тысячи лет назад, сохраняются почти в первозданной целостности благодаря особому строению почв Наски и отсутствию в этом районе осадков в течение многих лет. К сожалению, большой вред творению древних в наши дни наносит изменившийся климат (нередкие ливни) и бездумное отношение туристов) (названной так по имени одной из рек), становление которой относится ко II-III вв. н. э. Места, где жили эти люди, только начинают изучаться, однако уже обнаружено несколько храмов насканцев и их высокохудожественные гончарные изделия, наиболее ярко характеризующие данную культуру. Продолжая традиции паракасцев, насканцы достигли также немалых успехов в ткачестве, обработке золота и других ремеслах.

Золотой обрядовый нож с инструстацией из бирюзы. 14-15 вв.

Впоследствии население, создавшее великие культуры – паракас и наска, было уничтожено воинственным племенем чинча, которое установило свое господство на больших пространствах, вплоть до границ современного Чили.

Культура мочика сложилась в Северной Косте, главным образом в долине реки Чикама. Помимо отличной керамики, мочики оставили неповторимые творения зодчества, в частности Храмы Луны и Солнца. Как считает современный перуанский историк Луис Валькарсель, их государство было раннерабовладельческим (См.: Культура Перу. Отв. ред. В. А. Кузьмищев. М., 1975, с. 21). Создатели предшествующих культур, по-видимому, жили в обществах, где только зарождались классовые отношения (См. там же, с. 16, 25).

На развалинах угаснувшей в VIII в. н. э. культуры мочика после непродолжительного существования “промежуточной” культуры томавал расцвела цивилизация чиму. Государство Чиму подчинило своей власти жителей огромной прибрежной зоны от Гуаякильского залива (ныне – Эквадор) до границ сегодняшней Лимы. Крупным поселением в этой могущественной “империи” был город Чан-Чан (на языке чиму – “солнце солнц”) (Имеются и другие интерпретации этого названия. Однако данная, на наш взгляд, наиболее точна). Он занимал территорию в 15-20 км² и состоял из нескольких кварталов, разделенных прямыми улицами.

В постройках Чан-Чана заметно использование градостроительного опыта тиауанако. Правда, здесь они возводились не из каменных плит, а из своеобразного “железобетона”: бревна рожкового дерева и бамбука, служившие остовом, обкладывались глиняными кирпичами, высушенными на солнце и скрепленными между собой специальным раствором. Только фундаменты зданий делались из камня.

Развалины города Чан-Чан

Автору этих строк несколько лет назад довелось побывать у стен Чан-Чана (он находится в 2-3 км от современного Трухильо). Когда смотришь на его величественные сооружения, диву даешься: как они выдержали нашествие инков, испанцев, пять землетрясений огромной силы и буйные ураганные ветры?! Причем сохранились и стены, и даже декоративная лепка.

Однако не только благодаря этому великолепному городу, крупнейшему в доиспанской Америке, вошла в историю человечества культура мочика-чиму. Прекрасные земледельцы, и мочики, и чиму виртуозно владели техникой мелиорации, применяли гуано в качестве удобрения, прокладывали водопроводы (один из них длиною 113 км действует и по сей день). Они были опытными охотниками (между прочим и на тюленей, обитавших в холодных прибрежных водах (У берегов Перу проходит холодное течение Гумбольдта)), искусными строителями и гончарами.

Жители Чиму умели постоять за себя, слава об их храбрости гремела далеко за пределами государства. Даже могущественное войско инков не раз отступало под натиском мужественных чиму. И все-таки “империя” пала. Пала от рук инков, ибо представляла собой, по мнению ряда перуанских историков, конфедерацию малосплоченных племен, которые изменили “императору” – Великому Чиму (См.: Таurо del Pino A. Op. cit).

Инки вывезли его в качестве пленника в свою столицу – Куско, а Чан-Чан подвергли опустошению. Это произошло за полстолетия до прихода испанских конкистадоров, когда и над победителями стали сгущаться тучи.

Кто же были эти люди, покорившие чиму? (Сохранилось большое количество различных мифов о происхождении инков. Видимо, в них отражены реальные события, связанные с борьбой, а позднее образованием союза кечуанских племен во главе с инками. Зачастую мифы древних кечуа дают божественное толкование происхождения инков. В одном из них рассказывается о том, как боги – отец-Солнце и мать-Луна – послали с неба на землю своих детей – сына Манко Капака и дочь Маму Окльо. Дети опустились в озеро Титикака. Выйдя из озера, они получили разрешение родителей-богов двигаться в любом направлении, но поселиться только там, где врученный им золотой жезл легко войдет в землю. Жезл без всякого труда вошел в почву лишь в долине реки Урубамба. Здесь инки и обосновались).

Вокруг высокогорного озера Титикака – огромного внутреннего моря – издавна селились индейские племена. В силу какой-то, пока мало выясненной, причины одно из этих, видимо кечуанских, племен, оставив насиженные места, двинулось на северо-запад, в долину реки Урубамба и обосновалось там. С удивлением наблюдали местные жители, как новоявленные хозяева втыкали золотой шест в землю, проверяя готовность почвы к севу, как добавляли какое-то белое вещество (поваренную соль) в корм скоту, как ловко расплачивались пригоршнями стручков перца, покупая товары.

Приблизительно через 100 лет в верхнем течении реки Урубамбы пришельцы основали город, который позднее стал столицей инкского государства. Индейцы называли его Хосхо, что на языке кечуа означало “пуп” или “центр” (в данном случае – земли). Испанские завоеватели, не утруждавшие себя изучением языков индейцев, переиначили это слово в Куско. С тех пор город так и зовется.

Известно много легенд об основании Куско. В одной из них рассказывается о том, как предводитель появившихся в этих краях новых обитателей – Манко Капак, ставший первым Инкой (верховным правителем; умер приблизительно в 1150 г. н. э.), выпустил из пращи четыре камня в четырех направлениях, чтобы построить город на такой территории, какую смогут защитить его воины.

Нужно сказать, что сначала у переселенцев были лишь отряды, охранявшие от местных племен источники пресной воды. Позднее в связи с необходимостью держать покоренные народы в повиновении на их основе возникла армия, насчитывавшая около 50 тыс. воинов.

Постепенно рос и укреплялся Куско. Неподалеку от него на отвесной скале поднялась всемирно известная крепость Мачу-Пикчу (Развалины Мачу-Пикчу и сегодня поражают туристов со всего света. Долгое время их открытие приписывалось американцу Бингэму, пока аргентинец Армандо Эльман не опроверг это в одной из своих работ в 1974 г. Он утверждает, что Бингэма в его известной экспедиции 1911 г. сопровождали три перуанских проводника – Альберто Лопес, Очоа Гевара и Аугустин Лисаррага. Последний обнаружил существование разрушенной крепости еще в 1889 г. Это подтверждает и живущий по сей день в Перу один из проводников Бингэма – Альберто Лопес). Вместе с ростом города усиливалось и социальное расслоение населения. Между прочим центр разрешалось заселять только знати. Подданные ютились на окраине.

Развалины крепости Мачу-Пикчу

Со временем Куско превратился в уникальный ансамбль храмов, посвященных божествам, которым поклонялись язычники-индейцы. Наиболее величественным сооружением был Храм Солнца, доступ в

него разрешался лишь правителю – Сапа Инке (Единственному Инке) (Видимо, Инка – это сын Инти, бога Солнца. Термин “инки” по мере становления государства инков все чаще начинает обозначать людей, принадлежащих к господствующей касте, тех, кто правит порабощенными народа-ми). С этим чудом зодчества, залы которого украшали листовое золото и драгоценные камни, мог соперничать только Храм Луны супруги Сапа Инки. Между храмами находилась внутренняя площадь – Интипампа (“солнечное поле”), на которой можно было созерцать сделанных из золота и серебра (Инки не рассматривали редкие металлы как драгоценность и ценили их только за красоту. Золото добывалось в свободное от других, более важных, дел время) зверей, птиц, насекомых, “посадки” маиса и других культур. В Храме Солнца помещался огромных размеров золотой диск, инкрустированный изумрудами, – олицетворение Инти, солнечного божества.

Здания инкские зодчие возводили из тщательно подогнанных друг к другу каменных глыб, между которыми не проходит даже лезвие бритвы. Купальни, водоемы, водостоки и пр. зачастую вырубали прямо в скалах.

Великолепие Куско призвано было олицетворять величие и могущество Сапа Инки, мощь государства, границы которого из года в год расширялись. Особого могущества “империя” достигает при девятом по счету инкском правителе – Пачакутеке (1438-1471). Она теперь называется Тауантинсуйю, что на языке кечуа означает “четыре соединенные между собой страны света”. Это грандиозное государственное образование доколумбовой Америки, протянувшееся с севера на юг на 5 тыс. км и насчитывавшее около 10-15 млн. человек (По некоторым данным, даже около 40 млн. человек. В Тауантинсуйю постоянно проводилась перепись населения в целях точного учета налогов, распределения земель и т. п. Результаты подсчетов отмечались узелками на специальных разноцветных нитях, подвешенных к шнуру-основе – кипу, склад которых в Куско был сожжен испанцами), перед испанским нашествием занимало значительную часть территории нынешних Боливии, Чили, Аргентины, южные районы Колумбии, Перу и Эквадор. В его пределах проживало около 100 индейских народностей и племен, в отношении которых господствующим племенем (Таким господствующим в Тауантинсуйю племенем, видимо, было какое-то из племен кечуа. Правда, его название пока точно не установлено. Кечуа испанские монахи, вероятно, просто назвали одно из населявших Центральные Анды племен. Кстати, и сами инки именовали свой язык не кечуа, а руна-сими (“язык людей”) ) проводилась политика ассимиляции, прежде всего в культурно-языковом отношении.

Подчиняя другие народности, инкская “империя” формально сохраняла общины покоренных индейцев, но обрекала их на жалкое существование. Советский исследователь В. А. Кузьмищев пишет: “В Тауантинсуйю действительно не было рабства в обычном понимании этого исторического явления, т. е. индивидуального рабства: в положении коллективного раба оказалась сама родовая община” (“Латинская Америка”, 1973, № 2, с. 147). Члены общины, несшие различного рода трудовые повинности в пользу завоевателей, не получали за это никакого вознаграждения. Они бесплатно возводили дворцы, оборонительные сооружения и мосты, прокладывали дороги, выполняли роль тягловой силы, перетаскивая гигантские каменные монолиты за несколько тысяч (!) километров.

Жители тех районов, которые оказывали серьезное сопротивление, попадали в полную собственность представителей знати или самого Сапа Инки. Они превращались в “янаконов”. Их насчитывалось несколько десятков тысяч человек (точная цифра пока не установлена). Практиковалось одаривание “янаконами”.

По-видимому, инкское общество либо находилось на ранней ступени рабовладельческого строя, либо переживало переходный период от первобытнообщинного строя к рабовладельческому.

В административном отношении Тауантинсуйю делилось на четыре провинции. Во главе каждой стоял наиболее преданный императору родственник. Время от времени все четверо собирались на высший совет (апукана). Помимо них, Сапа Инка назначал в провинции своего рода инспекторов (тукурикук, т. е. “тех, кто все видит”), которые, разъезжая по государству, не только беседовали с имперскими чиновниками, но и выслушивали просьбы и жалобы населения, о чем затем докладывали своему повелителю. Главному тукурикуку подчинялись “наблюдатели”, закрепленные за группами жителей в 40 тыс., 10 тыс. и т. д. человек. Император всегда знал, чем “дышат” его подданные.

В правящую верхушку входили и местные вожди (кураки), признавшие власть Сапа Инки и служившие ему верой и правдой. Что касается остальных инков, то они подразделялись на инков “по крови” – потомков первого инкского предводителя Манко Капака и на инков “по привилегии”. Последние получали такой титул за верную службу. Им разрешалось, равно как и аристократам по происхождению, носить в ушах массивные серьги-подвески из золота. Это приводило к заметной деформации ушных раковин, и испанские конкистадоры безошибочно находили впоследствии местных патрициев, которых они называли орехонес (“ушастые”).

Серьги. 12-15 вв.

На вершине иерархической лестницы стоял сам Сапа Инка, в чьих руках сосредоточивалась вся законодательная, исполнительная, судебная и военная власть. Он был хозяином имущества, в том числе и земли, своих подданных. Даже жену общинник-крестьянин получал как великий дар самого “императора”. В известной степени последний считался с мнением жрецов, однако жречество представляло собой касту, достаточно преданную Сапа Инке и заинтересованную в его сильной власти.

Члены семьи Сапа Инки могли вступать в брак только между собой, дабы “не осквернять род”, берущий свое начало от бога. Инка имел гарем из так называемых аклакуна (избранниц, или женщин-рабынь). В знак особой милости он мог пожаловать любому жителю, помимо жены, еще одну или несколько женщин, которые, в отличие от законной жены, никакими правами не пользовались. После смерти хозяина иногда некоторые из “дополнительных” жен приносились ему в жертву для прислуживания в загробном мире.

Семье в Тауантинсуйю придавалось большое значение: считалось, что человек приобретает в семье, этом миниатюрном государстве, навыки управления. Семейные пары подбирались при участии властей, хотя и не без согласия родителей. Возрастной ценз для невесты устанавливался в 18 лет, а для жениха – 24 года, дабы супружество не превращалось из серьезного дела в баловство.

Дети инков воспитывались в спартанском духе. Чтобы не изнежить ребенка, мать не брала его на руки даже для кормления грудью: она только наклонялась над лежащим в высокой колыбели младенцем. Со дня рождения детей ежедневно обливали холодной водой в целях закаливания. В девятилетнем возрасте мальчика уже посылали на первую охоту. Укреплению семьи во многом способствовала религия, проповедовавшая почитание отца как “начала всех начал”.

Содействуя усилению власти Сапа Инки и упрочению положения главы семейства, служители культа не забывали и о себе. Треть полученного урожая крестьянин-общинник должен был отдавать Сапа Инке, другую – в качестве подношения храмам. Мужчины-общинники бесплатно строили культовые здания, обрабатывали принадлежавшие жрецам поля. Из женщин-красавиц набирались аклья (служительницы, жившие в храмах и ткавшие одежды и дорогие ткани для жрецов и придворных Инки). Испанцы называли их “девами Солнца”. Потерявшую невинность аклья заживо зарывали в землю, а соучастник “в грехе” приговаривался к смертной казни вместе с родственниками и даже соседями. Дом такого человека сносился, а посевы – уничтожались.

Огромная армия священнослужителей следила за своевременностью и точным жертвоприношением богам. Инки поклонялись земле (Мама Пача), воде (Мама Коча), но прежде всего Солнцу. Ему был посвящен самый важный праздник – Инти Райми. Во время этого торжества, проводившегося в самый короткий день года (в июне), представители всех провинций Тауантинсуйю просили Солнце не покидать землю.

Несмотря на общую политику ассимиляции покоренных племен и стремление к унификации религии на территории всего государства, инки зачастую разрешали другим народам поклоняться их божествам. Они даже ввели в пантеон своих богов крайне популярного среди покоренных ими племен Косты-Пачакамака (“Создателя”).

Другим важным институтом, стоявшим на страже интересов правящей инкской верхушки, была армия, основными подразделениями которой командовали ближайшие родственники Сапа Инки.

Часто Сапа Инки сами водили войско в длительные походы. Большим полководческим талантом обладал, например, Инка Уайна Капак (1493-1525).

В армии царила суровая дисциплина. Во время походов солдаты не имели права не только что-либо трогать на окрестных полях, но даже ступать на них. Нарушителей жестоко наказывали, а иногда казнили. Аналогичная участь ждала изменников, трусов и дезертиров, причем приговор распространялся и на ближайших родственников осужденного.

Армия была призвана не только завоевывать новые земли и народы, но и держать в повиновении уже покоренные племена, которые неоднократно на протяжении всей истории инкского государства поднимали восстания против своих завоевателей. События одного из них, продолжавшегося несколько лет, нашли отражение в народной драме “Ольянтай” (См.: Культура Перу, с. 38).

Держать в повиновении население государства призвано было и законодательство, весьма, надо сказать, суровое. Самым большим преступлением считалось “экономическое”, т. е. наносившее ущерб материальным интересам инков. Между прочим убийство человека они также причисляли к этой категории: ведь преступник посягал в лице убитого на одну из единиц, производящих материальные блага или ценности.

Видное место в жизни “сына Солнца” и государства в целом занимали амаута (на кечуа – “осмотрительный”, “философ”, “историк, “мыслитель”, “учитель”, “ученый”) – подлинные ходячие энциклопедии. Как правило, ими становились инки “по крови”. К ним Инка обращался и за советом, и за разъяснением особенностей древнего законодательства, истории, традиций и обычаев покоренных народов. Амаута слагали гимны, в которых воспевали деяния Сапа Инки, обучали грамоте и различным наукам членов его семьи. Они входили в ограниченный круг лиц, имевших доступ к кильке – иероглифической письменности, которой почти как тайнописью пользовались правители Тауантинсуйю.

Документы инков представляли собой небольшие холсты, вставленные в золотые рамки. Последнее обстоятельство сыграло свою роковую роль: жадные до золота испанские завоеватели переплавляли рамки в слитки, а холсты с непонятными для них знаками сжигали.

По мнению инков, дети должны были делать то же самое (и так же), что и их родители. В этом нашло свое выражение классовое неравенство и расслоение, существовавшие в инкском обществе. Детей простых общинников никто не обучал: ни мудрецы, ни обыкновенные учителя. Они учились в “школе жизни”. Люди же из привилегированных сословий практически имели все возможности для физического и умственного совершенствования.

Инки прекрасно знали астрономию, арифметику и геометрию, топографию и географию, хирургию (Инки-медики, судя по данным “Истории перуанской медицины”, изданной в Лиме па испанском языке в 1918 г., умели делать трепанацию черепа. Отверстие в трепанированном черепе они прикрывали тыквенной коркой, а стыки заливали расплавленным золотом. Значительная часть больных выжива-ла) и гомеопатию, ботанику и агрономию.

Поражают оригинальностью и изяществом произведения инкских ювелиров и гончаров, хотя керамика последних уступает, скажем, керамике мочиков.

Составленный инками календарь весьма точен. По нему год делился на 4 сезона и 12 лунных месяцев, каждый продолжительностью 29 дней. В конце каждого года жители Тауантинсуйю прибавляли несколько дней, которых, по подсчетам инкских ученых, не хватало до полного “солнечного года” (иначе говоря, это были 30-е и 31-е числа современного календаря).

Хорошо разбирались инки в террасированном земледелии. И сегодня в Андах немало горных вершин, опоясанных кольцами зеленых ступенек-террас. Даже в наши дни эта сохранившаяся со времен инков система позволяет использовать под посевы не только долины, но и горные склоны.

Много внимания инки уделяли коммуникациям. Специалисты считают, что дороги, построенные в Тауантинсуйю (протяженность их превышала 15 тыс. км), по качеству превосходят дороги Римской империи. На дорогах действовала система часки (гонцов), передававших друг другу на бегу эстафету новостей и срочных донесений. Часки не только держали верховного правителя в курсе важнейших событий, но и доставляли для местной знати свежую рыбу с побережья океана в Куско – Рим Нового Света, по словам перуанского писателя Гарсиласо де ла Веги (12 апреля 1539 г. в Куско у одной из дочерей Инки родился первенец, отцом которого был капитан армии испанских конкистадоров Гарсиласо де ла Вега, губернатор упомянутого города. Когда мальчик вырос, его отправили в Испанию, где он получил прекрасное по тому времени образование. Молодой метис с увлечением принялся за изучение истории Тауантинсуйю. Плодом этого увлечения явился фундаментальный труд “Подлинные комментарии инков”, посвященный описанию разнообразных сторон жизни инкского общества, в том числе и в период конкисты. Труд Инки Гарсиласо де ла Веги “История государства инков” (так в русском переводе) был издан в 1974 г. издательством “Наука” в серии “Литературные памятники” в переводе В. А. Кузьмищева, автора статей о Гарсиласо де ла Веге (см.: “Латинская Америка”, 1975, № 4, 5). В этом произведении, равно как и в личности самого автора, говоря словами выдающегося перуанского исследователя-марксиста X. К. Мариатеги, “встретились две эпохи, две культуры” (Мариатеги X. К. Семь очерков истолкования перуанской действительности. М., 1963, с. 266) Гарсиласо был подлинным перуанцем, хотя в жилах его текла испанская кровь. Он любил инков, восторгался их цивилизацией, тяжело переживал ее постепенное уничтожение испанцами. Но он не мог, по вполне очевидным причинам, выступить с открытым обличением Мадрида и посланных им завоевателей. Отсюда становится по-нятным, почему Гарсиласо всячески возвеличивал предков по материнской линии и считал цивилизацию, созданную инками, первой в этом регионе, почему все, что ей предшествовало, называл “эдад оскура” (“темные времена”). С этим, конечно, никак нельзя согласиться. “Гарсиласовский “темный век”, – отмечала перуанская газета “Экспресо”, – был более богатым в культурном отношении, нежели времена инкской империи… Даже по записям ее летописцев можно судить, что власть в империи не была столь великодушной, а государство не имело столь совершенную социальную ор-ганизацию, как это утверждает Гарсиласо” (“Expreso”, 1974, 7 jul.). Уже после смерти писателя, в 1617 г., свет увидела его “Всеобщая история Перу”. Правда, несмотря на столь многообещающее название, в ней рассматривается крайне небольшой период в жизни страны – около полустолетия. И здесь опять Гарсиласо, видимо следуя своему тезису об “эдад оскура”, ничего не говорит о доинкском периоде. И все-таки выдающиеся заслуги Гарсиласо бесспорны: он до конца дней был верен своему свободолюбивому народу, о котором оставил миру уникальную информацию, поданную в высокохудожественной форме. Она и по сей день звучит как прекрасная утопия о “справедливом и гуманистическом обществе”).

В 20-х годах XVI в. в истории государства инков настали черные дни. Какая-то страшная болезнь косила людей то тут, то там, в стране возникали недовольство и смута, часки-гонцы доносили о появлении на побережье “белых богов”, прибывших из-за моря. Когда на севере “империи” восстали непокорные племена, на их подавление отправился сам Инка Уайна Капак. Во время похода Канак скончался от той же непонятной болезни, что и многие его подданные (вероятно, от оспы). Он не мог предполагать, что ему суждено было стать последним, реально правившим инкским “императором”.

Как бы предчувствуя близкую гибель, Уайна Капак, покидая Куско, наделил своего сына Уаскара самыми высокими полномочиями. Но он упустил из виду один крайне важный момент: Капак не учел, что его незаконный сын Атауальпа, тщеславный и хитрый человек, мучимый комплексом “чистоты крови”, никогда добровольно не уступит власть брату.

После смерти отца находившийся в Кито Атауальпа бросил Уаскару вызов: не явился в Куско на торжества по случаю провозглашения Уаскара Сапа Инкой. Вместо себя он послал делегацию, которой “заодно” поручил перевезти из Кито в Куско набальзамированные останки Уайна Капака.

Разгневанный Уаскар назвал брата предателем и подверг пыткам его посланцев, дабы получить у них сведения о возможном заговоре. Между братьями началась долгая и кровопролитная война, закончившаяся поражением и пленением Уаскара.

Однако победителю Атауальпе уже не суждено было насладиться плодами победы: сопровождавший в Кахамарку пленного “императора” конвой повстречался с отрядом высадившихся незадолго до этого испанских конкистадоров…

Глава 2. Именем “Святой Троицы и девы Марии”

В свое время в Мадридском архиве был обнаружен документ с длинным и многозначительным названием: “Нотариальная запись о создании компании по открытию (! – Ю. Г.) Перу (Из источников, освещающих этот факт, неясно, было ли слово “Перу” в этом документе или появилось позднее, при сдаче его в архив) Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и святым отцом доном Эрнандо де Луке, совершенная в Панаме, 10 марта 1526 г.” “Фирма” создавалась от имени “святой троицы: отца, сына и святого духа, а также пресвятой девы Марии” (“La prensa”, 1975, 25 febr).

В погоне за сокровищами испанские авантюристы стремились захватить все новые и новые территории. “…Золото было тем магическим словом, которое гнало испанцев через Атлантический океан в Америку, – отмечал Энгельс, – золото – вот чего первым делом требовал белый, как только он ступал на вновь открытый берег” (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 408). Да и сами открыватели не утаивали этого. “Золото, – писал Колумб королевской чете с Ямайки, – это совершенство. Золото создает сокровища, и тот, кто владеет им, может совершить все, что пожелает, и способен даже вводить человеческие души в рай” (Путешествия Христофора Колумба. Дневники, письма, документы. М., 1961, с. 461).

Много богатств вывезли в Европу испанцы (Для извлечения золота из руды завоеватели использовали присылаемую из Европы ртуть, однако это резко повышало его себестоимость. Можно было заменить ртуть киноварью, но конкистадоры сначала не знали, где ее взять. Помогла им одна из родственниц Сапа Инки, поверившая в доброе располо-жение одного “белого вождя”. Она рассказала ему о месторождениях киновари в районе Уанкавелики. И в бездонную мошну конкистадоров вновь посыпалось дешевое золото). Хронисты рассказывают, что из Куско был отправлен в Мадрид золотой диск 10 м в диаметре с изображенной на нем богиней Луны. Там его переплавили в слитки общим весом более 920 кг. Однако индейцам удалось все-таки спрятать в тайниках значительную часть имевшихся в “империи” драгоценностей. До наших дней дошли рассказы о том, что есть пещера с несметными сокровищами, в которой якобы находятся золотые, отлитые в полный рост фигуры правителей Тауантинсуйю…

Началом конкисты на территории нынешней Перу принято считать 16 ноября 1532 г., когда испанцы захватили Кахамарку. Дальше события развивались стремительно. Огромную инкскую державу конкистадоры покорили достаточно легко (Сначала испанцы не совершали рейдов в глубь страны. Они, как правило, оставались на побережье. Первое время индейцы с любопытством и обычно довольно дружелюбно разглядывали странных пришельцев (аборигены раньше не видели лошадей; правда, есть версия, что одна из разновидностей лошади существовала в Перу еще в период древнейших цивилизаций), нередко принимая всадника и лошадь за единое двухголовое существо. Однажды это заблуждение спасло жизнь людям Писарро. Так, когда немногочисленный отряд конкистадоров сошел на берег у местечка Такамес, его окружили воинственно настроенные местные жители, которых насчитывалось несколько тысяч человек. Размахивая пиками и целясь из луков, они все более тес-ным кольцом (в том числе и с моря на многочисленных каноэ) окружали испанцев. Неожиданно, в самый критический момент, один из всадников, лошадь которого спот-кнулась о камень, упал на землю. Увидев столь страшное и необъяснимое расчле-нение “двухголового чудовища”, обезумевшие от страха индейцы пустились наутек (Prescott W. H. Historia de la conquista del Peru. Mexico, 1968, p. 81)). Учитывая то обстоятельство, что Тауантинсуйю было не только огромным, но и могущественным государством, а испанцев на первых порах насчитывалось немногим более сотни, возникает естественный вопрос: почему так случилось? Причин много. Но главная – отсутствие единства среди индейцев.

Порабощенные в свое время инками племена лишь ждали удобного случая, чтобы сбросить их господство. Наивно полагая, что с приходом испанцев настал час освобождения, они принялись сотрудничать с конкистадорами, которые только того и хотели, чтобы индейцы уничтожали индейцев (Особенно отличились в этом смысле уанка, заселявшие важную стратегическую зону между Куско и Лимой. Отмечая “заслуги” уанка в успехе конкисты, испанский король издал в 1564 г. специальный указ, запрещавший конкистадорам не только отнимать земли у этих индейцев, по и основывать там свои хозяйства).

Завоеватели натравливали одних правителей на других, одни племена на другие, обманом и коварством добиваясь своих гнусных целей. Так, Писарро, чтобы покончить с последним “императором” Атауальпой, подобно Кортесу, пошел на хитрость. Испанский предводитель пригласил Атауальпу в Кахамарку. Во время встречи монах Висенте де Вальверде, позднее ставший епископом Куско, прочитал для гостя проповедь. Он сказал между прочим, что папа римский поручил испанскому королю подчинить жителей здешних земель и что Франсиско Пнсарро выполняет эту миссию по указанию своего монарха. В заключение каноник призвал Инку обратиться в христианскую веру и объявить себя вассалом императора Карла V.

Однако Атауальпа не внял уговорам и с раздражением ответил: “Я не должен быть чьим-то вассалом. Ваш император, возможно, столь же велик, как и я, и мне приятно будет считать его своим братом. Что касается этого “папы”, о котором мне только что говорили, то он, видимо, сумасшедший, так как раздаривает земли, которые ему не принадлежат. А веру мою на другую я менять не собираюсь” (Prescott W. H. Op. cit., 1968, р. 125).

Тогда Писарро подал знак солдатам, и они набросились на безоружную свиту Инки, которую тут же перебили. Атауальпа был пленен.

Пятитысячная армия индейцев, стоявшая у стен Кахамарки, не пришла на помощь своему правителю. Командовавший ею касик (Касик – вождь, предводитель племени, старейшина) Руминьяуи увел войска на север (См.: Зубрицкий Ю. А. Инки-кечуа. М., 1975, с. 95).

Испанцы тем временем пообещали освободить Атауальпу, если он внесет выкуп. Атауальпа согласился заполнить большую комнату, куда его заточили, золотом, а две соседние комнаты – серебром.

Со всех концов страны инки начали свозить драгоценные металлы. Золота и серебра они доставили столько, сколько требовали алчные конкистадоры. Но это не изменило коварного замысла Писарро – Атауальпа был казнен. Золото продолжало прибывать в Куско до тех пор, пока жители Тауантинсуйю не узнали о гибели своего правителя.

Сохранилось предание о том, как один из местных касиков, получив весть о смерти Атауальпы, приказал построить лестницу на недоступную горную вершину и перевезти туда собранный для выкупа металл. Поднявшись на гору вслед за доставленным золотом, он велел тут же разрушить лестницу и похоронил себя заживо (См.: Palma Ricardo. Tradiciones peruanas. Madrid. 1968, p. 21). Существует легенда и об индейцах, которые после смерти Атауальпы бросили на дно озера Титикака золотую цепь длиной около 200 м (диаметр ее колец достигал 4 см), сделанную по заказу Уайна Капака в честь рождения Уаскара (ее с трудом поднимали 200 человек), лишь бы она не досталась испанцам.

Расправившись с индейцами руками самих индейцев, конкистадоры повели себя как истинные завоеватели. Они перестали считаться даже с теми, кто перешел на их сторону. Недовольство местной знати вылилось в вооруженное выступление против испанцев.

Манко Инка, брат покойного Уаскара, излечившийся от своей политической слепоты после того, как побывал в плену, поднял в 1536 г. народное восстание. Повстанцы осадили Куско и в одном из боев наголову разбили многочисленный отряд врага под командованием генерал-капитана города Хуана Писарро, брата предводителя конкистадоров (сам Хуан погиб в этом сражении). Однако было уже поздно. К тому времени по просьбе Писарро из соседних испанских колоний и из самой Испании прибыли в Перу крупные подразделения.

Потерпев поражение от превосходящих сил противника, Манко Инка укрылся в труднодоступной горной местности Вилькапампа, ставшей центром своеобразного новоинкского государства и освободительной борьбы индейцев.

После убийства Манко Инки испанцами в 1544 г. его младший сын – Тупак Амару взял руководство движением в свои руки. И снова завоеватели прибегли к испытанному методу. Усыпив бдительность вождя, они захватили его в плен и в 1572 г. казнили.

В 1542 г., через год после смерти Писарро (Писарро был убит в лимском дворце сыном своего “компаньона” по конкисте Альмагро и его сторонниками (молодой Альмагро после этого провозгласил себя губернатором, но по прибытии из Испании королевского инспектора бежал из Лимы в Куско, где был схвачен). Предыстория этого убийства такова. Стремясь к установлению единоличной власти в Перу, честолюбивый Писарро выхлопотал для Альмагро разрешение на “освоение” чилийских земель. Но и на новом месте “сотоварищ” по конкисте продолжал оставаться для него опасным соперником, не желавшим мириться с второстепенными ролями. При первой же возможности Писарро заключил Альмагро в тюрьму, а затем казнил его), стремясь упрочить свою власть (а также в связи с участившимися в Перу междоусобицами среди конкистадоров), Мадрид учредил вице-королевство Перу (Впоследствии из него выделились Новая Гранада и Рио-де-ла-Плата). В него вошли почти все владения Испании в Южной Америке и некоторые центральноамериканские земли.

Со временем Перу стала одной из самых драгоценных “жемчужин” в испанской короне. Случалось, что вице-королей Мексики переводили в порядке повышения на аналогичную должность в Перу. При этом их жалованье заметно увеличивалось.

Вице-король пользовался по существу неограниченной властью. Он отчитывался лишь перед королем и Верховным советом по делам Индии в Мадриде. Не меньшей властью в колонии обладала католическая церковь. Она призвана была “освятить” завоевание, придать конкисте вид дела праведного, угодного всевышнему. Поэтому за спиной испанского воина, как тень, маячил монах с распятием в руках.

Вся духовная жизнь колонии находилась под неусыпным наблюдением церкви, которая не только имела различного рода доходы, но и являлась одним из крупнейших землевладельцев. Особенно укрепились ее позиции в связи с учреждением в Перу инквизиции, которая, по горькой иронии судьбы, начала свою деятельность в год открытия в Лиме первого в Южной Америке высшего учебного заведения – университета св. Марка (1551). Это произошло 16 лет спустя после основания самой Лимы (О происхождении названия столицы вице-королевства существует множество легенд. Согласно одной из них, город назван так по имени реки Римак, на берегу которой он заложен и которую проживавшие в тех краях индейские племена называли Лимак. Римак, или Лимак, на кечуа означает “говорливый”. Река, действительно, шумная, говорливая, как и большинство рек, стекающих о Анд. Обширная низменность, по которой течет река, тоже называется Римак. Спустя несколько лет после основания города к названию Лимы прибавился громкий титул – “город королей”. В декабре 1537 г. испанский король пожаловал Лиме статус города и собственный герб).

Надо сказать, что Лима была не первым построенным испанцами городом в Перу. Вскоре после высадки на перуанской земле Писарро основал высоко в горах город Хауха, который предполагал превратить в центр и оплот конкисты. Однако место он выбрал неудачно: топливо взять было негде, а климат оказался суровым. Безуспешно пытались испанцы возделывать здесь привычные для них культуры. Люди и домашние животные никак не могли акклиматизироваться. Главной же причиной, побудившей конкистадоров взяться за поиски нового места для будущей колонии, была насущная потребность в порте, столь необходимом для укрепления ее связей с метрополией.

В декабре 1534 г. специальный поисковый отряд отправился в долину Римак и остановил на ней свой выбор: удобная бухта, пресная вода, плодородные земли, жаркое, как в Испании, солнце. Словом, все необходимое минус капризы климата. Никому и в голову не пришло, что солнце ярко светило в долине в тот день, можно сказать, случайно, оно вообще появлялось там из-за свинцовых туч лишь на три летних месяца (а ведь в южном полушарии декабрь как раз и является самым разгаром лета). Люди Писарро никак не могли предположить, что яркое солнце через два месяца скроется на весь остаток года в пелене мокрого тумана, а с берега, омываемого холодным течением, начнут дуть ледяные ветры. Испанцы, сами не ведая того, выбрали место, микроклимат которого позднее один перуанский писатель назовет “тюремным”. Говорят, что немало способствовали этому и проводники-индейцы, которые заведомо дезинформировали пришельцев.

Лиму, первый камень которой Писарро заложил 18 января 1535 г., стали застраивать по строгой схеме, точно соблюдая деление на квадраты (окружающая долину горная гряда, извилистая река и т. п. не всегда позволяли впоследствии выдерживать такой принцип). После образования вице-королевства Лима официально стала его столицей (Правда, было крайне сложно управлять из Лимы об-ширной территорией вице-королевства. К тому же, вопреки эгоцентристским устремлениям Лимы, установившей жесткую торговую монополию в своих интересах, начали появляться новые торговые центры как на территории собственно Перу, так и в бассейне Ла-Платы (например, Буэнос-Айрес). При этом они умело использовали свою значительную удаленность от столицы).

В целях укрепления испанского господства вице-королевство было разделено на провинции во главе с губернаторами. Городами и сельскими округами управляли подчинявшиеся губернаторам коррехидоры (исправники). Последним подчинялись касики (старейшины) индейских поселений. В городах вице-королевства функционировали муниципальные органы власти – кабильдо, состоявшие из городских советников и судей, на первых порах избиравшихся. Позднее упомянутые должности превратились в наследственные, а иногда ими даже торговали. Деятельность кабильдо также контролировали коррехидоры.

На всех уровнях и во всех звеньях испанской администрации процветали коррупция и бюрократизм. Королевские чиновники не гнушались взятками, шли на подлоги, грабили казну. Сложившиеся в Перу формы общественного устройства, экономической жизни, культуры колонизаторы или игнорировали, или стремились уничтожить (Испанцы не проявили никакого интереса к выведенным в Америке растениям. А ведь именно Перу – родина, например, картофеля, и там насчитываются сотни его сортов. Только по инициативе ряда индейских касиков в 1565 г. город Куско направил в Испанию для короля Филиппа II посылку с лучшими сортами картофеля. Монарх, в свою очередь, переслал ботаническую редкость папе римскому, а тот показал клубни известному в то время немецкому ученому Клусиусу, ставшему рьяным пропагандистом этой культуры в Германии. Многие же сорта картофеля, известные инкам, колонизаторы предали забвению, равно как и ценную сельскохозяйственную культуру киноа (разновидность злаковых). Испанцы даже не обратили внимания на то, что индейцам был известен табак, который они сами с большим трудом пытались культивировать в своих заморских колониях. Лишь в середине XVII в. им удалось наладить производство перуанского табака. Испанцы чуть ли не полностью истребили лам, на которых индейцы перевозили грузы и которые давали им не только мясо и шерсть, но и топливо – кизяк. Животные погибали и из-за низкой ветеринарной культуры “цивилизаторов”. Даже обыкновенная чесотка, с которой в Тауантинсуйю справлялись вполне успешно, превратилась во времена господства испанцев в настоящий бич. Гарсиласо расска-зывает, как лисы, больные чесоткой, целыми стаями бродили по Куско). Говоря об американских индейцах, Ф. Энгельс отмечал, что “испанское завоевание оборвало всякое дальнейшее самостоятельное их развитие” (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 31).

Новую общественно-экономическую формацию – феодальную, объективно более прогрессивную, чем первобытнообщинная и рабовладельческая, характерные для Перу того времени, завоеватели навязали индейцам силой. Правда, феодальный строй здесь отличался заметным своеобразием, так как “складывался в специфических условиях колониального режима и под определенным влиянием некоторых социально-экономических институтов, существовавших в Америке до начала ее завоевания” (Альперович М. С. Испанская Америка в борьбе за независимость. М., 1971, с. 16).

Как и в других захваченных областях, в Центральных Андах (Правильно понять события, происходившие в описываемый период на территории инкской державы, можно лишь из общего контекста конкисты. В 1492 г. Колумб основал на острове Гаити первую испанскую колонию. В 1511 г. отряд Диего де Веласкеса высадился на Кубе. В 1513 г. другой испанский отряд пересек Панамский перешеек с севера на юг и вышел к побережью Тихого океана. В 1519-1521 гг. испанцы во главе с Кортесом завоевали Центральную Мексику, уничтожив древнюю культуру ацтеков. После вторжения в Мексику и Центральную Америку конкистадоры приступили к по-корению народов Южной Америки ) конкистадоры подвергали местное население жестокой эксплуатации. Практически на рабский труд обрекались формально свободные индейцы. В ткацких мастерских, так называемых обрахе, индейцы трудились от зари до зари. Еще до рассвета они получали от управляющего задание, а затем взаперти выполняли его. Двери мастерской открывались дважды: в полдень, когда жены приносили мужьям скудную пищу, и при наступлении темноты, когда управляющий забирал готовую продукцию и жестоко наказывал не справившихся с порученной работой. Правда, в отличие от раба, работник обрахе получал мизерный заработок, из которого половина сразу же вычиталась на уплату различных налогов, другая шла собственнику мастерской за полусгнившие продукты, которые индеец был обязан приобретать в местной лавочке.

Такой подневольный труд напоминал, по меткому замечанию испанских исследователей и моряков Хорхе и Антонио де Ульоа, “никогда не прекращающую движения каторжную галеру, когда порт с возможным отдыхом в ней удаляется все дальше, несмотря на то, что гребцы гребут к нему в ожидании этого отдыха, не щадя своих сил” (Romero E. Historia economica del Peru. Buenos Aires, 1949 p. 136).

Еще более невыносимые условия труда были на принудительных работах – мите – в рудниках, на строительстве дорог и прочих сооружений.

Гнули индейцы спину и на энкомендеро, конкистадоров – владельцев участков земли.

Любую попытку сопротивления со стороны индейского населения местные власти беспощадно подавляли.

Карл V пытался ограничить произвол конкистадоров (Подобного рода меры вызывали недовольство в колонии. В связи с принятием “Новых законов” Карла V в 1542 г. те, чьи интересы они затрагивали, подняли мятеж. Первый перуанский вице-король Бласко Нуньес де Вела был убит), однако большинство подписанных им законов осталось на бумаге.

Не стоит думать, что эти попытки королевских властей объяснялись их гуманностью. Истинные причины “отеческой” заботы испанских монархов об индейцах заключались в другом. Укрепление власти конкистадоров могло привести к известному ослаблению позиций короны в американских колониях Испании. Кроме того, вымирание индейцев в результате непосильного труда сокращало численность той части населения, которая облагалась различного рода податями в пользу короля и использовалась на самых тяжелых работах в вице-королевстве (с момента прихода европейцев индейцев стало в 8 раз меньше) (В отличие от других латино-американских стран, например Мексики, где уже во второй половине XVII в начался медленный прирост индейского населения, в Перу этот процесс наметился лишь после завоевания страной независимости в 1821 г. Причем исходной цифрой были уже не первоначальные полтора миллиона, а всего лишь 500-600 тыс. человек (см.: Roel V. Historia social у economica de la colonia. Lima, 1970, p. 81-86). Зато, опять же в отличие от других стран (например, Кубы, где аборигены почти поголовно были истреблены), Перу продолжает оставаться страной “индейской”. Помимо двух основных индейских народов – кечуа и аймара, в Перу, а точнее, в джунглях Амазонии проживают около 700 племен и больших родовых групп численностью иногда 300-400 тыс. человек. Труднодоступные леса Сельвы спасли их от истребления и покорения инками, а затем испанцами. Эти, как их иногда называют, “лесные индейцы” в течение десятилетий не имели почти никаких контактов с остальной частью населения страны. Лишь в последние годы они начали постепенно приобщаться к достижениям цивилизации).

Политику испанского правительства, направленную на некоторое регламентирование эксплуатации аборигенов, поддерживала и католическая церковь, боявшаяся потерять многочисленную паству и доход от верующих индейцев.

Под видом заботы об индейцах был издан королевский указ от 22 февраля 1680 г., отмечавший “недостойное” обращение с аборигенами, занятыми в ткацких, чесальных и других мастерских, и предписывавший закрыть упомянутые предприятия на всей территории вице-королевства. Однако, по признанию самих королевских чиновников, эта решительная мера была вызвана не чем иным, как стремлением испанского правительства ликвидировать одного из конкурентов текстильной промышленности Испании, а также гарантировать принадлежавшим короне шахтам и рудникам рабочую силу.

Но индейцев по-прежнему заставляли платить подушную подать и отбывать трудовую повинность. Многие из них попадали в кабалу и были вынуждены работать на своих становившихся “извечными” хозяев.

Бесчеловечно эксплуатировались в колонии не только индейцы, но и негры, продолжавшие оставаться в рабстве. Уже с конца 30-х годов XVI в. их начали привозить в Перу для работы на плантациях сахарного тростника, постепенно получившего значительное распространение на отнятых у индейцев поливных землях Косты (правда, в отличие от таких стран, как Бразилия и Куба, в Перу доля негритянского населения невелика (В наши дни негры составляют около 10% всех жителей страны)).

Негры и индейцы находились на самых низших ступенях общественной лестницы, верхние занимали испанцы, уроженцы метрополии, и креолы (Термин “креол” весьма условен. Многие из потомков европейцев в Америке имеют примесь индейской или негритянской крови) – в основном потомки прибывших в Перу испанцев. Ряды местных испанцев пополняли разорившиеся, хотя порою и довольно знатные дворяне, стремившиеся быстро поправить свои дела за океаном, а также купцы, ростовщики и т. д.

Уроженцы Испании считали себя людьми первого сорта не только по сравнению с индейцами и неграми, но и с креолами. И хотя последние имели равные политические права с испанцами, на практике они подвергались заметной дискриминации. Очень редко креол получал высший административный чин или высокое духовное звание. Экономические права и интересы креолов также ущемлялись и короной, и иберийскими торговцами.

Вплоть до конца XVIII в. Мадрид запрещал молоть кофе в Перу (открывшееся в 1771 г. первое в Лиме кафе потчевало посетителей кофе, смолотым в Испании). Отстаивая интересы испанских коммерсантов, метрополия закрыла доступ на европейский рынок маслин из Перу. Не менее жесткие меры были приняты против перуанских виноделов. Корона лишила их возможности экспортировать продукцию не только в Европу, но и в американские страны, где она долгое время оставалась монополистом.

Впоследствии все это привело к антиколониальным выступлениям креолов.

Была в колонии и еще одна категория населения – метисы (мулаты, самбо) – потомки от смешанных браков испанцев, индейцев и негров. Они не имели почти никаких гражданских прав. Расовое неравенство в вице-королевстве тесным образом переплеталось с неравенством социальным.

В течение XVII в. колониальные порядки в Перу значительно упрочились. Казалось, местное население примирилось с ними. Однако это было лишь затишьем перед бурей. В стране вспыхивают волнения. Это заговор Велеса де Кордовы, считавшего себя потомком Сапа Инки, заговор индейцев в Лиме и движение, организованное священником Хуаном Сантосом, назвавшимся Атауальпой. Созданное им в джунглях, прилегающих к району Тармы, независимое государство продержалось около 20 лет. Причем испанцы так и не смогли проникнуть на его территорию, пока в одном из боев не погиб сам Сантос.

Успеху Сантоса способствовало то обстоятельство, что он умел правильно использовать как недовольство индейцев их положением, так и протест негров против рабства. В составленной им программе-прокламации учитывались не только различные социальные интересы участников движения, но и их этническая принадлежность, культурный уровень и вероисповедание.

Победы Сантоса объяснялись также и его большим полководческим талантом. Кроме того, он был высокообразованным по тому времени человеком (владел несколькими иностранными языками), тонким политиком и дипломатом. Сантос легко находил способ убедить людей из самых различных социальных слоев, умел понять их чаяния и заботы, вселял в них веру в скорое освобождение.

Не один испанский военачальник с позором ретировался под натиском войска Сантоса. Однако изолированное в Центральной Сельве, движение постепенно начало сходить на нет и окончательно угасло, как последний уголек костра во тьме колониальной ночи (В тот период, когда Сантос сражался с испанскими войсками, во многих частях страны имели место антиколониальные выступления).

Спустя несколько десятилетий после смерти Сантоса занялось пламя гигантского пожара – восстания под предводительством Тупак Амару II.

Кем был этот человек? Почему его чтут не только в Перу, но и в самых отдаленных уголках Латинской Америки? Мы уже говорили о последнем Сапа Инке, казненном в 1572 г. вице-королем Толедо, – Тупак Амару. У одной из его дальних родственниц и касика провинции Тинта в 1738 (или 1740) г. родился сын – Хосе Габриэль Кондорканки. Рано лишившись родителей, мальчик благодаря заботам родственников отца получил хорошее образование в колледже для детей индейской знати в Куско, а позднее, согласно некоторым источникам, учился на факультете искусств в лимском университете (См.: Valcarcel С. D. La rebelion de Tupac Amaru. Lima. 1973, p. 38). В 20 лет он женился па креолке Микаэле Бастидас, мужественной, волевой и умной женщине.

Унаследовав должность касика и значительное состояние, в том числе большое количество мулов, использовавшихся для перевозки грузов из Потоси (ныне Боливия) в Лиму и обратно, Кондорканки много ездит по стране, близко знакомится с жизнью индейцев.

Своим умом, умением дать нужный совет он располагает к себе крестьян, ремесленников, рудокопов и даже некоторых церковников. Росту авторитета касика среди индейцев способствует и его родство с Сапа Инкой (он принимает впоследствии династическое имя Тупак Амару).

Утратив веру в справедливость колониальных властей (Хосе Габриэль, как человек с высоко развитым чувством справедливости, пытался призвать колониальные власти улучшить положение индейцев. Он написал в Лиму жалобу, в которой в прекрасно аргументированной с юридической точки зрения форме содержался протест по поводу представлявшего собой явное злоупотребление использования индейцев Тинты на отработках в рудниках Потоси. Хосе Габриэль обращал внимание властей на заметное сокращение численности местного населения в результате его жестокой эксплуатации и указывал, что это противоречит интересам монархии. Упоминание мо-нархии в жалобе не было случайным. Тупак Амару в то время еще полагал, что король Испании искренне печется о своих подданных – индейцах и что зло происхо-дит от невыполнения колониальными властями законов и распоряжений Мадрида. Он даже намеревался лично вручить в Испании свои жалобы Карлу III, слухи о “просвещенном абсолютизме” которого дошли до Южной Америки. Однако по различным причинам так и не собрался в это дорогостоящее и длительное путешествие. Жалобе, однако, был дан (хотя, как оказалось позднее, видимый) ход в Лиме: прокурор постановил передать бумагу на рассмотрение королевскому инспектору (виситадору) Арече, а последний дал заявителю ответ, представляющий собой образец крючкотворства и неприкрытого издевательства над индейским защитником. Прокурор нашел доводы виситадора вполне убедительными…), видя вокруг лишь произвол и насилие с их стороны, Хосе Габриэль в большой тайне начал готовить восстание. Ускорил события эпизод, который произошел в небольшом местечке Янаона 4 ноября 1780 г.

В тот день священник Карлос Родригес собрал своих друзей, чтобы почтить св. Карла, короля-тезку, а заодно и себя. Среди приглашенных был касик Кондорканки.

Неожиданно на праздник пожаловал коррехидор Антонио де Арриага. При его появлении все встали. Арриага бесцеремонно плюхнулся в кресло, которое занимал Хосе Габриэль. Тот побагровел от обиды, но сдержался. Когда незваный гость, сославшись на занятость, стал собираться в путь, касик вызвался проводить его. По дороге в Тинту Кондорканки арестовал Арриагу.

С помощью гонцов-часки Тупак Амару оповестил о начале восстания своих сторонников по всей стране (На первых порах Тупак Амару выступал как бы от имени испанского короля (так, перед казнью Арриаги собравшемуся па площади народу была прочитана прокламация, в которой указывалось, что король повелел лишить жизни этого человека “как бунтовщика”).

Нужно сказать, что по этому поводу до сего времени идут споры. Одни видят в Тупак Амару убежденного и преданного сторонника испанской короны, протестовавше-го лишь против злоупотреблений колониальных властей, другие – просто хитрого по-литика, ловко использовавшего веру населения в справедливость монарха. Скорее всего касик искренне верил, по крайней мере на первом этапе своей деятельности, в помощь “сверху”. И эта вера уживалась в нем с собственными честолюбивыми устремлениями и планами по воссозданию инкского государства. Она не исключала и использования в тактических целях веры населения в короля. Например, уже упоми-навшаяся казнь Арриаги, упразднение обрахе и другие акции были совершены Кондорканки “от имени короля”. Однако по мере расширения рамок восстания и в связи со зверствами карателей, вершившимися по велению монарха, мятежный касик, видимо, пришел к мысли о несовместимости планов по освобождению от ига завоевателей с сохранением господства испанской короны в Перу. В одном из последних программных документов, составленных незадолго до пленения, Тупак Амару утверждал, что он – “Дон Хосе I, милостью божьей Инка, король Перу, Санта-Фе, Кито, Чили, Буэнос-Айреса и континентов южных морей” (Lewin В. La rеbelion de Tupac Amaru y los origenes de la emancipation americana. Buenos Aires, 1957, p. 427). Но дело, конечно, не только в титулах. Главное содержалось в следующих словах этого Торжественного декрета: “Короли Кастилии узурпируют мою корону и владения моих подданных уже около трех веков… поставив над ними вице-королей, суды, исправников… истязающих, как скотину, коренных жителей королевства, лишающих жизни того, кого не удается ограбить… Поэтому никто из местных жителей не должен ничего платить чужеземным европейским чиновникам, а также не должен подчиняться им” (ibid., p. 427-428). В своих воззваниях Тупак Амару напоминает о величии инкской империи, говорит о невыносимых условиях, в которых живут потомки инков, и призывает людей всех социальных слоев сотрудничать с ним). Движение под руководством Тупак Амару довольно быстро охватило огромный район – от Кито на севере до Буэнос-Айреса и пограничных районов Чили на юге. Значительное участие в нем широких народных масс объяснялось прежде всего царившими в колонии социальной эксплуатацией и национальным гнетом. Злоупотребления, коррупция, бессмысленная жестокость колониальных властей вызывали возмущение большинства населения. Ущемлением их экономических интересов были недовольны индейская знать и многие креолы, акты произвола совершались даже в отношении некоторых касиков. Немалую роль играли и личность самого Тупак Амару, его организаторские способности, высокая образованность, популярность.

Хотя Тупак Амару возлагал серьезные надежды на образованных и подготовленных в военном отношении креолов, которым он установил двойное жалованье в повстанческой армии, основной движущей силой восстания стала индейская беднота.

Узкоклассовые интересы обеспеченной прослойки меoтисов, креолов, а также индейской знати не совпадали с интересами индейской бедноты. Поэтому, приняв некоторое участие в движении на первом этапе, они затем стали отходить от него и даже поддерживать испанцев, что значительно ослабило повстанческую армию, ибо из нее ушли те, кто умел пользоваться огнестрельным оружием. Широкую пропагандистскую кампанию против Тупак Амару развернула церковь. Она не гнушалась даже искажением фактов и ложью. Сфабриковав против Хосе Габриэля Кондорканки обвинение в “осквернении храма” в Сангарара, священнослужители отлучили его и его сподвижников от церкви, чем нанесли непоправимый урон престижу повстанцев среди широких масс. Отцы церкви вооружали и экипировали на свои средства отдельные карательные отряды, натравливали верующих на восставших, угрожая божьей карой тому, кто вступит в их ряды. В первые же дни восстания его участники предприняли поход в ряд горных провинций. Они разорили столь ненавистные индейцам обрахе, захватили в виде трофеев имевшееся в них имущество. Под неожиданным натиском многочисленной народной армии в панике бежали богачи и представители администрации.

Учитывая активное участие в движении негров, Тупак Амару бросил колониальному обществу не только Перу, но и континента неслыханный по смелости вызов: 16 ноября 1780 г. в одном из воззваний он заявил о своей аболиционистской позиции. Тем самым Тупак Амару наметил тот курс, которым позднее пошли Боливар, Сан-Мартин и другие латиноамериканские борцы за национальное освобождение.

Колониальные власти охватила паника. Они почувствовали, что дело приняло серьезный оборот и могло стоить вице-королю его поста. В Куско была создана специальная военная хунта, которая получила для подавления восстания деньги и 1500 хорошо вооруженных солдат. Однако в первом же бою под Сангарара восставшие наголову разбили вражеские войска.

И тут Тупак Амару совершил одну из тяжелых ошибок, приведшую к роковым последствиям. Вопреки настояниям соратников, в том числе жены Микаэлы, считавших необходимым развивать дальше наступление на Куско – главный опорный пункт испанцев, он, проявив нерешительность, отложил осаду “города Солнца”. Это позволило властям подготовить городские силы к обороне и получить значительное подкрепление из Лимы. Не оправдались надежды повстанцев и на восстание городской бедноты Куско.

Тупак Амару вместо того, чтобы пойти на Куско, предпринял поход в направлении Арекипы, а его родственник Диего Кристобаль двинулся в направлении ряда северо-восточных провинций. Обе кампании прошли довольно успешно.

В декабре 1780 г. Тупак Амару получил срочное донесение от своей жены, в котором она уведомляла его о продвижении значительных контингентов войск из Лимы в Куско. Микаэла вновь настаивала на штурме инкской столицы. На этот раз вождь повстанцев решил последовать совету своего верного помощника, но поздно: за сутки до того, как Тупак Амару появился на белом коне у стен города во главе 60-тысячной армии, королев ские силы вошли в Куско и заняли оборонительные позиции.

Не получив от горожан положительного ответа на ультиматум о добровольной сдаче в течение 12 часов, повстанцы начали осаду, вылившуюся в 10-дневные ожесточенные бои. В решающий момент, когда в воздухе уже витала их, казалось, неминуемая победа, Куско получил солидное подкрепление от группы касиков-предателей. Стремясь избежать бесполезной братоубийственной резни, Тупак Амару, к великому удивлению и ликованию горожан, отдал приказ об отступлении. Позднее Карл III пожаловал Куско титул “наипреданнейшего и верного города”.

Окрыленные своим первым успехом, королевские войска перешли в наступление.

Отрицательно сказались на исходе восстания и такие факторы, как недостаток вооружения, нехватка опытных командиров, отсутствие прочной дисциплины в армии повстанцев.

Продвигаясь по следам армии Амару, испанцы оставляли на всем пути следования насаженные на колья головы захваченных в плен сподвижников мятежного касика. 6 апреля 1781 г. вождь восстания вместе с женой и двумя сыновьями стал жертвой предательства и попал в руки врага. Начались долгие дни изуверских пыток. Но ни церковникам, ни инспектору Арече не удалось вырвать из уст Тупак Амару ни одного признания.

Когда Арече пообещал смягчить наказание в случае, если пленник назовет участников, гордый касик, полный гнева и презрения, ответил: “Кроме меня и тебя, здесь нет других виновных. Мы оба, ты как угнетатель, а я как освободитель, заслуживаем смерти” (Valcarcel С. D. Op. cit., p. 245).

В результате нестерпимых пыток узники не раз теряли сознание, и власти были вынуждены несколько свернуть намеченную ими обширную “программу” истязаний.

В майский день 1781 г., ставший последним днем в жизни руководителей восстания, по-особому ласково светило солнце. На центральной площади Куско собрались жители города и окрестных селений. Солдаты, выстроившись в каре, окружали несколько виселиц. Пленников на площадь выволакивали лошади, к которым они были привязаны длинными веревками.

Последней была казнена донья Микаэла.

После гибели Тупак Амару военные действия против колониальных властей продолжал уже упоминавшийся соратник и родственник касика – Диего Кристобаль. Ему даже удалось захватить обширные районы на юге страны. Однако испанцы, боясь дальнейшего размаха движения, опять прибегли к излюбленному методу – хитрости. Они предложили Диего заключить мир и объявили о широкой “всепрощающей” амнистии. Поверив в добрые намерения вице-короля, Кристобаль подписал в торжественной обстановке соответствующее соглашение и 27 января 1782 г. вручил свою шпагу испанскому главнокомандующему фельдмаршалу Дель Валье. Однако стоило индейцам из небольшого местечка Маркопата выразить свое недовольство по поводу злоупотреблений местных властей, как Диего Кристобаль был арестован под этим предлогом и вместе с матерью и группой соратников казнен 19 июля 1783 г.

Несмотря на поражение восстания Тупак Амару, трудно переоценить значение этого первого крупного революционного выступления на перуанской земле. Оно, сочетая в себе задачи национального освобождения и глубоких социально-экономических преобразований, значительно подорвало и без того довольно шаткие устои колониального господства Испании в Южной Америке, стало началом борьбы перуанцев за независимость.

Глава 3. Штурм цитадели

К концу XVIII в. борьба против колониального режима охватила целый ряд испанских колоний. Немалую роль в усилении освободительного движения в Испанской Америке сыграли война английских колоний в Северной Америке за независимость, Великая французская революция 1789 г., революция негров Гаити, закончившаяся образованием самостоятельного государства Сан-Доминго.

Нельзя забывать и об огромном влиянии идей французских просветителей на революционно настроенную интеллигенцию колоний.

Революция 1808 г. и партизанская война в самой Испании против французских поработителей, в значительной степени изолировавшие метрополию от ее американских колоний, создали благоприятные условия для выступления патриотов. В Испанской Америке началась война за независимость (1810-1826).

Первым восстал Каракас (апрель 1810 г.) – власть там взяла в свои руки патриотическая хунта. 25 мая того же года вспыхнула революция на Ла-Плате, затем поднялись на борьбу патриоты в Боготе, Чили, Мексике. И все-таки колонизаторам на первом этапе войны, в основном завершившемся в 1815 г., удалось сохранить свои позиции. Освободительное движение, однако, не угасло, поскольку объективные причины, обусловившие его, остались. Колониальный режим сдерживал поступательный процесс развития производительных сил в колониях. Установленная метрополией система жесткой регламентации их экономической жизни препятствовала вызреванию капиталистического уклада, росту товарно-денежных отношений. Сама же Испания в силу своей отсталости не могла удовлетворить растущие потребности колоний в промышленной продукции. Все это вызывало естественное недовольство местных латифундистов, торговцев и ремесленников, к тому же остро реагировавших на свое политическое бесправие, ибо вся власть в колониях находилась в руках испанцев. “Нарождающаяся экономика молодых национальных образований Америки, – писал перуанский марксист X. К. Мариатеги, – в интересах своего развития настоятельно требовала освобождения от жестокой власти и средневекового образа мыслей короля Испании” (Мариатеги X. К. Указ. соч., с. 58-59). Недовольство колониальным режимом привело в антииспанский лагерь самые различные классы и слои населения колоний. Причем богатые креолы добивались лишь создания более благоприятных условий для своего собственного экономического процветания, широкие же массы эксплуатируемого народа стремились навсегда сбросить путы феодальной и рабской зависимости, покончить с любым видом угнетения.

Второй этап войны за независимость Испанской Америки начался в 1816 г. В Венесуэле патриоты во главе с видным политическим деятелем Симоном Боливаром (Симон Боливар родился в 1783 г в богатой креольской семье. С 1799 по 1806 г. он жил в Европе, где получил прекрасное по тому времени образование и познакомился с передовыми идеями эпохи. Вернувшись на родину, сразу же принял активное участие в освободительном дви-жении )возобновили антиколониальную борьбу. В августе 1819 г. армия Боливара освободила Боготу – столицу Новой Гранады, а в декабре того же года по его предложению была создана республика Великая Колумбия, объединившая Новую Гранаду и Колумбию. Пост временного президента занял Боливар.

Не менее активно действовали патриоты в районе Ла-Платы. Летом 1816 г. была провозглашена независимость Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы. В феврале 1817 г. освободительная армия выдающегося полководца Хосе де Сан-Мартина (Хосе де Сан-Мартин родился в 1778 г. в провинции Мисионес в северо-восточной части вице-королевства Ла-Плата (ныне Аргентина), Военное образование получил в Испании, где принимал участие в войне против французских оккупантов и сформировался как крупный военный деятель. В Испании вступил в тайную ложу “Лаутаро”, ставившую своей целью борьбу за независимость американских колоний Испании. После майской революции 1810 г. приехал в Буэнос-Айрес. На родине активно включился в освободительную борьбу) вступила в пределы Чили. В феврале 1818 г. Чили стала независимой республикой. “Верховным правителем” был избран соратник Сан-Мартина – О’Хиггинс (Бернардо О’Хиггинс (1778-1842) – сын бывшего генерал-капитана Чили Амбросио О’Хиггинса, который был также вице-королем Перу. Юношеские годы Берлардо провел в Перу, Испании и Англии, где получил разностороннее образование. В Лондоне он познакомился с выдающимися представителями эмиграции из Испанской Америки, в том числе с Ф. Мирандой, оказавшим на него большое влияние. В сентябрьские дни 1810 г., решающие дни для судеб колонии Чили, Бернардо сформировал и возглавил полк солдат из крестьян своего поместья для поддержки национальной хунты. В качестве первого “верховного правителя” Чилийской республики О’Хиггинс провел значительные социально-эко-номические и политические преобразования. Чилийский народ и по сей день отдает дань уважения О’Хигинсу, как освободителю и национальному герою). Победа, которую армия Сан-Мартина и О’Хиггинса одержала над испанскими войсками у реки Майну 5 апреля 1818 г., навсегда покончила с испанским господством в этом районе.

В 1820 г. положение колонизаторов ухудшилось. В Испании вспыхнула революция, испанские власти были лишены возможности переправить в колонии дополнительные силы. Однако в их руках оставалась столь, казалось, неприступная цитадель в Южной Америке, как вице-королевство Перу. “Без освобождения Перу, как Вы знаете, мы пе можем рассчитывать на спасение”, – писал О’Хиггинс Сан-Мартину (Legula у Martinez G. Historia de la emancipation del Peru. El Protectorado, t. III. Lima, 1972, p. 105).

После долгих и тщательных приготовлений войска под командованием Сан-Мартина в августе 1820 г. покинули Вальпараисо и на купленных у Англии (на пожертвованные и реквизированные средства) военных и транспортных кораблях направились к перуанским берегам. Не рискнув прямо идти на Лиму, Сан-Мартин высадился в Писко, в районе полуострова Паракас. Освободив южную часть страны, он стал продвигаться к перуанской столице. Наряду с военными действиями руководство Освободительной армии вело широкую пропагандистскую кампанию. По стране рассылалось большое количество воззваний. В простой и доступной форме они комментировали важнейшие события и проблемы того времени, звали перуанцев на борьбу за независимость. Эти воззвания встречали горячий отклик в сердцах перуанских патриотов, которые еще в 1816 г. составили в Лиме и переслали в Буэнос-Айрес страстный обличительный документ, озаглавленный “Историко-политический манифест революции в Америке и особенно в районе Перу и Рио-де-ла-Платы, созданный в центре угнетения и деспотизма”. (Известно, что Сан-Мартин во многом придерживался плана военных операций, предложенного авторами этого документа.)

Несмотря на то, что Освободительная армия примерно в 5 раз уступала по численности испанским войскам, находившимся в Перу, она одерживала там одну победу за другой. В крупнейших центрах страны – Трухильо, Ламбайеке, Писко, Ике, Миуре, Кахамарке – была провозглашена независимость. Не устояла и Лима. Генералы Рикафорт (нанес испанским войскам поражение при Киапате и Уампани) и Ареналес (захватил Уамангу) отвлекли силы вице-короля от столицы, и опытный полководец Хосе де ла Серна не смог ее удержать. 10 июля в Лиму вступили солдаты Освободительной армии. Однако испанцы, сохранив в горах главные свои подразделения, продолжали контролировать значительную часть территории вице-королевства.

28 июля созванные Сан-Мартином представители столичного населения поручили ему провозгласить независимость Перу и предложили, взяв всю полноту военной и гражданской власти в свои руки, стать “протектором” (по существу он облекался диктаторскими полномочиями).

Одним из первых декретов нового главы государства был декрет о предоставлении свободы детям рабов, родившимся после провозглашения независимости. Сан-Мартин издал также закон о свободе печати, открыл порты Перу для торговли с иностранными государствами. Разработанный им Временный статут определял основные гражданские права населения. Особое значение имел декрет, уравнявший индейцев в правах с остальными гражданами страны.

Поскольку процесс окончательного освобождения Перу затягивался, “протектор” стал искать поддержки у патриотов Великой Колумбии.

В июле 1822 г. по инициативе Сан-Мартина между Перу и Великой Колумбией был заключен договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. В послании к народам Южной Америки от 17 июля 1822 г., после завершения кампании по освобождению Великой Колумбии, ее президент Боливар выразил готовность оказать полную поддержку южным соседям и братьям в борьбе против испанского ига. Тогда же в Гуаякиле состоялась встреча полководцев. Сан-Мартин предложил создать Перуано-колумбийскую федерацию и слить военные силы обеих стран в единую армию практически под его верховным командованием. На это Боливар не захотел пойти. Натолкнувшись на возражения каракасца, Сан-Мартин согласился на роль помощника Боливара в освободительной войне. Но Боливар возразил, что подобная роль не пристала освободителю Юга и что он, как располагавший меньшими силами, должен вовсе уйти со сцены, позволив Боливару завершить их общее дело.

В Гуаякиле освободители дискутировали с глазу на глаз, без свидетелей. Имеется лишь несколько кратких сообщений Боливара, направленных колумбийскому правительству, о своих беседах с Сан-Мартином. Последний же крайне мало и неохотно комментировал их. Поэтому историки до сих пор строят различные предположения по поводу содержания переговоров в Гуаякиле (В 1839-1844 г. во Франции вышли в свет под названием “Путешествия вокруг света и через обе Америки” мемуары французского морского офицера Габриэля Лафон де Люрси, на которые мало кто обратил внимание в то время. Лишь спустя несколько лет книга вызвала заметный интерес среди исследователей из-за одного опубликованного в ней письма. В молодости Лафон служил в перуанском морском флоте. Его корабль стоял на якоре в порту Гуаякиль, когда туда прибыл для переговоров с Боливаром Сан-Мартин. Спустя много лет, когда Лафон готовил к печати второй том своих мемуаров, он обратился к Сан-Мартину, жившему тогда тоже во Франции, с письмом, в котором просил прислать имеющиеся в его распоряжении документы, “способные восстановить былое и заслуженное величие великого Освободителя”. Польщенный генерал якобы направил Лафону некоторые документы из своего архива, в том числе копию до той поры никому не известного собственного письма Боливару от 29 августа 1822 г. В этом письме, которое французский моряк опубликовал в своих мемуарах спустя 14 лет после смерти Боливара, Сан-Мартин сожалел, что соратник по борьбе отклонил в Гуаякиле его предложение стать помощником. Далее в письме сообщалось, что Сан-Мартин созвал на 20 сентября 1822 г. заседание конгресса и что на следующий день после этого уехал в Чили. В заключение выражалось пожелание победоносно окончить войну за независимость Южной Америки (Leguia у Martinez G. Op. cit, t. VII, p. 244-245)).

Достоверно известно лишь, что 28 июля Сан-Мартин выехал из Гуаякиля, 20 августа прибыл в Лиму, а 20 сентября сложил перед Учредительным конгрессом свои полномочия. На следующий день он покинул страну (После недолгого пребывания в Буэнос-Айресе полководец отправился в добровольное изгнание в Европу. Там, в скромном сельском домике под Парижем, вместе с дочерью он провел остаток своих дней. Только за два года до смерти Сан-Мартина, в 1850 г., перуанские власти вспомнили о слепом и всеми забытом Освободителе и назначили ему скромную пенсию. Гроб с телом Сан-Мартина сопровождали лишь несколько близких ему людей и поверенный в делах Чили во Франции… Сегодня величественный монумент, установленный в честь полководца на одной из центральных площадей Лимы, носящей его имя, утопает в венках и букетах живых цветов).

Боливар принимает предложение перуанского конгресса, сместившего президента Рива Агуэро и избравшего Хосе де Тагле, взять в свои руки не только военные командование, но и правление республикой. Конгресс провозглашает его Освободителем.

Положение в Перу сложилось к тому времени довольно тяжелое. Испанские войска сохраняли численное превосходство. С оказанием финансовой помощи, которую Боливар настойчиво просил у правительства Великой Колумбии, оно медлило. Креольская знать встретила “чужеземного диктатора” в штыки (Видный перуанский историк и публицист конца XIX в. Мариано Фелипе Пас Солдан подчеркивал: “Бесспорно, что присутствия Боливара в Перу требовали все политические партии, конгресс и общественность…” (Carrera Naranjo A. Quien llamo a Bolivar? Lima, 1974, p. 13) Постепенно слава великого полководца стала клониться к закату. 6 декабря 1830 г. он писал своей родственнице: “Я умираю от нестерпимой боли и бесконечных страданий. На мою долю выпало стать молнией, на мгновение осветившей мрак, едва блеснувшей над пропастью и снова исчезнувшей в пустоте” (цит. по: “Comercio”, 1974, 1 die). Свою деятельность он сравнивал со строительством здания на зыбучих песках и пахотой моря (Palma Ricardo. Op. cit., p. 1053)). Группа офицеров, возглавленная Рива Агуэро, вступила в тайные переговоры с испанцами.

В феврале 1824 г. в Кальяо вспыхнул мятеж, в результате которого морские ворота Лимы оказались в руках вице-короля.

В связи с падением Кальяо перуанский конгресс сместил президента Хосе де Тагле и назначил Боливара диктатором с неограниченными полномочиями. Но поздно: быстро исправить положение уже не в состоянии был даже Боливар. Он отдал приказ оставить Лиму, которую тут же заняли испанцы.

Значительная часть страны вновь оказалась под контролем вице-короля. Но Боливар не пал духом: во временной перуанской столице Трухильо он приступил к пополнению и укреплению армии, мобилизуя все ресурсы. В атом деле ему не приходилось рассчитывать на креольскую знать и католическую церковь: обе силы выступали на стороне колониальных властей. Особенно активно действовали священнослужители, которые (за исключением низшего духовенства) организовали сбор средств для борьбы с патриотами, вели против них активную пропаганду среди населения, увещевая его воздерживаться от вступления в ряды Освободительной армии. Креолы-помещики, недовольные законом Сан-Мартина об отмене миты, естественно, не поддерживали Боливара, подписавшего декреты об отмене подушной подати с индейцев и о передаче последним в личную собственность общинных земель.

Боливар конфискует драгоценности не только у королевских чиновников, но и у церкви, пополняет армию за счет бедных слоев местного населения, особенно индейцев; на его призыв откликнулся трудовой народ страны – жители заготавливали продовольствие, шили обмундирование, изготовляли и чинили оружие. К апрелю 1824 г. Освободительная армия вновь представляла собой внушительную силу, хотя еще на 6 тыс. человек уступала испанским войскам.

Неожиданно для Боливара крайне выгодно складываются и обстоятельства. Части под командованием генерала Оланьеты, расквартированные в Верхнем Перу, отказываются подчиняться вице-королю Ла Серне, которого Оланьета считал либералом. Воспользовавшись выходом из игры 4 тыс. испанских солдат, Боливар, перейдя Анды, появляется в тылу войск вице-короля и наголову разбивает их на равнине Хунин 6 августа 1824 г.

Важную роль в этой битве сыграла конница всадников воинственного племени морочукос. Неудержимой лавиной обрушились они с гор на королевские войска, обратив их в бегство.

Пользуясь передышкой после победы при Хунине, Боливар, передав обязанности главнокомандующего генералу Сукре (сражавшемуся в Перу еще до прибытия туда Боливара), с частью войск совершает переход в район Косты и в начале декабря того же года освобождает Лиму.

Находясь в столице, он вынашивает планы формирования еще более многочисленной армии для нанесения окончательного удара по врагу. Однако испанцы сами приближают свой конец. Ла Серна предпринимает попытку окружить армию Сукре в Сьерре. Но опытный полководец, вовремя разгадав замыслы вице-короля, умелым маневрированием своих войск заметно выматывает силы неприятеля. Вскоре наступает развязка- происходит решающая битва враждующих армий в пампе Кинуа, у подножия горы Кондоркунка, неподалеку от Аякучо.

“…Силы (испанцев. – Ю. Г.) составляли 13 батальонов пехоты с артиллерией и кавалерией, всего 9310 человек. 8 декабря 1824 г. вступили в бой авангарды обеих армий, а на следующий день Сукре повел в атаку 5780 человек. 2-я колумбийская дивизия под командованием генерала Кордоба атаковала левый фланг испанской армии и сразу привела его в расстройство. Перуанская дивизия на левом фланге под командованием генерала Ла Мара встретила более упорное сопротивление и не смогла продвинуться вперед, пока не прибыли резервы под командованием генерала Лара. Когда после этого отступление неприятеля стало всеобщим, в преследование была брошена кавалерия, которая рассеяла испанскую конницу и завершила разгром пехоты… На следующий день генерал Кантерак, к которому теперь перешло командование испанской армией, подписал капитуляцию, по условиям которой не только он и все его войска становились военнопленными, но все испанские войска в Перу и все военные посты, артиллерия, склады, а также вся перуанская территория, которая еще находилась в руках испанцев (Куско, Арекипа, Пуно, Килька и пр.), передавались повстанцам. Численность войск, переданных таким путем в качестве военнопленных, достигала в целом почти 12 000 человек. Таким образом с испанским владычеством было окончательно покончено…” – писали К. Маркс и Ф. Энгельс (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 14, с. 176-177).

После разгрома королевских сил в Перу под властью испанской короны в Южной Америке оставалось только Верхнее Перу. Поэтому именно туда были направлены войска под командованием Сукре, которые продвигались, почти не встречая сопротивления. В августе 1825 г. конгресс, собравшийся в местечке Чукисака, провозгласил суверенитет Верхнего Перу. В честь великого полководца новое государство стало называться Республикой Боливар, а позднее – Боливией.

Война за независимость практически была закончена. Она имела исключительно большое значение для судеб Американского континента. Будучи национальной революцией, война за независимость явилась важнейшим фактором формирования наций в Латинской Америке, становления суверенных национальных государств (Подробнее см.: Матвеев Н. М. Основные проблемы войны за независимость в Латинской Америке. – В кн.: Война за независимость в Латинской Америке. М., 1964, с. 31).

Не обрели свободу лишь две испанские колонии в западном полушарии – Куба и Пуэрто-Рико. Боливар попытался поставить вопрос об оказании помощи патриотам этих стран на Панамском конгрессе (июнь 1826 г.), куда съехались полномочные представители ряда латиноамериканских республик. Но этим попыткам воспрепятствовали Соединенные Штаты (Народные массы в Северной Америке сочувственно относились к стремлению южноамериканцев обрести свободу. Но официальное признание молодых латиноамериканских государств со стороны США последовало лишь в 1822 г. (это объяснялось главным образом тем, что успехи национально – освободительного движения серьезно обеспокоили американские правящие круги). 10 мая 1822 г. государственный секретарь США Д. К. Адамc писал испанскому посланнику в Вашингтоне по этому поводу: “Признание не может помешать Испании использовать любые средства (курсив наш. – Ю. Г.)… с целью воссоединения упомянутых провинций (латиноамериканских республик. – Ю. Г.) с остальными своими владениями” (American State Papers. Foreign Belations in, 6 vols, vol. IV. Washington, 1832-1959, p. 846). В дальнейшем Соединенные Штаты достаточно ясно продемонстрировали существо своей экспансионистской политики, сформулированной в так называемой доктрине Монро в 1823 г. и составившей идеологическую базу для проникновения американского империализма в Латинскую Америку. Так же как и народные массы в Северной Америке, с большой симпатией следили за событиями в Испанской Америке в первой четверти XIX в. – представители передовой части русского общества. Они были неплохо информированы и о том, что происходило в Перу, поскольку многие русские мореплаватели попадали в те годы в южноамериканские порты. Наибольший интерес представляют записи, сделанные такими видными деятелями русского флота, как Ф. П. Литке, Ф. П. Врангель, Ф. Ф. Матюшкин (лицейский товарищ А. С. Пушкина), которые еще совсем молодыми офицерами участвовали в плавании на шлюпе “Камчатка” (1817-1819) к берегам Перу, Чили и Бразилии. Русские моряки подвергают резкой критике испанский колониальный режим, злоупотребления властей, католической церкви, особенно инквизиции, сочувственно относятся к индейцам и неграм, к борьбе патриотов Перу и других колоний за независимость).

Конгресс не привел к каким-либо практическим результатам, однако он явился первым важным шагом на пути создания латиноамериканского единства.

Глава 4. Молодая республика

Для Перу, в упорной борьбе завоевавшей независимость, открылась перспектива свободного, самостоятельного развития. Однако на этом пути перед страной стояло немало трудностей.

Класс буржуазии к тому времени еще не сформировался окончательно, и политическую власть в государстве захватили представители колониальной и местной верхушки, что явилось серьезным тормозом на пути буржуазно-демократических преобразований. Не произошло радикальных изменений и в аграрных отношениях, которые с некоторыми оговорками можно было характеризовать как феодальные (См.: Mayorga Guardia. La reforma agraria en el Peru. Lima, 1962, p. 126), Формальное объявление крестьянина-индейца владельцем своей земли (декрет Боливара 1824 г.) оторвало его от существовавшей веками общины, сделало беззащитным в отношениях с помещиком. Латифундии противостояли, таким образом, не общине, а раздробленным и разрозненным минифундиям индейцев. Продолжала функционировать унаследованная от колониальных времен архаичная система владения источниками воды (собственником их считался тот, на чьей земле они находились) в важнейших (но засушливых) земледельческих районах Перу. Помещики, обладатели огромных наделов, утверждали, что только рудники могут дать стране доход, и практически не обрабатывали свои земли. После окончания войны за независимость лучшие земли в стране получили в качестве награды старшие офицеры и генералы Освободительной армии. Однако они или продолжали военную службу, или возвратились к себе на родину. Земля в стране постепенно превращалась лишь в показатель знатности и богатства. Естественно, сокращалось производство продовольствия и сырья для зарождавшейся промышленности (пищевой, кожевенной и др.). По словам первого министра финансов республики Иполито Унапуэ, сельское хозяйство было полностью дезорганизовано.

Да и в целом экономика, оставленная в наследство перуанцам Испанией, находилась в запущенном состоянии. Даже область хозяйства, которая составляла законную гордость перуанцев, – горнорудное дело – переживала упадок.

В последние годы своего господства в Перу колониальные власти выкачали из страны миллионные суммы (они направляли их на подавление освободительных движений). Немалый урон казне нанесли и всевозможные “пожалования” и платежи представителям королевской администрации. В результате длительных военных действий, нарушивших связи между отдельными районами, резко сократился общий объем торговли.

Сложным было в стране и внутриполитическое положение. Помещики, высшее духовенство, верхушка военщины и другие представители господствующих классов стремились лишь к сохранению собственных привилегий, к укреплению своих позиций, что не исключало, разумеется, борьбы за власть в лагере олигархии, между отдельными ее группировками. Эта неутихавшая борьба различных политических сил мешала преодолению трудностей, возникавших в жизни молодого государства, зачастую ставила его на грань гражданской войны.

Большую роль в политической жизни Перу со дня основания республики стала играть армия (при непосредственном или косвенном участии армии за 1821-1837 гг. сменилось семь президентов, а за восемь последующих лет было сформировано столько же правительств). Ничего негативного в этом не было. Под знаменами перуанской армии в те годы выступали люди различных социальных слоев и с различным цветом кожи, она действовала как “наиболее революционный, демократический институт” (Перу. 150 лет независимости. Доклады и сообщения научной конференции. М., 1971, с 83). Именно тогда возникло такое явление, как военный каудильизм. “Появление военных – наудильо, – писал X. К. Мариатеги, – было естественным результатом развития событий в период революции, которая так и не привела к образованию нового господствующего класса (курсив наш. – Ю. Г.). В этих условиях власть неизбежно должна была попасть в руки военных, участвовавших в революции: с одной стороны, они пользовались известным авторитетом, пожиная плоды своей военной славы, а с другой – могли оставаться у власти, опираясь на силу оружия. Разумеется, каудильо не был свободен от влияния классовых интересов или иных социальных сил, боровшихся в то время между собой. Каудильо опирался или на расплывчатый и риторический либерализм городского “демоса”, или на колониальный консерватизм земледельческой касты” (Мариатеги X. К. Указ. соч., с. 108-109).

Наиболее ярко основные тенденции каудильизма прослеживаются в деятельности маршала Района Кастильи, дважды занимавшего пост президента республики (1845-1851 и 1855-1862). Он и его сторонники многое сделали для развития страны, для укрепления ее престижа на международной арене, в первую очередь в Латинской Америке. Р. Кастилья, один из авторов декрета об отмене рабства (1854), отменил и “индейскую контрибуцию”, состоявшую в бесплатных отработках индейцев в пользу государства и латифундистов. В годы его президентства был разработан первый в истории страны национальный бюджет, введена в строй первая железнодорожная ветка, соединившая Лиму с Кальяо, проложена первая телеграфная линия, получило заметное развитие,, просвещение. Кастилья уделял большое внимание усилению армии и формированию флота, укреплению в вооруженных силах патриотических традиций. Именно при нем там служили такие офицеры, как Франсиско Бологнези, Мигель Грау, Леонсио Прадо (Леонсио Прадо в 1868 г. уехал на Кубу, чтобы бороться за независимость эти страны. С горсткой храбрецов он захватил в море испанский корабль “Монтесума”, переименовал его в “Сеспедес” в честь Карлоса М. де Сеспедеса, провозгласившего 10 октября 1868 г, первую республику на Кубе, и провел несколько операций против кораблей Испании. Окруженный у берегов Никарагуа превосходящими силами противника, Прадо, ставший полковником кубинской армии, поджег свой корабль и вместе с командой вплавь добрался до берега. В последующие годы, живя в США, Леонсио продолжал вести политическую борьбу в защиту кубинской независимости. Во время Второй Тихоокеанской войны он возвратился в Перу, где принял активное участие в военных действиях. Плененный чилийскими войсками, Прадо был расстрелян в июле 1883 г. Полковник Франсиско Бологнези героически сражался во время Второй Тихоокеанской войны. Известно содержание его разговора с чилийским парламентером в самый критический для перуанцев момент, накануне боя у Арики. “Парламентер: Господин полковник, наша дивизия из шести тысяч солдат находится почти на расстоянии пушечного выстрела от расположения ваших уже обессилевших войск… Бологнези: Я это знаю. Нас здесь тысяча шестьсот человек, готовых защитить честь нашего оружия. Парламентер: Но позвольте, господин полковник, заметить вам, что защита воинской чести не требует принесения напрасных жертв. Численное превосходство наших войск над вашими составляет четыре к одному. Даже воинский устав оправдывает в подобном случае капитуляцию. Я уполномочен сообщить вам от имени главнокомандующего чилийской армии, что эта капитуляция будет осуществлена на условиях, равно почетных как для побежденного, так и для победителя… Бологнези: Прекрасно, господин майор, но мы полны решимости сражаться до последнего патрона!” (Palma Ricardo. Op. cit., p. 1152-1153). В этом бою полковник Бологнези пал смертью храбрых, его призыв: “Сражаться до последнего патрона!” – стал девизом перуанской армии). Ими гордятся не только перуанцы, но и другие латиноамериканские народы.

В конце 60-х годов XIX в. политическая борьба вновь подняла на гребень волпы крупных торговцев и землевладельцев. Захватив власть, они объединились вокруг так называемого сивилизма (Civil – гражданский (исп.)) – политического течения, главной целью ставившего укрепление позиций перуап-ской олигархии. Кроме того, сивилисты стремились преградить путь социальному реформаторству, которым, с их точки зрения, слишком увлеклись военные во главе с Р. Кастильей. Эти гражданские деятели способствовали передаче национальных богатств в руки иностранного капитала.

В ходе междоусобной борьбы олигархия и раньше не гнушалась продажей богатств родины иностранным фирмам в надежде получить от них необходимую поддержку. Это отвечало интересам и капиталистических держав, оспаривавших между собой “право” на установление своего господства в Перу.

Особую настойчивость в этом отношении проявляла Англия. Уже в начале 1824 г. ее правительство поспешило направить в Лиму, где еще не улеглась борьба между испанскими и повстанческими войсками, своего консула. Используя заинтересованность ряда государственных деятелей и купцов молодой перуанской республики в дипломатическом признании Перу и в укреплении ее экономических связей с могущественной морской державой, Англия повела тонкую политическую игру и постепенно прибрала к своим рукам ключевые позиции в перуанской экономике. Освободившись от колониальной зависимости от Испании, Перу практически попала в экономическую зависимость от Великобритании.

Проникновение английского капитала заметно подорвало и без того незавидное экономическое “здоровье” страны. К 1827 г. долг Перу английской казне составил около 9 млн. ф. ст. К началу 1842 г. сумма английских кредитов была меньше суммы тех процентов, которые Перу задолжала Англии по этим кредитам с 1825 г. (См.: “Comercio”, 1842, 27 jul. )

Если испанцев интересовали в Перу главным образом драгоценные металлы, то англичан привлекало все: медь, сахар, хлопок, драгоценные и редкие металлы, селитра, гуано (Слово “гуано” происходит от названия птицы – гуанай, которая живет на островах у перуанского побережья. Правда, живут она не только здесь, но только на островах близ побережья сохраняется чистое гуано – с полным содержанием азота и других компонентов. Секрет прост: климат зоны, где в течение года не выпадает ни капли дождя, создает оптимальные условия для консервации миллионов кубических метров этого ценного удобрения. Оно было известно еще жителям древнего Перу. Хронист Сиеса де Леон писал в 1558 г., что инки плывут на своих пирогах к этим островам и привозят оттуда птичий помет, который затем разбрасывают на маисовых полях и землях под паром), шерсть альпаки (в Арекипе уже в первые годы существования республики обосновалась английская фирма “Моэнс и К^о“, занимавшаяся экспортом шерсти этого редкого животного в Ливерпуль. Королева Виктория даже наградила фабриканта, представившего ей первые метры ткани из альпаковой шерсти).

Статью английского импорта особой важности составляло гуано. Ранее оно ввозилось Великобританией с островов у берегов Западной Африки, но, поскольку значительно уступало перуанскому по содержанию азота, конкурировать с ним не могло. И к 1850 г. гуано на Британские острова поступало уже только из Перу. По подсчетам английского консула в Перу, который получил секретное указание своего правительства провести изучение запасов гуано на островах у перуанского побережья, этого удобрения там имелось около 17 млн. т.

Вопросы, связанные с предоставлением концессий на добычу гуано, дебатировались в конгрессе Перу, обсуждались на страницах прессы, на всевозможных приемах, в салонах и просто на улице. Перу охватила лихорадка, которая по своей силе и накалу страстей отнюдь не уступала “золотой”. Однако, как и настоящее, новое перуанское “золото” было использовано не в интересах страны, а лишь для обогащения иностранных компаний и предприимчивых перуанских дельцов. Так, из огромной суммы, вырученной за проданные за границу 1,5 млн. т гуано в 1855-1863 гг., государство получило только 10% (См.: Romero E. Op. cit., p. 362). Лишь в конце века удалось направить часть прибылей от гуано на проведение работ общенационального значения. Так появились в Перу первые железные дороги. Перуанцы шутили, что их “чугунку” построили не люди, а птицы.

Отчисления от торговли гуано дали дополнительный, хотя и негарантированный источник поступлений в казну, и перуанское правительство поспешило почти полностью отменить налоги с прибылей, что сильно ударило по одной из весьма доходных статей государственного бюджета. К тому же в результате постоянно увеличивавшихся поставок гуано на мировой рынок цены на удобрение резко упали. Это не было предусмотрено соглашениями об авансах, предоставлявшихся иностранными фирмами в счет будущих поставок. Быстрыми темпами стал расти внешний и внутренний долг Перу. Тяжелое положение страны усугубил мировой экономический кризис, влияние которого в Перу стало ощущаться в 1874 г.

Бурный период перуанской истории, насыщенный частыми политическими и финансовыми скандалами, связанными с махинациями вокруг гуано, завершился войной с Чили – Второй Тихоокеанской войной (1879-1883). Эту войну не случайно еще называют Селитряной, ибо она разгорелась из-за территорий, богатых селитрой. Дело в том, что чилийские предприниматели добывали это ценное ископаемое в районах, принадлежавших Боливии (район Антофагасты) и Перу (провинция Тарапака). Когда финансовые дела Перу зашли в тупик, перуанское правительство решило поправить их за счет селитры. Все запасы селитры (в том числе и уже добытой) оно объявило государственной собственностью.

В это время Боливия, с которой Перу в феврале 1873 г. заключила тайный военный договор на случай войны с Чили, ввела новые пошлины на добываемую и экспортируемую селитру. Чилийские предприниматели отказались их платить, в ответ на это боливийские власти наложили секвестр на имущество чилийской селитряной компании. Спустя несколько дней чилийские войска высадились в Антофагасте и подняли там флаг Чили. Перуанское посредничество не дало никаких результатов. 5 апреля 1879 г. Чили объявила войну Боливии и Перу.

Не последнюю роль в возникновении войны сыграли острые конфликты между ведущими государствами капиталистического мира, порожденные борьбой за влияние в этом регионе, прежде всего противоречия между США и Англией. Именно эти державы толкали южноамериканских соседей на братоубийственную Тихоокеанскую войну.

Уже в начале военных действий Англия недвусмысленно дала попять, что поддерживает Чили. Это объяснялось не только огромными английскими инвестициями в чилийскую экономику, но и тем, что Англия была главным торговым клиентом Чили, что англичане предоставили к тому времени чилийскому правительству девять крупных займов. Инвестиции английских капиталов были значительны и в Перу, и в Боливии, по оба эти государства, испытывая финансовый кризис, уже давно не выплачивали процентов по английским займам. Не могла, естественно, встретить одобрения среди предпринимателей Англии и национализация селитряных месторождений, проведенная перуанским правительством.

Позиция другой капиталистической державы – США – по проблемам, связанным с Тихоокеанской войной, внешне могла показаться античилийской. Действительно, в первый период войны, когда еще нельзя было предвидеть ее исход, североамериканская дипломатия оказывала моральную поддержку Перу. Позднее, когда перевес оказался на стороне Чили, США, боясь, что селитряные разработки окажутся в ее собственности, стали выступать в роли посредника между воюющими сторонами (своим посредничеством США не только не привели к примирению, а спровоцировали дальнейшее развертывание войны).

Успешно начатые операции чилийских войск в пустыне Атакама временно были приостановлены из-за бездорожья и трудностей в снабжении частей. Центр тяжести чилийцы перенесли в прибрежные воды Тихого океана. 8 октября 1879 г. произошло решающее морское сражение у мыса Ангамос, где, несмотря на героическое поведение перуанских моряков во главе с адмиралом Грау (он был убит в этом бою), чилийский флот одержал победу.

Расправившись с перуанским флотом, чилийцы вновь предприняли военные действия на суше. Их 10-тысячной армии противостояли менее 9 тыс. солдат-индейцев союзнического войска. Чилийцы один за другим захватывали населенные пункты Перу. Находившийся в Арике в качестве главнокомандующего президент Прадо попросил прислать за ним оставшиеся перуанские корабли, боясь попасть в плен. Возвратившись в Лиму, он не нашел ничего лучшего, как выехать в столь критические для страны дни с официальным визитом в Европу.

Воспользовавшись отсутствием президента и играя на недовольстве населения, один из политических деятелей Перу Николас Пиерола совершил в Лиме государственный переворот и 23 декабря 1879 г. сформировал новое правительство. Несмотря на ряд энергичных мер, принятых новым главой государства, положение на фронте изменить не удалось. В апреле 1880 г. корабли противника начали 9-месячную блокаду порта Кальяо. Чилийское командование преследовало цель не только захватить “морские ворота” столицы и саму Лиму, но и отрезать затем перуанские соединения, защищавшие южные районы, от остальной территории страны. В боях на юге чилийская армия насчитывала уже свыше 20 тыс. штыков, в армии союзников их было только 8 тыс.

Правительство Пиеролы предприняло последнюю попытку усилить армию: оно призвало на службу все мужское население от 16 до 60 лет и начало сооружение двух фортификационных линий на южных подступах к Лиме – в Сан-Хуане и Мирафлоресе. Однако ни укрепления, ни мужество перуанцев не смогли сдержать натиск врага. 17 января 1881 г. чилийские солдаты уже маршировали по улицам перуанской столицы.

Несмотря на сопротивление, которое пытались оказать чилийским войскам перуанцы (в частности, генерал Касерес уехал в горы, сформировал подразделение численностью 2300 человек и начал там партизанскую войну против захватчиков), судьба Перу была решена. 20 октября 1883 г. в Анконе ей пришлось подписать мирный договор (В начале XX в. в Лиме вышла любопытная книга под названием “Посредничество США в Тихоокеанской войне”, представляющая собой сборник документов из Исторического архива Перу. Среди них – письма президента Гарсиа Кальдерона, пришедшего на смену Н. Пиероле во время чилийской оккупации, американскому посланнику в Сантьяго Логану. Пленный перуанский президент разоблачает в них двуличие американского посредника на переговорах, которые велись в Чили. Кальдерон обвиняет правительство США в нарушении обещанного нейтралитета, в том, что оно дало согласие на его пленение. Лично Логана Гарсиа Кальдерон уличает в том, что тот “советовал и даже требовал от перуанской стороны пойти на территориальные уступки, не сделав при этом ничего, чтобы избежать аннексии чилийцами” (Mediacion de los Б. Е. U. U. de Norte America en la guerra del Pacifico. Documentos del Archivo historico, vol. XIII. Lima, 1909, p. 60). Подобные разоблачения стоили узнику дополнительных трех лет чилийского плена, из которого он вернулся в Лиму лишь в 1886 г. и был назначен ректором столичного университета св. Марка).

Набережная в Анконе – место высадки освободительной армии в 1821 г.

Под юрисдикцию Чили передавался “на вечные времена” богатый селитрой департамент Тарапака. На 10-летний срок она оккупировала провинции Такиа и Арика (по истечении 10-летнего срока плебисцит должен был определить окончательную судьбу этих двух районов). Кроме того, Перу обязывалась выплатить Чили военную контрибуцию (Боливия к тому времени перестала принимать участие в войне).

Поражение привело ко всеобщей депрессии в стране. Это не замедлило дать о себе знать и в промышленности, и в торговле, и в банковском деле, и во внешнеторговых связях. Перу была отброшена в своем развитии на несколько десятилетий назад.

С тяжелым положением, сложившимся в стране, партия сивилистов не смогла справиться. В Перу вспыхнула гражданская война, в которой выразителем народного недовольства выступили военные, руководимые генералом Касересом. Начался, по словам уругвайского историка Вивиана Триаса, “второй этап участия военных” в политической жизни Перу (Trias V. Peru: fuerzas armadas у revolucion. Montevideo, 1971, p. 15).

Придя к власти, Касерес в первую очередь занялся вооруженными силами. Затем его правительство предприняло важные шаги, направленные на разрешение экономического кризиса и укрепление международных позиций страны. По указанию Касереса заметно активизировались перуанские посольства в столицах крупнейших европейских государств, в том числе в России, с которой Перу установила дипломатические отношения в 1873 г., а в 1874 г. подписала договор о дружбе, торговле и судоходстве.

При Касересе многое было сделано для развития просвещения и для подготовки национальных специалистов. В Лиме открылись училище ремесел и искусств, ряд профессиональных школ. Не обошлось, правда, и без просчетов: фирме “Грэйс” (в то время она принадлежала английскому капиталу, позднее перешла в собственность американцев) за небольшие кредиты на 66 лет было передано право собственности на перуанские железные дороги и на эксплуатацию залежей гуано на островах. Этим воспользовалась партия сивилистов. Она развернула антимилитаристскую кампанию, изображая военных как людей, которые якобы всегда выступают против прогресса страны. Сивилисты, возглавляемые Николасом Пиеролой (Николас Пиерола образовал собственную, Демократическую партию. Однако, учитывая влияние в обществе сивилистов, всячески стремился использовать их поддержку. Позднее он примет меры по укреплению Гражданской партии (сивилистов), когда ее престиж заметно упадет после смерти основателя Мануэля Пардо), подняли мятеж и заставили Касереса в 1895 г. отречься от президентского кресла.

Президентом стал Пиерола. Военные – соперники в политической жизни – Пиеролу и его сторонников не устраивали, однако обойтись без надежной армии – верного стража на службе интересов олигархии и послушного орудия подавления народных выступлений – они не могли (укреплять армию правительство вынуждено было и памятуя о печальных уроках Тихоокеанской войны, тем более что попытки Пиеролы достичь согласия с чилийским правительством о проведении плебисцита по вопросу о Такие и Арике, предусмотренного по Анконскому договору в 1894 г., потерпели неудачу). Поэтому правительство Пиеролы настойчиво внушало военным мысль о том, что армия должна стоять вне политики, и заигрывало с ними, пытаясь навязать собственные интересы.

В. И. Ленин говорил: “Армия не может и не должна быть нейтральной. Не втягивать армию в политику – это лозунг лицемерных слуг буржуазии…” (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 12, с. 113).

Что касается других сторон деятельности Пиеролы, то он попытался предпринять ряд позитивных шагов, направленных на демократизацию политической жизни в государстве. По закону 1896 г. упразднялся институт выборщиков и вводились прямые выборы, контроль над которыми вменялся в обязанность вновь созданной Национальной избирательной хунте. Некоторую автономию получили муниципальные органы власти.

Оживилась несколько и экономическая жизнь страны. Возникли новые компании – по добыче золота и серебра, по эксплуатации месторождений нефти в Пайте, начали работать новые текстильные и табачные фабрики, мыловарни и т. п. На ряде рек было установлено судоходство. В определенной степени капиталистическими, хотя они и несли на себе бремя феодальных пережитков, стали сельскохозяйственные предприятия (главным образом плантационные хозяйства) в районе Косты, возникшие во второй половине XIX в. Капитализм все настойчивее пробивал себе дорогу на перуанской земле. В стране всячески превозносилась “свобода конкуренции”, пропагандировался лозунг: “Обогащайтесь!”.

Однако обогащаться в перуанском обществе могли далеко не все. В положении париев продолжали оставаться основные производители сельскохозяйственной продукции – крестьяне-индейцы. Гражданское право, как и в первые десятилетия существования республики, полностью игнорировало и самих индейцев, и их общину – айлью (лишь в конституции 1919 г., наконец, было записано, что государство признает законность айлью).

Концентрация земельной собственности усилила процесс разорения основной массы крестьян-индейцев. Положение их все больше начинает волновать передовых перуанцев. Не случайно с конца XIX в. этот вопрос они рассматривают уже как национальную проблему, без разрешения которой невозможны пи интеграция нации, ни ее подлинный социальный прогресс. В литературе и искусстве появляется целое направление под названием “индеанизм”. Остро ставит индейскую проблему видный перуанский писатель и философ Мануэль Гонсалес Прада (1848-1918). После сближения с представителями рабочего движения в начале XX в. он приходит к выводу, что только насильственным перераспределением земельной собственности можно улучшить положение индейцев.

Итак, несмотря на некоторое оживление экономической жизни, Перу заканчивала XIX в. с довольно скромными успехами. Большая часть общества продолжала прозябать в нищете; олигархи, захватившие основные позиции не только в экономической, но и в политической жизни, поставившие армию в положение своего послушного инструмента, как и в предыдущие десятилетия, охотно продолжали открывать двери Перу для иностранного капитала, в результате чего к началу XX в. страна оказалась в экономической и политической зависимости (при сохранении формальной политической независимости) от иностранных государств.

Глава 5. Новый век, старые проблемы

Среди представителей торговых фирм – устроителей павильона Перу на Всемирной выставке, открывшейся в Париже в 1900 г., почти не было самих перуанцев. Как сказал перуанский историк Хорхе Басадре, слово “торговец” к началу века стало синонимом слова “иностранец”.

В эти годы активизируют свою деятельность в Перу многочисленные иностранные компании, эксплуатирующие природные ресурсы страны. Причем происходит постепенное вытеснение британского капитала капиталом США.

Американский предприниматель Мак-Кун вместе с финансистом Джеймсом Хэггином создает компанию “Серро-де-Паско корпорэйшн” по добыче меди, цинка, свинца, золота. Компания производит продукцию на сумму свыше 60 млн. долл. в год. “Серро-де-Паско корпорэйшн” владеет контрольными пакетами акций 18 перуанских промышленных предприятий и захватывает огромные земельные угодья (См : “Nueva cronica”, 1973, 25 ag.).

Надо сказать, что при огромных богатствах компании ей вечно “не хватало” средств для строительства жилья, школ и больниц для рабочих, для их социального обеспечения, хотя все это предусматривалось перуанским законом. Антирабочая политика администрации фирмы вызывала постоянные волнения среди горняков. И если перуанские правители сквозь пальцы смотрели на несоблюдение иностранной компанией национальных законов, то в подобных случаях они выступали ревнивыми стражами “порядка”. Для подавления выступлений шахтеров власти направляли войска. Были жестоко подавлены забастовка горняков в Касапалке (1919), а впоследствии восстания в Ла-Оройя (1930) и в Тамболаке (1934).

В руки канадского филиала рокфеллеровской “Стандарт-Ойл” – “Интернэшнл петролеум компани” в 1916 г. переходят промыслы, принадлежавшие ловкому британскому предпринимателю У. Кесвику, который в 1888 г. создал “Лондон энд Пасифик петролеум компани”, поставившую добычу перуанской нефти на промышленную основу.

Вытеснению британского капитала американским в первую очередь способствовало растущее участие компаний США в эксплуатации прежде всего двух важнейших для Перу сырьевых продуктов – нефти и меди, хотя Соединенные Штаты не упускали случая прибрать к рукам и другие отрасли экономики. Так, английская фирма “Грэйс”, наряду с германской “Гшадемейстер” и итальянской “Ларко” занимавшаяся производством сахара на севере страны и владевшая железными дорогами, превратилась в американскую.

Прямые американские капиталовложения в перуанскую экономику выросли с 6 млн. долл. в 1897 г. до 63 млн. долл. в 1914 г. (См.: Yepes del Castillo Ernesto. Peru. 1820-1920. Un siglo de desarrollo capitalista. Lima, 1972, p. 258), а перуанский экспорт в США увеличился с 9,5% в 1800 г. до 39,7% общего объема экспорта Перу в 1923 г. (См.: “Amauta”, 1926, N 2, p. 32).

“Наши южноамериканские страны, – писал X. К. Мариатеги о положении, сложившемся в них в начале века, – политически независимы, но экономически колониальны. Наши помещики, наши владельцы рудников – вассалы, данники европейских капиталистических трестов. Наш хлопковый магнат, например, – на самом деле всего лишь холоп крупных английских или североамериканских промышленников, которые властвуют над хлопковым рынком” (Mariategui J. C. Obras completas, vol. 8. Lima, 1959, p. 130). Подобная вассальная зависимость перуанской буржуазии от иностранного капитала, ее собственная слабость способствовали укреплению позиций иностранных компаний в Перу.

Типичными представителями местной олигархии являлись члены семейства Прадо-и-Угартече, основатель которого Мариано Игнасио между прочим дважды занимал пост президента страны в XIX в. Другой Мариано Игнасио только в первые 10 лет XX в. 4 раза усаживался в президентское кресло в основанном этой семьей банке, как бы в насмешку названном народным (“Банко популар”). Он был директором страховой компании (под тем же названием), одним из крупнейших пайщиков электроэнергетической фирмы “Эмпресас электрикас асосиадас”, видную роль в которой уже тогда играл американский капитал. “Фамильными” у Прадо были 5 тыс. га пахотной земли в провинции Чиклайо.

Интересы перуанской олигархии концентрировались главным образом в банковском деле, землевладении и горнодобывающей промышленности. Другие отрасли экономики не получили должного развития даже в начале XX в.

Перуанский пролетариат в первые годы XX в. был еще малочислен. Однако тяжелые условия труда и жизни, рост дороговизны способствовали формированию у него классового сознания, развертыванию его борьбы сначала за осуществление экономических, а позднее и политических требований.

Одна из центральных улиц Лимы

В 1901 г. в Лиме открывается первый рабочий съезд. И хотя в центре внимания съезда был “экономизм”, сам факт созыва этого форума говорит о многом – прежде всего о появлении новой силы, способной изменить сложившиеся в стране порядки. Именно под натиском рабочего класса идут на определенные уступки трудящимся правители Перу.

В 1904 г. правительство Пардо создает комиссию для выработки законопроектов, связанных с такими проблемами, как труд женщин и подростков, гигиена и охрана труда, социальное страхование, трудовые договоры, профессиональный арбитраж и др. Хотя все их конгресс провалил, поскольку там в основном заседали либо сами предприниматели, либо их ставленники, официальная постановка этих вопросов явилась важным политическим завоеванием перуанских трудящихся.

Первое 20-летие нового века было отмечено рядом значительных побед перуанского пролетариата, среди которых наиболее важная – введение в Кальяо в 1913 г. (впервые в Латинской Америке) 8-часового рабочего дня. Одними из первых на континенте перуанские трудящиеся ” отметили в 1905 г. Первомай.

Заметное влияние на рабочее движение в Перу оказала победа Великого Октября в далекой России. Перуанскому пролетариату, как и рабочим других стран, она показала, на что способны революционные трудящиеся массы, возглавляемые марксистской партией. Она продемонстрировала важность сплочения рабочих рядов. На сахарных предприятиях “Картавио” (1917), “Рома” (1921) создаются первые профсоюзные синдикаты, проводится мощная забастовка рабочих сахарного завода в Чикаме (1921). С еще большей энергией продолжает перуанский пролетариат борьбу за повсеместное введение 8-часового рабочего дня. Ее поддерживает начавшая выходить в Лиме в 1919 г. левая газета “Расой”. В результате всеобщей забастовки рабочие побеждают. В 1919 г. по всей стране, раньше, чем во Франции, Италии, Бразилии, Чили и других странах, устанавливается 8-часовой рабочий день. Забастовки приносят победу железнодорожникам (1923), трамвайщикам (1924) и другим отрядам перуанского пролетариата.

Ширится в эти годы и движение перуанской молодежи, особенно студенчества, которое вливается в движение молодых латиноамериканцев за университетскую реформу. Зародившееся в 1918 г. в аргентинском городе Кордове, оно охватило многие страны континента, в том числе и Перу. Вначале движение отстаивало чисто университетские требования: автономию, замену профессоров-ретроградов, доступность высшего образования для трудящихся, но позднее стало выдвигать широкий круг социально-политических проблем. “…Движение за университетскую реформу тесно связано с послевоенным брожением умов, – писал X. К. Мариатеги. – И естественно, что понимание пороков и недостатков существовавшего социально-экономического строя было мощным стимулом, укрепляющим волю и стремление к обновлению всей жизни” (Мариатеги Х. К. Указ. соч., с. 159).

В 20-х годах студенты в Перу еще не имели прочных контактов с рабочим классом, но в отдельных случаях уже шли на их установление. Так, состоявшийся в Куско в 1920 г. Первый национальный съезд студентов высказался за организацию народных университетов, призванных связать революционную часть студенчества с пролетариатом. Плечом к плечу участвуют те и другие в гражданской манифестации протеста против политики правительства в мае 1923 г. в Лиме. В результате столкновения демонстрантов с полицией среди убитых – как символ единства в борьбе – рабочий и студент.

Рост народного недовольства в Перу приходится на годы правления Аугусто Легиа, дважды восседавшего в президентском кресле (1908-1912 и 1919-1930).

Правда, в течение первого президентского срока Легиа экономика страны пережила определенный подъем, прилив иностранных капиталов создал видимость процветания, однако в период второго президентского срока – “одиннадцатилетия” – наступил политический и экономический кризис.

В области внешней политики Легиа, тесно связанный с американским капиталом (Глава перуанского государства был генеральным директором филиалов “Нью-Йорк лайф иншурэнс компани” в Перу, Боливии, Эквадоре. Не отставал от своего родителя и Хуап Легиа. Американская фирма “Бот компани” выплатила ему 40 тыс. долл. при продаже Перу нескольких подводных лодок, а группа нью-йоркских банкиров за размещение в этой стране большого кредита выделила “комиссионные” в размере 400 тыс. долл.), выполнял волю своих северных хозяев. Под нажимом Вашингтона его правительство в 1922 г. отказалось от претензий на пограничную с Колумбией зону Летисиа, а тремя годами позднее дало согласие на крайне невыгодное для Перу американское посредничество в перуано-чилийском территориальном споре, унаследованном со времен Второй Тихоокеанской войны относительно Арики и Такны.

В области экономической политики Легиа стремился гибко сочетать интересы иностранных монополий с интересами местной олигархии. Одним из результатов такой политики явились хищническая эксплуатация национальных ресурсов, неравномерность развития основных районов страны.

Благоприятные условия для выращивания самого тонкого в мире хлопкового волокна (В конце XIX в. местных хлопководов постигло бедствие: из-за сильного повышения влажности воздуха на хлопок напала парша, которая к 1905 г. нанесла плантациям заметный ущерб. Положение спас исследователь-практик из департамента Ика Фермии Тангис. За пять лет упорного труда он вывел новый вид, коробочка у которого стойко противостояла болезни, а волокно по своему качеству было превосходным. Эта разновидность хлопка получила имя селекционера, а сам он умер в нищете, забытый правительством своей страны), а также для производства сахара сделали побережье – Косту – выгодным плацдармом для вложения капитала. Первоначально производство хлопка в Перу удвоилось, но затем рост его, достигнув определенного предела, прекратился из-за недостатка земель, пригодных для хлопководства.

После открытия свойств “липкого золота” – сока каучуконосов в такой же плацдарм превращается Сельва (В конце 20-х годов под давлением американских автомобильных фирм правительство США выделило 500 тыс. долл. на исследования, которые должна была вести в Амазонии специальная комиссия с целью создания в Южной Америке каучуковой промышленности, зависимой от американского капитала. Но в силу ряда объективных обстоятельств эта затея не имела успеха. И только когда японские войска захватили во время второй мировой войны богатые каучуком английские и голландские колонии, взоры американских бизнесменов вновь обратились на каучуконосовые леса Перу и Бразилии. После окончания войны, однако, в связи с появлением синтетических материалов и каучука с более низкой себестоимостью в других странах южноамериканский каучук был выдворен с мирового рынка. Перу среди других стран Южной Америки понесла колоссальные убытки). Страну охватывает очередная лихорадка. Фирмы, производящие каучук (Хуан Пардо, Аугусто Легиа и другие перуанские правители имели в них значительное число акций), сманивают в леса Амазонии население целых деревень и поселков. Параллельно идет выдворение с насиженных мест племен “лесных” индейцев.

Внутренняя политика президента Легиа была крайне реакционной. По существу он установил диктаторский режим. Легиа назначил своего племянника Хермана, получившего за жестокость прозвище “тигр”, министром и своим подручным по организации репрессивных органов особого назначения, главной задачей которых была борьба с демократическим движением в стране. Пытки и истязания, допросы и высылка из страны политических деятелей стали обычными явлениями в общественной жизни Перу тех лет. В 1921 г. по указанию Хермана Легиа за безобидную критику правительства была закрыта одна из центральных перуанских газет – “Пренса”. Он установил негласную цензуру за всеми политическими публикациями. В стране игнорировались демократические завоевания трудящихся, зафиксированные в конституции 1920 г.

Против диктаторских мер правительства выступили самые широкие слои перуанского населения.

В результате государственного переворота к власти пришел майор Луис Санчес Серро. Но его внутренняя политика мало отличалась от политики предшественника. Правда, на первых порах Санчес Серро осуществил ряд позитивных акций: провел всеобщую амнистию, позволившую многим высланным из Перу политическим деятелям вернуться на родину, разрешил возобновить занятия в университетах, создал Национальный дисциплинарный трибунал для разбора дел чиновников, злоупотреблявших властью, однако дальше по пути демократизации политической жизни не пошел. Что касается народных масс, то они уже не могли остановиться на полдороге, тем более что цены росли, росла и безработица, явившаяся следствием спада деловой активности, обусловленного мировым экономическим кризисом, охватившим в конце 20-х годов весь капиталистический мир. С 1930 по 1932 г. число занятых в Перу сократилось на 58% (См.: Barcelli A. Historia del sindicalismo peruano, t. I. Lima, 1971, p. 199). Внешний долг за период “одиннадцатилетия” Легиа с 24 млн. солей подскочил до 267 млн. солей. Дефицит госбюджета составил в 1929 г. 20 млн. солей (См.: Rivera Serna R. Historia del Peru Republicana (1822-1968). Lima, 1974, p. 206).

Созданная Мариатегн и его сторонниками в 1929 г. Всеобщая конфедерация трудящихся Перу (ВКТП) провела в 1930 г. общенациональную забастовку, в которой приняли участие около 60 тыс. человек. Через год забастовка повторилась. На улицах возводились баррикады, полиция вела стрельбу по бастующим, к которым присоединились студенты. Вызванные для подавления “беспорядков” войска отказались стрелять, солдаты братались с восставшими.

Пришедшая на смену вынужденному уйти в отставку Санчесу Серро так называемая переходная хунта приняла ряд суровых мер по “наведению порядка” (Меры, принятые хунтой, не могли покончить с народными выступлениями. Поэтому она поспешила создать отдушину – назначить всеобщие выборы. Среди прочих кандидатов баллотировались лидер апристской партии Айя де ла Торре и все тот же Санчес Серро. Власти пытались не пустить его в Перу (он выехал за рубеж сразу же после отстранения с поста главы военной хунты). Мятежному майору даже предложили высокую дипломатическую должность в Европе. Однако Сапчес Серро отклонил предложение и, обманув пограничный контроль, неожиданно появился в порту Кальяо в июле 1931 г. На выборах он одержал победу. Национальная избирательная комиссия, вопреки бурным демонстрациям потерпевших поражение апристов, в ноябре того же года провозгласила честолюбивого майора президентом республики. Началась жестокая борьба между его сторонниками и партией АПРА, которая к тому времени уже всерьез претендовала на власть в стране. Эта конфронтация принимала самые различные формы, начиная от баталий в конгрессе и кончая покушениями на жизнь президента. Так, в марте 1932 г. Санчес Серро и начальник его военной канцелярии были ранены в соборе Мирафлорес апристским активистом Хосе Мельгаром. Это покушение явилось предупреждением президенту о приближающемся “роковом дне”. 30 апреля 1933 г. он был смертельно ранен на ипподроме другим апристом выстрелом в упор. Незадолго до убийства Санчеса Серро апристы подняли в Трухильо восстание, во время которого арестовали префекта и нескольких офицеров гарнизона, захватили казармы. В течение трех дней они удерживали город в своих руках. Стянутые из разных районов войска взяли Трухильо штурмом. Осознав бессмысленность дальнейшего сопротивления, апристы расстреляли десять офицеров-заложников и оставили город. Эта ничем не оправданная жестокая акция положила начало той вражде, которая прочно и на долгие времена стала характеризовать отношение перуанских военных к АПРА, и особенно к ее лидерам. В последующие годы апристы не раз совершали покушения на представителей армии. Так, 19 ноября 1939 г. в своем доме, на глазах у домочадцев активистами апристской партии был убит командир 19-го батальона в Трухильо подполковник Ремихио Мор алее Бермудес, отец нынешнего президента Перу Франсиско Моралеса Бермудеса. Юный Франсиско, свидетель кровавой расправы, поклялся на могиле отца стать военным и честно служить родине).

В дальнейшем правительство президента Бенавидеса установило в стране суровую военную диктатуру, запретив всякую пропагандистскую деятельность политических партий. При этом практически речь шла о двух партиях: Коммунистической (О Коммунистической партии подробнее будет рассказано в следующей главе, посвященной жизни и деятельности ее создателя X. К. Мариатеги), выражавшей интересы пролетариата, и апристской, выражавшей интересы мелкой и средней буржуазии. Остальные политические организации, существовавшие с конца XIX – начала XX в., фактически перестали играть сколько-нибудь заметную роль на политической арене.

Что же представляла собой апристская партия, занявшая заметное место в новейшей истории Перу? Как она возникла?

В течение первого 30-летия XX в. в районе Косты, главным образом неподалеку от Трухильо, происходил процесс поглощения мелкой земельной собственности крупными сахаропроизводящими хозяйствами, тесно связанными с иностранным капиталом. За этот период не менее 5 тыс. семей лишились там своих земель. Бывшие землевладельцы превращались в рубщиков тростника или в квалифицированных рабочих сахарных заводов. Эту армию недовольных пополняли также мелкие и средние торговцы, разорившиеся под натиском крупных латифундий, устраивавших для рабочих свои собственные лавочки. Выходцы из семей мелкой и средней буржуазии представляли благоприятную среду для восприятия идей спонтанного, стихийного протеста, составлявших существо теории апризма в период его становления, когда перуанский студенческий лидер Виктор Рауль Айя де ла Торре создал в Мексике в 1924 г. (где он находился в эмиграции) мелкобуржуазную политическую организацию “Алианса популар революсионариа американа” – “Народно-революционный американский альянс” (АПРА). Этот бывший помощник шефа полиции Куско, известного своими злодеяниями, в короткий срок добился превращения созданного им “альянса” в довольно многочисленную политическую партию.

С годами идеология апризма претерпела заметные изменения, наполнившись реакционным и проимпериалистическим содержанием. Сам Айя превратился в подлинного трубадура перуанской соглашательской буржуазии. В Перу “альянс” был официально зарегистрирован как партия в 1930 г. под названием “Партидо априста перуано” – “Апристская перуанская партия” (сокращенно – ПАП). Выступив впервые на выборах 1931 г., партия получила более 30% всех голосов, причем около половины из них приходилось на северный сахаропроизводящий район страны, что свидетельствовало о довольно локальном характере поддержки, которой пользовались апристы у населения.

ПАП в основном состояла из людей, выражавших стихийный протест по поводу ломки привычных устоев, т. е., говоря словами американского исследователя Петера Кларена, “из консерваторов, а иногда и ретроградов” (Klaren P. La formacion de las haciendas azucareras у los origenes del APRA. Lima, 1970, p. 176). Поэтому, несмотря на свои революционные (хотя, как правило, довольно расплывчатые) лозунги, ПАП на практике не предпринимала подлинно революционных действий.

По мере стабилизации положения в сахаропроизводящих районах оппозиционный пыл костяка партии – мелкой буржуазии из этих районов – постепенно угасал. Новым поколениям апристов уже не был свойствен даже тот стихийный протест, на который оказались способны их предшественники. ПАП становилась апологетом интересов американских монополий, с помощью которых она рассчитывала прийти к власти (Среди недавно опубликованных госдепартаментом США документов имеется шифровка американского посла в Перу о визите к нему в 1931 г. Айя де ла Торре и других апристских лидеров. “Айя, – сообщал посол, – проявил искреннюю симпатию к нашей стране и ясно дал понять, что в случае победы его партии на выборах он надеется на максимально возможное понимание и помощь нашего правительства, а также на реальное сотрудничество между нашими двумя странами” (“La cronica”, 1974, 11 oct.). Американский историк Лоренсо Гаррисон пишет, что “в 40-х годах североамериканские дипломаты в Перу начали испытывать и выражать свое откровенное восхищение (курсив наш. – Ю. Г.) в отношении АПРА” (цит. по: Sharp D. U. S. Foreign Policy in Peru. Chicago, 1970, p. 116)) . Не случайно “Нью-Йорк таймс” назвала Айя де ла Торре “главным просевероамериканским элементом в Лиме” (“New York times”, 1946, 20 Oct.) .

С момента создания апристская партия своими провокационными шагами постоянно осложняла и без того сложную внутриполитическую обстановку в стране, ее действия вели к ничем не оправданным жертвам и дальнейшему усилению репрессий со стороны правящих кругов в отношении левых сил.

Сложности внутреннего порядка в 30-х годах усугублялись напряженностью в отношениях Перу с соседними странами: продолжали давать о себе знать нерешенные пограничные проблемы. Особенно обострились в те годы из-за спорной области Летисиа перуано-колумбийские отношения. Дело дошло до того, что обе страны начали ускоренными темпами готовиться к войне. После ряда враждебных акций стороны временно урегулировали конфликт, в котором Перу поддерживала Великобритания, а Колумбию – США.

В июле 1941 г. Перу была втянута в локальную войну с Эквадором. Эквадорские войска в нарушение статута 1936 г. захватили ряд перуанских населенных пунктов, расположенных вдоль границы. Перуанцы предложили эквадорцам отвести воинские подразделения (свои и их) на 15 км от границы, но эквадорские части продолжали наступление. 23 июля перуанская армия перешла в контрнаступление и освободила часть захваченной территории. После ожесточенных, кровопролитных боев военные действия прекратились, и 20 ноября был подписан мирный договор, однако и он не подвел черту под перуано-эквадорским конфликтом. Не помог и новый мирный договор, заключенный 14 июня 1945 г. Пять дней спустя эквадорские солдаты вновь перешли границу. Только после решительного ответного рейда перуанской армии в глубь вражеской территории военные действия были прекращены соглашением от 2 октября 1945 г.

Стремясь обезопасить свою южную границу и избежать войны на два фронта, Перу заключила в июле 1941 г. соглашение с Чили, дополненное в 1945 г. торговым договором.

Непосредственного участия во второй мировой войне Перу не принимала. В сентябре 1939 г. она заявила о своем нейтралитете. В январе 1942 г. порвала дипломатические отношения с Германией, Италией и Японией, ввела строгую цензуру в целях нейтрализации пропаганды в пользу стран “оси”, продемонстрировав приверженность союзникам, в первую очередь Соединенным Штатам, и лишь 11 февраля 1945 г. объявила войну гитлеровской коалиции. Однако пламя всемирного пожара опалило и ее. Сокращение международного рынка для товаров традиционного перуанского экспорта сильно ударило по экономике страны, пагубно сказалось на ее валютных запасах. В свою очередь, это привело к сокращению традиционного импорта продовольствия и как следствие к росту дороговизны. Последнее обстоятельство даже заставило правительство создать государственную инспекцию по вопросам цен. Несколько ослабить результаты кризиса удалось только в связи с открытием первых предприятий по производству рыбной муки и рыбьего жира, постепенно составивших одну из важных и доходных отраслей экономики страны.

С Советским Союзом дипломатических отношений Перу не установила, хотя многие страны Латинской Америки под давлением народных масс сделали это в знак признательности Советской стране, защитившей мир от фашизма.

Передовые силы Перу также выступали за установление контактов с СССР. Через год после окончания второй мировой войны в Лиме была создана Перуано-советская культурная ассоциация. Это событие, как отмечается в книге “Нерушимая дружба”, изданной Ассоциацией в год 30-летнего юбилея, “явилось логическим следствием великого демократического, революционного, антиимпериалистического и антиколониалистского движения, потрясшего народы мира и отразившегося в Перу, движения, порожденного всемирно-историческим разгромом гитлеровского обскурантизма” (Una amistad indestructible. Lima, 1976, p. 9).

Во главе прогрессивных сил страны, выступавших за развитие отношений с героическим советским народом, стояла Перуанская коммунистическая партия (ПКП), основанная еще в 1928 г. великим сыном Перу, видным интернационалистом Хосе Карлосом Мариатеги.

Глава 6. Жизнь, как стрела

Несколько лет назад в средних школах Перу был проведен конкурс на знание национальной истории. На вопрос: “Кто, на ваш взгляд, является наиболее выдающимся перуанцем?” – подавляющее большинство учащихся ответили: “Тупак Амару и Мариатеги”.

Трудным и безрадостным было детство Хосе Карлоса Мариатеги. В семь лет мальчик сильно повредил ногу и с тех пор многие дни и месяцы проводил не в кругу сверстников, а на больничной койке. У болезненного ребенка, однако, был стойкий и волевой характер. Плохо перенося хлороформ, девятилетний Хосе Карлос просит врача сделать очередную операцию без наркоза.

В Хосе Карлосе соединялись кровь басков, родственников его отца, и метисов, родных со стороны матери. Отец рано оставил семью, в которой, кроме Хосе Карлоса, было еще трое детей. Все заботы легли на плечи матери, бедной швеи.

Как только Хосе Карлосу исполнилось 14 лет, он поступил на работу в типографию газеты “Пренса” помощником линотиписта. Каждую свободную минуту юноша уделял своему любимому занятию – чтению. В 16 лет он принес в редакцию “Пренсы” заметку, которую тут же опубликовали. Мариатеги стал журналистом, а затем редактором газеты. Вскоре он уже один из известных газетчиков в Лиме, выступающий под псевдонимом Хуан-Кроникер.

В связи с явным поправением “Пренсы” молодой журналист порывает с редакцией и переходит на работу в газету левой ориентации “Тиемпо”, где выступает с острыми комментариями и обличительными редакционными статьями. В июне 1918 г. Мариатеги основывает собственный журнал левого толка – “Нуэстра эпока”, а затем и газету “Расон”. Газета открыто встает на защиту трудящихся, прежде всего перуанского пролетариата. Под ее нажимом Аугусто Легиа, только что свергнувший президента Пардо, освобождает из тюрьмы участников майской всеобщей забастовки 1919 г. Трехтысячная колонна жителей столицы проходит перед редакцией “Расон” в знак благодарности за оказанную поддержку.

Почувствовав в Мариатеги опасного противника и не имея возможности в силу огромной популярности журналиста упрятать его за решетку, президент Легиа предлагает ему и публицисту Сезару Фалькону “стипендию” для поездки в Европу и знакомства там с достижениями культуры европейских стран.

Хосе Карлос живет сначала во Франции, где близко сходится с Анри Барбюсом и другими прогрессивными французскими писателями, а затем переезжает в Италию. Здесь он встречает ту, любовь к которой пронесет через всю свою короткую и неспокойную жизнь.

Ана Чиаппе, или Анита, как ласково звал свою жену Хосе Карлос, происходила из богатой тосканской семьи. Родители мечтали о блестящей партии для своей 17-летней дочери, но та уехала в далекую Южную Америку с больным иностранцем.

В 1975 г. автору этих строк довелось побывать в доме с черепичной (как в Европе) крышей на улице Алканфорес в Лиме, в гостях у вдовы писателя, которой незадолго до этого правительство вручило самый высокий орден страны. Нас встретили донья Анита, как все ее почтительно зовут, и двое сыновей: Сандро – видный врач-психиатр и Хосе Карлос – известный издатель. Усилиями братьев в Перу было издано полное собрание сочинений Мариатеги в 20 томах. Воспоминания переносят хозяйку в далекие трудные годы. Обыски, допросы, унижения (Обыскам и арестам Мариатеги не придавал значения. По его словам, это было не больше, чем “несчастный случай на работе” (Carnero Cheса G. La accion escrita. Lima, 1964, p. 167). Он всегда оставался тверд и несгибаем. В письме своему другу Сесару Миро, который жил в Буэнос-Айресе, Мариатеги писал 22 ноября 1929 г.: “Однако излишне добавлять, что я сейчас более, чем когда-либо, полон решимости и чувствую себя обязанным, пока нахожусь в Перу, не отступать в борьбе за социализм и организацию пролетариата” {Miro Cesar. Asalto en Washington izquierda. Lima, 1974, p. 56). По поводу закрытия издававшейся Мариатеги газеты “Лабор”, несмотря на угрозу очередного ареста, он направляет резкое письмо министру внутренних дел. В нем, в частности, говорится: “Возможно, существование этой газеты причиняет неудобства крупным горнорудным компаниям, которые в ущерб рабочим не соблюдают законы страны. Вряд ли оно приемлемо и для гамоналов (синоним касика. – Ю. Г.) – латифундистов, захватывающих земли у общин, ревностно защищаемых этой газетой. Но ни первое, ни второе обстоятельство, видимо, не оправдывают закрытия упомянутого издания по соображениям общественного порядка…” (Carnero Checa G. Op. cit, p. 168)) – сколько всего пришлось пережить!

Однажды полиция устроила настоящую осаду их дома на улице Вашингтона. В течение нескольких дней наряд полицейских, бесцеремонно оккупировавших гостиную, не позволял никому даже пойти в магазин за молоком для детей. Полиция хотела установить, имеются ли у хозяина дома компрометирующие его связи.

Тогда Анита с вызванным к детям врачом передала для печати открытое письмо президенту Легиа. Боясь скандала, власти направили в дом Мариатеги высокопоставленного полицейского чиновника с извинениями, а газетчикам разъяснили, что произошло недоразумение. Осада была снята!

Жизнь Мариатеги – это всегда горение. Он полон энергии, жаждет революционного действия. В Риме Хосе Карлос создает первую перуанскую коммунистическую ячейку. Мариатеги много читает, днями просиживает в библиотеках, живо интересуется передовым искусством, впитывает революционные идеи, изучает европейскую действительность 20-х годов, когда уже ощущалось приближение мирового экономического кризиса, “созревал” фашизм.

В качестве корреспондента лимской газеты “Тиемпо” Мариатеги присутствует в 1922 г. на Генуэзской конференции. “Письма из Италии” – так назовет перуанский журналист серию своих репортажей.

На конференции Хосе Карлос знакомится с наркомом иностранных дел Советской России Чичериным и другими членами возглавляемой им делегации. Георгий Васильевич: дарит молодой чете свою фотографию.

Донья Анита подает выцветший от времени снимок, на котором по-французски написано: “Моему перуанскому другу Мариатеги и его милой Аните на добрую память. Г. Чичерин, Генуя, 1922 г.” Это был первый друг из России. В декабре того же года Хосе Карлос встретился в немецком курортном городке с Максимом Горьким. До позднего вечера беседовали писатели, обсуждая злободневные вопросы политики, литературы, искусства. Алексей Максимович посоветовал своему перуанскому коллеге непременно посетить Страну Советов, познакомиться с ее жизнью, людьми.

В течение следующего года Мариатеги живет в Берлине. Он упорно занимается немецким языком и через несколько месяцев уже читает в оригинале “Капитал” К. Маркса. Хосе Карлос много путешествует (Вена, Будапешт, Гамбург, Мюнхен), готовится к поездке в Россию, но неожиданно тяжело заболевает маленький Сандро, и Мариатеги не решается оставить Аниту одну с больным ребенком. “Из-за жены и сына мне не довелось посетить России”, – напишет он в 1928 г. в своей автобиографии для аргентинского журнала “Вида литерариа” (Bazan A. Mariategui у su tiempo. Lima, 1972, p. 163).

“Он не раз сокрушался по поводу несостоявшейся встречи с вашей страной, к которой питал столько симпатии”, – скажет на прощанье донья Анита.

В победе Великой Октябрьской революции Мариатеги увидел событие всемирного значения, он доказывал, что идеи научного социализма могут быть претворены в жизнь и в условиях Латинской Америки. В одном из писем из Рима в середине 1921 г. Хосе Карлос утверждал, что Октябрьская революция является началом мирового революционного процесса, а рабочий класс советской страны – авангардом международного пролетариата (См.: Mariategui 1. С Op. cit., vol. 15, p 165).

С глубоким уважением относился Мариатеги к В. И. Ленину. Он видел в нем не только революционера и государственного деятеля, но и величайшего теоретика-марксиста. Подчеркивая огромный вклад В. И. Ленина в развитие марксизма, Мариатеги писал: “Ленин, несомненно, выступает в нашу эпоху как самый энергичный и творческий защитник марксистской мысли… Русская революция, что бы об этом ни говорили реформисты, представляет собой событие, определяющее сущность современного социализма. Именно это событие, историческое значение которого еще трудно по-настоящему оценить, – новый этап в развитии марксизма” (Ibid., vol. 5, p. 17-18).

В июле 1926 г., отвечая на вопрос репортера одной из газет о том, какое революционное движение оказало наибольшее влияние на современный мир, Мариатеги твердо заявил: “Без сомнения, русская революция” (Ibid., vol. 4, p. 158).

В феврале 1923 г. семья Мариатеги покидает Европу на пароходе “Невада”, который берет курс к берегам Перу. Мало что изменилось для Хосе Карлоса на родной земле за четыре года, проведенных в Европе. Зато сам он возвратился уже иным – человеком с окончательно сложившимися убеждениями, революционером-марксистом. Два боевых фронта ожидают Мариатеги в Перу: рабочее движение и движение за университетскую реформу.

Рабочие, профсоюзные лидеры, передовая интеллигенция не только в Лиме, но и в провинции видят в нем своего идейного наставника и духовного лидера. Писатель принимает самое активное участие в деятельности Народного университета им. Гонсалеса Прады, распространявшего политические знания среди трудящихся. В этих же целях он издает газету “Лабор” (о чем уже упоминалось), которая сыграла к тому же большую роль в создании Всеобщей конфедерации трудящихся Перу (и по сей день она является одним из боевых и сплоченных отрядов перуанского рабочего класса).

Немало делает Мариатеги для распространения марксизма в Перу. В 1926 г. он начинает издавать журнал “Амаута”, который сыграл большую роль в деле объединения передовой интеллигенции, студенчества и молодежи.

Редакция журнала размещалась в небольшой комнате дома, где жил Хосе Карлос с семьей. Он сам, Анита, друзья писали, клеили конверты, рассылали подписчикам. Обширной была география их адресатов: Мигелю де Унамуно – в Саламанку, Ромену Роллану – в Швейцарию, Анри Барбюсу – в Париж, Диего Ривере – в Мехико, не говоря уже о сотнях бандеролей читателям в Лиме и в других городах страны.

“Амаута” наглядно продемонстрировала интернационализм Мариатеги. В журнале можно было встретить статьи аргентинского социалиста А. Паласиоса и рассказ A. Барбюса, репродукции картин Диего Риверы и стихи B. Маяковского. Среди публикаций “Амауты” видное место занимали материалы о Советской России и произведения советских авторов (Вот только некоторые из них: № 1 – стихи перуанского поэта Альберто Идальго о Ленине; № 3 – статья И. Эренбурга “Русская революционная литература”; № 5 – фотография и некролог в связи с кончиной Л. Б. Красина; № 6-7 – рассказы о Красной кавалерии; №8 – поэма в прозе “О Москве” перуанского писателя Э. Павлетича; № 10 и 11 – статьи К. Сако о поездке в Москву; № 13 – письмо М. Горького Р. Роллану; № 20 – статья о Конституции РСФСР 1918 г., две статьи В. И. Ленина; № 25 – текст выступления Марселя Кашена “Империализм против СССР”; № 32 – стихотворение В. Маяковского “Левый марш”. И так на протяжении всех лет, пока журнал не прекратил своего существования в августе 1930 г., спустя несколько месяцев после смерти его основателя).

Вся публицистическая и издательская деятельность Мариатеги была пронизана подлинной партийностью. “С одной стороны, я скромный самоучка, – писал он, – с другой – человек определенной тенденции, партийный человек” (Mariategui J. С. Op. cit., vol. 11, р. 145). Интеллигент, по его мнению, непременно должен опираться на прогрессивные идеалы и принципы, что не только делает его самого проводником прогресса, но и способствует полному раскрытию и расцвету таланта. Он не может стоять вне политики. В ряде своих работ Мариатеги проводит мысль о том, что истинный художник не должен опускаться до вкусов невзыскательной публики, а должен способствовать формированию в ее сознании передовых эстетических идеалов, повышению уровня политического сознания трудящихся.

Глубокому марксистскому анализу подвергает писатель в своих работах явления внутренней жизни и события за рубежом. В 1925 г. выходит сборник его статей и корреспонденции, написанных в Европе и объединенных под названием “Современная сцена”. Интересны в нем литературные портреты Горького, Луначарского, Барбюса. Убийственным сарказмом проникнуты эссе о Ллойд Джордже, Вильсоне, Муссолини.

Большое внимание уделяет X. К. Мариатеги индейской проблеме, рассматривая ее как проблему экономическую и социальную, поскольку к середине XX в. не менее остро, чем вопрос о земле, стояли вопросы интеграции индейцев в современное общество, ускоренной метисации, разрушения общины айлью.

Мариатеги проявил себя и как видный теоретик, отстаивавший чистоту марксистского учения. На книгу бельгийского ревизиониста Анри де Мана “Там, за пределами марксизма” он отвечает блестящей работой “Защита марксизма”, получившей широкое распространение и в Перу, и за ее пределами.

В 1928 г. увидели свет “Семь очерков истолкования перуанской действительности”, в которых Мариатеги не только глубоко исследовал эту действительность, но и указал пути ее революционного преобразования, Мариатеги немало сделал для укрепления союза пролетариата с революционно-демократически настроенным крестьянством, студенчеством. Студенчество нередко разделяло взгляды апристов, и марксист-революционер терпеливо, настойчиво развенчивал эти взгляды, в частности показывая несостоятельность концепции студенческого авангардизма, мелкобуржуазного национализма, отстаивая необходимость рассматривать международные вопросы с классовых позиций. Пока апристское течение блокировалось с организациями, входившими в созданную по инициативе коммунистов континента Всеамериканскую антиимпериалистическую лигу, перуанские марксисты поддерживали этот блок (Один из лидеров апристов, Луис Альберто Санчес, позднее был вынужден признать, что “группа Мариатеги действовала в 1924-1927 гг. (когда она еще шла на компромисс с апристами. – Ю. Г.) автономно и даже послала своих делегатов на V конгресс Красного интернационала профсоюзов с заданием установить связь с Коминтерном” (Sanchez A. Haya de la Torre у el APRA. Santiago, 1955, p. 216)), рассматривая его как основу единого фронта в борьбе с американским империализмом и его ставленниками на перуанской земле. Но по мера скатывания апристских лидеров в болото оппортунизма и апологетики проникновения монополий США в Латинскую Америку Мариатеги усиливает с ними непримиримую и принципиальную борьбу. В апреле 1928 г. он направляет им письмо в Мексику, в котором пишет: “Те, кто стоит на почве марксизма, знают, что действовать надо с учетом конкретной обстановки. Левые элементы, которые в Перу содействовали образованию АПРА, фактически представляют собой (и вскоре образуют ее формально) социалистическую (Может возникнуть естественный вопрос: почему Мариатеги назвал партию социалистической? Он не раз обсуждал эту проблему со своими единомышленниками, они понимали, что крайне важно обеспечить только что созданной партии легальное существование, а это абсолютно исключалось, назовись она коммунистической (реформистская и коллаборационистская политика европейских социалистов делала первое название менее “опасным” в глазах правящих буржуазных кругов). Но в социалистическую партию вошли и такие элементы, которые были далеки от революционных идеалов пролетариата. Для осуществления контроля над ними в легальной социалистической партии была создана нелегальная коммунистическая ячейка. Вся последующая деятельность партии показала, что социалистической она была только по названию, а по существу – коммунистической, и это нашло отражение, в – частности, в ее присоединении к Коминтерну) партию или группу со своей определенной программой” (Martinez de la Torre P. Apuntes para una interpretation marxista de la historia del Peru, t. II. Lima, 1949, p. 300-301).

В те годы пролетариат Перу еще не был той силой, в которую превратился впоследствии, и созданная Мариатеги пролетарская партия пока еще делала первые шаги. И тем не менее Хосе Карлос твердо верил, что именно она сплотит вокруг себя все передовое и революционное в Перу. В разработанных им Программных принципах партии, которая вскоре после смерти Мариатеги была переименована в коммунистическую, указывалось, что ее идеологической платформой является марксизм-ленинизм.

Умер Мариатеги на рассвете 16 апреля 1930 г. 17 апреля к дому на улице Вашингтона потянулись люди. Рабочие, студенты, писатели, журналисты – все, кто знал или только слышал о великом перуанце, спешили отдать ему последний долг.

Греб “Амауты” – своего учителя – рабочие несли на руках до самого кладбища, а оно находилось не близко.

Во время следования процессии по городу трамвайщики на пять минут остановили движение составов.

На кладбище состоялся митинг. Неожиданно в руках одного пожилого рабочего появилось красное знамя. Собравшиеся – как будто они только этого и ждали – запели “Интернационал”. Год спустя, отмечая первую годовщину со дня смерти своего вождя, трудящиеся Лимы прошли по улицам столицы с красными знаменами и пением пролетарского гимна…

Как-то Хосе Карлос заметил: “Моя жизнь – это стрела, которая должна достичь цели”. Его “стрела” с самого начала взяла правильный курс.

Глава 7. Дорога в тупик

Победа сил прогресса над фашизмом во второй мировой войне не могла пройти бесследно и для Латинской Америки, где послевоенный период, особенно его начальный этап, был отмечен острой политической борьбой и успехами демократических сил. Под их натиском пали реакционные диктаторские режимы в ряде стран континента. Еще в мае 1944 г. был свергнут диктаторский режим Арройо дель Рио в Эквадоре, в 1945 г. – в результате победы буржуазно-демократической революции, покончившей с диктатурой Убико, в Гватемале была принята конституция, предусматривавшая проведение аграрной реформы и расширявшая социальные права трудящихся. Аналогичные статьи содержала и конституция, принятая в октябре того же года в Венесуэле. В Бразилии коммунисты добились значительных успехов на выборах в ноябре 1945 г. Процесс активизации народных масс наметился и в Перу. В стране был создан Национально-демократический фронт, выдвинувший на очередных выборах две кандидатуры: видного адвоката и писателя Хосе Луиса Бустаманте и бывшего министра юстиции в военной хунте Санчеса Серро – Риверо.

Большинство получил Бустаманте. 28 июля 1945 г. он стал президентом при широкой поддержке многих политических организаций, в том числе находившейся до того времени в подполье апристской партии. Но, поддерживая нового президента, АПРА, как всегда, преследовала лишь свои узкопартийные интересы, стремилась к власти. На выборах 1945 г. она добилась большинства мест в конгрессе и практически взяла в свои руки контроль над деятельностью правительства. Президент был зажат в апристские тиски. Стремясь к безраздельному господству, апристы провоцируют народные массы на антиправительственные выступления, устраивают политические убийства. Так, в январе 1947 г. был убит главный редактор газеты “Пренса” Франсиско Гранья. Подобные акции лишь дают повод властям отменять конституционные гарантии и вести наступление на организации трудящихся. В феврале 1948 г. президент обращается к нации с драматическим посланием, в котором разоблачает антинациональную политику апристов, проникших к тому времени во все правительственные учреждения.

В ответ на этот шаг апристы поднимают 3 октября 1948 г. в порту Кальяо мятеж. В нем участвуют не только моряки под командованием офицеров – членов АПРА, но и гражданские активисты партии. Мятежники, атаковав казармы и здание полиции, захватывают Морской арсенал и телефонную станцию. Правительственным войскам с большим трудом удается подавить мятеж. На следующий день правительство соответствующим декретом объявляет АПРА вне закона.

Напряженная и сложная политическая обстановка в стране создала благоприятные условия для захвата власти правыми силами. Спустя три недели после подавления мятежа в Кальяо генерал Мануэль Одриа, незадолго до того ушедший с поста министра внутренних дел, возглавил в Арекипе антиправительственное движение под названием “Национальное восстановление”. Через несколько дней Бустаманте покинул свой пост и страну, а генерал Одриа без единого выстрела занял президентский дворец и стал главой правящей хунты и неограниченным диктатором (Это было классическое латиноамериканское “пронунсиамиенто” (государственный переворот), сметающее па своем пути все принципы и законы офицерской чести в угоду жажде власти. Например, на экстренном заседании кабинета министров ночью 28 октября командующий 2-й дивизией, расквартированной в Лиме, генерал Зенои Нориега заверил президента в верности “конституционной власти”. Несколькими часами позже, получив от генерала Одриа обещание высокого назначения в случае успеха мятежа, тот же Нориега подписал в числе других высших офицеров ультиматум, в котором столичный гарнизон предлагал президенту сложить свои полномочия п передать власть военной хунте).

В мае 1950 г. глава хунты временно уступил бразды правления генералу Нориеге, с тем чтобы иметь формальное право на выдвижение своей кандидатуры на очередных президентских выборах. С 28 июля того же года Мануэль Одриа – президент республики.

Автору книги довелось быть свидетелем пышных похорон отставного генерала и экс-президента Одриа в Лиме в 1974 г.

Выступавшие на панихиде представители военного правительства, равно как и многие биографы бывшего главы государства, всячески превозносили добродетели усопшего.

Однако об истинном лице президента гораздо более красноречиво говорят все шесть лет его бесславного правления.

Усевшись в президентское кресло, генерал немедленно издал драконовские законы, призванные окончательно сломить движение народных масс и ликвидировать их организации, в первую очередь – профсоюзы. Забастовки при нем подавлялись не только полицией, но и войсками. Тюрьмы до предела заполнились политзаключенными.

Компартия вынуждена была оставаться в подполье. Многие видные деятели культуры эмигрировали. Правительство приняло еще два реакционнейших закона: о внутренней безопасности и избирательный статут, сильно урезавший демократические права граждан.

Одриа проявил себя верным слугой перуанской олигархии и в области экономики. Первым его президентским шагом явилась отмена контроля за валютными операциями и внешней торговлей. В мгновение ока экспортеры сахара и хлопка сделались миллионерами за счет разницы в обменном курсе валют, который по существу обесценил национальную денежную, единицу – соль. На этом грели руки и иностранные компании, добывавшие в Перу медь, свинец, нефть и занимавшиеся производством химической и другой продукции. Главным экономическим лозунгом режима стал девиз: “Больше экспортировать – больше импортировать!” Двери страны, как никогда широко, распахнулись перед иностранным, главным образом американским, капиталом. Правительство щедро раздавало нефтяные концессии. Все это в сочетании с ростом цен на экспортные перуанские товары, вызванным войной в Корее, пополнило государственную казну, и Одриа развернул широкое гражданское строительство, которое опять-таки принесло барыши толстосумам.

Мир бизнеса приветствовал внутреннюю политику президента. Положение простых перуанцев при этом никого не интересовало.

Обнищание трудящихся масс в Перу в те годы происходило прямо пропорционально процветанию бизнесменов и их зарубежных коллег и покровителей. Безудержный рост цен на товары первой необходимости и одновременное замораживание заработной платы вели к постоянному снижению реальных доходов трудового населения. По сравнению с серединой 30-х годов стоимость жизни в стране выросла к 1954 г. более чем в 6,5 раза (См.: “Boletin del Banco central de reserva del Peru”, 1955, N 13, p. 27). К тому же по рекомендации финансовой миссии США, приглашенной в Перу для консультаций, было отменено государственное финансирование импорта таких важнейших для населения продовольственных товаров, как рис и пшеница. При этом правительство увеличило свои валютные взносы в находившиеся под контролем США Международный валютный фонд и Банк реконструкции и развития. В 1953 г. правительство Перу приняло решение о прекращении импорта из социалистических стран. Последнее явилось своеобразным вкладом Одриа в “холодную войну”.

В области внешней политики правительство Одриа вполне определенно придерживалось проамериканской ориентации. Так, перуанский представитель принял активное участие в деятельности Консультативного совещания министров иностранных дел стран – членов Организации американских государств (ОАГ) (ОАГ, созданная в 1948 г., являлась одним из инструментов “холодной войны”. Эта организация приняла ряд антикоммунистических резолюций и под прикрытием одной из них осуществила интервенцию против Гватемалы в 1954 г.). На одной из его сессий было вынесено решение по обеспечению безопасности континента от “коммунистической угрозы”.

По инициативе депутатов от одристской партии – Национального союза одристов (УНО), созданной диктатором после прихода к власти, конгресс Перу направил в 1950 г. телеграмму, в которой одобрил вмешательство США в дела Кореи (См.: Republica del Peru. Camara de deputados. Diario de debates, t. II, 1950, p. 171).

В ответ на разного рода верноподданнические акции Одриа получал благодарности от американского конгресса. Американская пресса превозносила его в качестве образца правителя в Южной Америке, а президент США наградил перуанского президента одним из высших орденов своей страны.

Блестящая характеристика внешней политики президента Одриа содержалась и в докладе американской миссии, возглавленной сенатором Капехартом и посетившей Перу в 1953 г. В нем всячески восхвалялись мероприятия Одриа в отношении иностранного капитала, установление им низких таможенных тарифов на импорт, выражалось удовлетворение по поводу запрета экспорта перуанских стратегических материалов в КНДР, а позднее – в другие социалистические страны. В заключение в докладе указывалось, что результаты, достигнутые Перу, должны служить примером для других стран.

Однако с интересами Перу США совершенно не считались.

В 1951 г. в Соединенных Штатах был принят закон, устанавливавший дополнительный налог на импортируемый из Перу тунец, от чего, естественно, пострадали перуанские рыбаки и экспортеры рыбы. В течение нескольких лет госдепартамент США откладывал переговоры с перуанцами по вопросам рыболовства, несмотря на их неоднократные просьбы. Только благодаря обширным связям посла Перу в Вашингтоне Беркемейера удалось предотвратить принятие конгрессом США законопроекта о введении высокого налога на ввоз перуанских цинка и свинца. В ответ на просьбу правительства Одриа повысить квоту закупаемого в Перу сахара с 50 тыс. т до 150 тыс. т американское торговое ведомство распределило между несколькими странами, в том числе и Перу, освободившуюся мизерную квоту (4 т) Сальвадора.

Нагло действовали в Перу американские компании. В частности, рокфеллеровская “Интернэшнл петролеум компани” была уличена в незаконных поборах за бензин в Трухильо. Говоря об антиперуанских происках американских монополий, депутат Альваро Гурвил сетовал в конгрессе в 1951 г.: “Я не знаю, почему, но с некоторых пор в великой северной стране перестали с симпатией смотреть на развитие промышленности в Перу…” (Ibid., t. Ill, p. 331).

“Заботу” о Перу проявлял лишь Пентагон. После ратификации конгрессом Перу (здесь не обошлось без нажима Одриа) подписанного еще в 1947 г. в Рио-де-Жанейро Межамериканского договора о взаимной помощи и заключения соглашения с США о военной помощи военные миссии северного “друга” зачастили в Лиму. Вот краткий, но весьма выразительный перечень некоторых из этих визитов в течение только одного 1954 г.: январь – заместитель министра обороны Франк Наш, с визитом “дружбы” авианосец “Франклин Д. Рузвельт”, председатель комиссии по совместной обороне генерал Дуглас; март – министр военно-морского флота Ч. Томас, заместитель начальника военной разведки генерал Трудо; июнь – отряд военных кораблей; август – советник министра обороны Р. Ле Барон, начальник военно-воздушной обороны Карибской зоны генерал Р. С. Руд, адмирал Милтон Майлс; сентябрь – главнокомандующий Карибской зоны генерал-лейтенант У. Гаррисон; октябрь – военная миссия, возглавляемая генералом Ч. Болтом.

Положение перуанского диктатора пошатнулось, когда он взял курс на опору в среде разного рода нуворишей, разбогатевших за годы его правления, что явно не понравилось представителям крупного бизнеса. Сильные мира сего собрались на секретное совещание в монастыре Санто Доминго в Лиме и договорились о замене генерала более надежным человеком. Выбор пал на Мануэля Прадо. Кандидатуру крупного олигарха и консерватора поддержала и АПРА.

Учитывая сложную обстановку внутри страны, в том числе рост недовольства среди трудящихся масс, ждавших известного улучшения своего положения после падения одристской диктатуры (это тоже сыграло свою роль в победе Прадо, выступившего с широкими посулами), новый глава государства взял курс на социальную демагогию. Энергичный президент появлялся на улицах Лимы, в небольших поселках и даже в горных деревушках, беседовал с простыми людьми, много обещал, однако по-настоящему пекся лишь о тех 60 семействах, к числу которых принадлежала и его семья.

Например, под видом смешанных компаний частному капиталу были переданы такие крупные государственные предприятия, как металлургический завод в Чимботе, верфи военно-морского флота.

В особенно тяжелом положении, как и в предшествующие годы, находились индейцы. Крестьяне-индейцы продолжали влачить жалкое существование. Нередко в результате стихийных бедствий они лишались даже хижины с жалким скарбом и урожая на клочке земли. Власти не оказывали никакой помощи пострадавшим. В январе 1962 г., когда трагедия постигла жителей обширного горного района Уаскаран – кусок ледника в несколько квадратных километров сполз в долину, перекрыл русло реки, воды которой мгновенно затопили ряд окрестных деревень вместе с 3 тыс. их жителей, – индифферентность правительства оказалась вопиющей.

А вот к дешевой, рассчитанной на газетчиков благотворительности Мануэль Прадо был неравнодушен. Ему крайне импонировали заметки в проправительственной прессе о том, как президент “заботится” о народном благе. Однако об этой “заботе” лучше всего говорят цифры. Например, экономическая комиссия для Латинской Америки ООН установила, что по темпам развития здравоохранения в 1960-1961 гг. Перу находилась среди латиноамериканских стран на третьем месте от конца после Боливии и Гаити.

Годы правления Прадо пришлись на тот период, когда в жизни латиноамериканских стран, в частности в Перу, наметились новые тенденции.

• Во-первых, все громче начала заявлять о себе национальная, в основном не связанная с иностранным капиталом, буржуазия. В Перу к этой группе в первую очередь принадлежали промышленники, производившие рыбную муку и рыбий жир (например, Банчеро Росси).
  
• Во-вторых, с середины 50-х годов определенным образом переориентировались иностранные инвесторы, стремившиеся теперь подчинить своему влиянию, кроме традиционных экономических областей, и новые, прежде всего обрабатывающую промышленность.
  
• В-третьих, по мере того как углублялась научно-техническая революция в развитых странах мира, развивающиеся страны, к которым можно было отнести и Перу, все более отставали в экономическом, научном и культурном отношении.
  
• В-четвертых, под воздействием победы кубинской революции в 1959 г., всколыхнувшей весь континент, зародились новые процессы во всех областях общественной жизни Перу и других латиноамериканских стран, произошло более четкое размежевание классовых и политических сил.
  
• В-пятых, под влиянием национально-освободительной борьбы народов Латинской Америки наметилось усиление патриотических тенденций в перуанских вооруженных силах*.
  

*(Имея много общего с вооруженными силами других латиноамериканских стран, перуанская армия обладает и специфическими чертами. Будучи одной из многочисленных и хорошо оснащенных на континенте, армия Перу всегда играла видную роль в политической жизни страны. Она воспитывалась, как мы уже говорили, в глубоком уважении к своей патриотической миссии по защите национального суверенитета, причем на революционных, а не монархистских традициях, поскольку родилась в огне войны за независимость. Патриотические традиции перуанской армии получили развитие в связи с тем, что вооруженные силы стали пополняться за счет представителей тех слоев общества, которые непосредственно испытывали на себе экономический гнет иностранных монополий. Передовая, мыслящая часть офицерства начала отдавать себе отчет в том, что дальнейшее развитие страны невозможно в условиях экономической зависимости от монополий США, к тому же при наличии архаичных социально-экономических структур. Особое место в формировании передовых представлений и взглядов в среде военных играл созданный еще в 1950 г. Центр высших военных исследований (КАЭМ), в котором занимались или преподавали, в частности, многие руководители военного правительства, пришедшего к власти в октябре 1968 г.)

Наконец, в послевоенный период образовалась и окрепла мировая система социализма, что коренным образом изменило соотношение сил на международной арене в пользу социализма. Это тоже не могло не отразиться на положении в Латинской Америке.

Правительство Мануэля Прадо мало считалось с новой обстановкой. В области внутренней политики оно, подобно своим предшественникам, создавало самые благоприятные условия для деятельности американских монополий, инвестиции которых в Перу к концу правления Прадо достигали почти 500 млн. долл. (См.: Anaya E. Imperialismo, industrializacion у transfereacia de tecnologia en el Peru. Lima, 1973, p. 23). Это, естественно, сдерживало развитие национальной экономики; о тяжелом положении, в котором по-прежнему находились трудящиеся, мы уже говорили.

Забвение национальных интересов проявлялось и во внешней политике правительства Прадо. Оно неуклонно следовало в фарватере внешнеполитического курса госдепартамента США. Выполняя указания Вашингтона, Перу явилась одним из активных участников позорного антикубинского фарса, разыгранного в те годы в ОАГ. Выступая на VII консультативном совещании министров иностранных дел этих стран в Сан-Хосе (Коста-Рика, август 1960 г.), перуанский делегат не упустил случая сказать и об “угрозе” западному полушарию со стороны Советского Союза. В январе 1962 г. Перу одной из первых поддержала в ОАГ предложение США об исключении Кубы из всех органов межамериканской системы. Говоря словами перуанского парламентария Бенавидеса Корреа, Перу как независимая страна стала агонизировать.

Политика президента Прадо привела к столь печальным результатам, что любая политическая партия, желавшая одержать победу на очередных выборах, должна была не просто от нее отречься, но и начертать на своем знамени по крайней мере два обещания: добиваться ускоренного социально-экономического развития страны и достижения ею подлинного суверенитета.

Предвыборный “пасьянс” 1962 г. в Перу “раскладывался” следующим образом. Был сформирован так называемый демократический альянс в составе АПРА, Перуанского демократического движения (партия Прадо), одной из фракций Революционного союза (основанного Санчесом Серро) и Социал-демократического движения. Это объединение выдвинуло кандидатуру апристского лидера Айя де ла Торре, Национальный союз одристов – экс-президента Мануэля Одриа, новая партия – Народного действия – своего лидера Фернандо Белаунде Терри. Появившаяся незадолго до выборов Революционно-рабочая партия (троцкисты) и отколовшаяся от основной так называемая “мятежная” АПРА объявили выборам бойкот.

Верх одержал априст, хотя на этот раз за него проголосовало лишь 34% избирателей (в 1956 г., как мы помним – почти половина).

Однако плодами победы АПРА наслаждалась недолго. Вечером 17 июля к зданию, в котором находилась Национальная избирательная комиссия, подкатил мотоцикл с офицером связи. Объединенное командование вооруженных сил Перу предлагало аннулировать результаты выборов, признав их недействительными.

Поскольку ни один кандидат не получил абсолютного большинства голосов, назвать президента предстояло конгрессу. И здесь Айя де ла Торре пошел на сделку с Мануэлем Одриа, предложив ему голоса своих сторонников. Генерал, не дожидаясь окончательного подсчета голосов, объявил о своей победе по телевидению.

Но спустя несколько часов танки окружили президентский дворец, и находившийся в нем президент Прадо под стражей был отправлен на военный корабль. Власть взяла в свои руки военная хунта, возглавляемая генералом Рикардо Пересом Годоем.

Внешне это все выглядело как традиционный военный переворот, по существу же ничего традиционного в нем не было (Неверно было бы объяснять только антиапризмом военных их выступление 1962 г., хотя это и сыграло свою роль: военные хорошо помнили расправы с офицерами, учинявшиеся апристскими активистами, кроме того, АПРА постоянно выступала за изоляцию армии от политики (что не мешало ей привлекать на свою сторону часть военных), ее скатывание к открытому соглашательству с империализмом ранило национальные чувства значи-тельной части офицерства. На наш взгляд, выступление военных было продиктовано нежеланием армии, по крайней мере, ее передовой части, дальше мириться с любым антинациональным правительством, будь то Айя, Одриа или кто-либо другой). На сей раз военные ставили своей целью не просто захват государственной власти, а захват ее с целью защиты и поддержки национальных интересов. Поэтому события 1962 г. можно рассматривать как прелюдию к выступлению перуанских военных в октябре 1968 г. По словам самих офицеров, – они уже тогда обдумывали план проведения многих мероприятий, осуществленных ими после прихода к власти в 1968 г., например аграрной реформы. Впервые за всю историю страны предполагалось установить принудительное, хотя и с компенсацией за счет государства, отчуждение земли у частных землевладельцев (если собственники их не обрабатывали), корпораций и банков для последующего распределения среди безземельных и малоземельных крестьян. Хунта нанесла серьезный удар по иностранным компаниям, латифундистам и крупным промышленникам введением прямых налогов на прибыль свыше 100 тыс. солей, провела мероприятия по созданию национальной системы планирования, а также приняла меры в целях укрепления позиций государства в экономике, например реорганизовала государственную нефтяную компанию ЭПФ, в дела которой запретила вмешиваться иностранному капиталу. Ряд позитивных шагов предприняла хунта и в социальной области. Специальным декретом она гарантировала рабочим и служащим страны минимум заработной платы, для определения прожиточного минимума в стране решила создать комиссию с равным представительством от рабочих и предпринимателей. В известной мере соблюдались в этот период и демократические свободы. С разрешения властей прошли национальная профсоюзная конференция, Второй общеперуанский съезд крестьян, Конгресс университетской молодежи.

Но военный режим, установленный в Перу в 1962 г., во-первых, испытывал на себе давление реакции, которому не всегда мог противостоять, во-вторых, не опирался на широкие народные массы. Кроме того, военные, пришедшие к власти, не имели четко сформулированной программы, что делало их политику непоследовательной, а на заключительном этапе (январь-июль 1963 г.) придало ей даже несколько консервативный оттенок.

Глава 8. Крах реформистских иллюзий

В выборах 1963 г. в Перу приняли участие немногим более 10% населения. Около 40% опустивших бюллетени проголосовали за лидера партии Народного действия – архитектора Белаунде Терри (Еще во время предвыборной кампании 1956 г. военные, занимавшиеся поисками альтернатив для развития страны, обратили внимание на новую партию Народного действия, программа которой по многим вопросам перекликалась с взглядами передовых офицеров. Поэтому уже на выборах 1963 г. лидеру этой партии Белаунде Терри практически была обеспечена молчаливая поддержка ар-мии, возлагавшей на него большие надежды и считавшей, что он способен вывести страну из тупика дорогой реформ. К тому же военные не хотели допустить прихода к власти коалиции АПРА и УНО). Первые реформистские шаги нового президента, сделанные при лояльном отношении армии и поддержке правящих кругов США (благодаря созвучию реформ Белаунде американской программе “Союз ради прогресса”), создали определенную популярность его партии, особенно в средних городских слоях, среди мелкой городской и сельской буржуазии. В результате на муниципальных выборах партия Народного действия получила почти половину всех поданных голосов.

Внешне программа Белаунде Терри имела вполне приглядный вид, она выдвигала довольно радикальные меры: индустриализацию, аграрную реформу, национализацию нефтяных ресурсов, улучшение социального обеспечения, а также широкое строительство дорог, школ, больниц и т. п.

Президент Белаунде пришел к власти, когда предпринимательская деятельность в стране благодаря поощрительному режиму для иностранных инвестиций, существовавшему в предшествующие годы, переживала заметный подъем. В целом же развитие экономики, однако, находилось на невысоком уровне. Природные и трудовые ресурсы использовались недостаточно, показатель национального дохода на душу населения был ниже, чем во многих других странах Латинской Америки. Прогресс наметился далеко не во всех отраслях промышленности: во многих из них преобладали мелкие и полукустарные предприятия, медленно двигалось вперед производство средств производства.

Сельское хозяйство не справлялось со своей первостепенной задачей – снабжением населения продовольствием. Рост валовой сельскохозяйственной продукции сильно отставал от прироста населения. Страна продолжала тратить значительные валютные средства на импорт продуктов питания. Такое положение обусловливалось существованием полуфеодальной системы землепользования, латифундизмом. 4% землевладельцев имели в своем распоряжении почти три четверти- всех земельных площадей, в то время как почти 90% перуанских крестьян были безземельными. Это, в свою очередь, предопределяло узость внутреннего рынка, без которого не может развиваться современная промышленность.

Интересы земельной олигархии тесно переплетались с интересами экспортно-импортных фирм. Способствуя в угоду иностранным монополиям импорту, в том числе и промышленных товаров, олигархия тормозила развитие национальной промышленности, являлась силой, противостоявшей местной, особенно мелкой и средней, буржуазии. Местная буржуазия в Перу в середине 60-х годов уже не представляла собой, по образному выражению Мариатеги, “чахлого растения на феодальной почве”. Но она и не располагала накоплениями, необходимыми для создания современных промышленных предприятий. В этом ей по-прежнему, помимо всего прочего, препятствовало засилье иностранного капитала.

Монополии США, как и раньше, занимали доминирующее положение в перуанской горнодобывающей и нефтяной промышленности. Предприятия только двух гигантов – “Сазерн Перу коппер корпорейшн” и “Маркона майнинг” – давали 78% всей продукции горнодобывающей промышленности страны. В руках рокфеллеровской “Интернэшнл петролеум компани” было сосредоточено 80% добычи нефти и свыше 90% ее переработки в Перу (См.: Panorama economico latinoamericano. La Habana, 1969, p. 41). На долю США в 1968 г. приходилось свыше трети перуанского экспорта и импорта.

Какие же шаги предприняло правительство Белаунде Терри? Как и его предшественники, оно ни в чем не ущемило интересов иностранных компаний. Наоборот, стало проводить политику “равных возможностей” для перуанского и иностранного капитала. Эта политика при низкой конкурентной способности перуанской промышленности означала постепенное удушение последней. В интересах иностранных фирм был значительно модифицирован Горнорудный кодекс, действовавший в стране. Перуанские банки получили разрешение передавать до 33% своего капитала иностранным организациям и физическим лицам. Существовавшие между Перу и США торговые отношения вели к росту дефицита внешнеторгового баланса. Покрывая дефицит из своих валютных запасов, государственный Центральный банк Перу ежедневно расходовал 1 млн. долл.

Финансовые трудности увеличились после того, как Международный валютный фонд вырвал у правительства Белаунде обещание не препятствовать процессу девальвации соля. Повышение курса доллара на 44% вызвало общее повышение цен, хотя они и без того достигли рекордной цифры за последние 30 лет. Около 6 млн. жителей либо вовсе не имели работы, либо были заняты неполный рабочий день. Трудящиеся не были уверены в завтрашнем дне, крестьяне так и не получили землю, даже после принятия правительством в 1964 г. закона об аграрной реформе, содержавшего большое количество оговорок, сводивших на нет его позитивные положения (Прежде всего оговаривалось, что реформа будет проводиться не по всей стране, а выборочно, в отдельных департаментах, определяемых декретами президента. Предельно допустимые (кстати, значительные) размеры частных земельных владений, излишки которых подлежали конфискации, устанавливались практически лишь для района Косты. Но и там за агропромышленными местными и иностранными комплексами по производству сахарного тростника и хлопка – а они доминировали в этом районе – земли сохранялись полностью, так как статья 38-я закона гласила, что на латифундии, продукция которых идет в промышленную переработку, положения аграрной реформы не распространяются. Выборочное наделение землей преследовало определенную цель – создание кулацкой прослойки, противостоящей основной массе крестьянства. Кроме того, правительство не располагало необходимыми средствами для выкупа у латифундистов достаточного количества земли для крестьян, что было предусмотрено реформой). Началось массовое переселение сельских жителей в города, где они оседали в “поселках нищеты”, как бы в насмешку названных “молодыми”. Нагромождения мазанок без окон, полов и каких-либо признаков удобств – вот что представляли собой эти поселки, население которых пополняло армию люмпен-пролетариев, усугубляя том самым и без того сложные проблемы городских трудящихся. Чтобы завоевать дешевую популярность у деклассированных элементов, правительство стало выделять средства “молодым поселениям”. Однако подсчитано, что с помощью отпускавшихся денег жилье в этих поселках нельзя было превратить в более или менее сносное даже через несколько десятилетий.

Провал реформистской политики Белаунде и его партии означал также провал широко разрекламированной программы “Союз ради прогресса”. Глава американской миссии экспертов при Национальном институте планирования в Лиме Теодор Андерсен указывал, что вместо 100 млн. долл., которые Перу могла бы получить по упомянутой программе, она получила лишь 27 млн. А если к этому добавить, что одновременно компании США вывезли из страны в виде дивидендов и отчислений от прибылей 146 млн. долл. (См.: Anales cientificos. Universidad agraria t. II. Lima, 1966, p. 13), то о какой помощи может идти речь? Правда, это не помешало главе белаундистского кабинета Фернандо Швальбу патетически призывать в перуанском конгрессе не терять надежд в отношении “Союза ради прогресса”.

Соединенные Штаты превратили Перу за годы правления Белаунде в полигон по обкатке различных доктрин и методов своего идеологического проникновения на континент. С помощью так называемых добровольцев из “Корпуса мира”, различных программ и планов, а также многочисленной армии преподавателей вузов, экспертов, миссионеров американский империализм пытался соорудить непреодолимую стену, призванную защитить Перу от распространения революционных идей, заглушить рост антиимпериалистического и демократического движения.

Эти попытки оказались тщетными. В 1966-1968 гг. ширятся антиправительственные выступления, в которых с каждым днем принимает участие все большее число трудящихся. Бастуют крестьяне, рыбаки, металлурги, текстильщики, десятки тысяч учителей, горняки. Студенты университета города Ламбайеке совершают 800-километровый переход в Лиму, чтобы там выразить протест против политики правительства. Грандиозные митинги трудящихся проходят в столице и в других городах страны. Видную роль в объединении всех левых сил, ведущих борьбу против антинародной политики правительства Белаунде, играет Перуанская коммунистическая партия. По ее инициативе создается организация Левое единство, в которую входят, помимо самой партии, Фронт национального освобождения, Левое революционное движение и др. Рост политического веса левых сил и их консолидация проявились в кампании по освобождению из заключения Генерального секретаря ЦК ПКП Хорхе дель Прадо, в защите печатного органа Компартии газеты “Унидад”, на редакцию которой в январе 1968 г. полиция совершила нападение.

Этих успехов партия достигла несмотря на то, что ей приходилось тратить силы на внутрипартийную дискуссию, навязанную левацкими группировками. Последние, действуя в союзе с упомянутым Левым революционным движением, утверждали, что важные и принципиальные задачи, решавшиеся в тот период перуанскими коммунистами по созданию широкого и массового антиолигархического и антиимпериалистического фронта, по привнесению в работу профсоюзов классовой направленности, не были достойны внимания подлинно революционной организации. Главной ошибкой этих групп являлось абсолютизирование вооруженной борьбы (В августе 1965 г. XXI пленум ЦК ПКП, проанализировав сложившееся положение, отмечал, что широкие слои народа, особенно крестьянство, не убедились пока на собственном опыте в капитулянтстве и демагогии буржуазно-реформистского правительства, что в стране отсутствовала революционная ситуация. Таким образом, момент для выступления партизан был выбран неудачно. Хотя партия и заявила о своей солидарности с партизанами, с крестьянством, недовольным куцей аграрной реформой, она подчеркнула, что для развертывания вооруженной борьбы мало мужества и революционной решимости руководителей – необходима подготовленность масс и правильная оценка обстановки в стране).

Ультрареволюционеры игнорировали тот факт, что в 1966-1967 гг. 58% всех рабочих были ремесленниками, из каждых 100 рабочих 47 не имели никакого образования, а это, естественно, снижало уровень политической подготовленности перуанского пролетариата (См.: Martinez J. Una nueva etapa en el proceso revolueionario. Lima, 1970, p. 8). Сказывалось на рабочем движении и отсутствие единства в его рядах.

Однако, несмотря на это, организация Левое революционное движение поставила на очередь дня вопрос о вооруженной, главным образом партизанской, борьбе. Летом 1965 г. она выпустила манифест, в котором призвала перуанцев встать в ряды революции. В том же году в стране были организованы три партизанских фронта, которые правительственные войска очень скоро ликвидировали.

Слабо связанные с массами, еще не готовыми к вооруженной борьбе, ультралевые группировки потерпели поражение. Почти все руководители и большинство рядовых партизан погибли. Правительство постаралось физически уничтожить не только партизан, но и крестьян, принимавших участие в движении. В ходе военных действий 8 тыс. крестьян было убито, 3600 – арестовано, сгорело 14 тыс. га посевов, подверглось разрушению 93 населенных пункта с общим количеством жителей 19 тыс. человек, которых затем согнали в специальные лагеря (См.: Леонова В. И. Революционные аграрные преобразования в Перу. М., 1973, с. 132-133).

Надо сказать, что, толкая вооруженные силы на выполнение карательных функций, правительство Белаунде (опираясь на соответствующие доктрины Пентагона) объективно способствовало соприкосновению армии и ее командного состава с широкими слоями населения. Один из организаторов выступления военных в 1968 г. дивизионный генерал Хуан Веласко Альварадо говорил: “Мы, армейские офицеры, во время скитаний по стране… попадали в самые отдаленные уголки родины и в каждом населенном пункте сталкивались… с протестом против несправедливости, злоупотреблениями, отсталостью и эксплуатацией” (Ceresole N. Peru. Una revolucion nacionalista. Buenos Aires, 1969, p. 107).

Политика Белаунде вызывала протест не только трудящихся. Она не могла не разочаровать и те патриотически настроенные круги национальной буржуазии, при поддержке которых он занял президентское кресло. Дело в том, что во время предвыборной кампании белаундисты обещали в течение 90 дней после прихода к власти провести национализацию нефтепромыслов “Ла-Бреа” и “Париньяс”, незаконно эксплуатировавшихся “Интернэшнл петролеум компани”. Правительство не только не выполнило этого обещания, но подписало с упомянутой компанией Таларский акт, явившийся апогеем национального предательства. Перуанское государство практически “прощало” “Интернэшнл петролеум компани” ее огромные долги. Правда, компания передавала Перу буровые установки и прочее имущество, но они были настолько устаревшими, что никак не могли компенсировать и части накопившейся за компанией задолженности. Кроме того, администрация “Интернэшнл петролеум компани” незадолго до утверждения Таларского акта незаконно провела ряд своих нефтедобывающих предприятий, оснащенных новейшим оборудованием, по статье “нефтепереработка”. Поэтому после таларской “национализации”, вопреки духу и букве самого документа, они не перешли к перуанской государственной нефтяной компании ЭПФ.

Печать отмечала в те дни, что Таларский акт противоречит многим законам Перу, в том числе и конституции, статья 8-я которой только конгрессу предоставляет право освобождать кого-либо от уплаты налогов (или списывать невыплаченные) путем принятия специального закона.

Нефтяные махинации с подписанием Таларского акта, однако, не закончились. Вечером 10 сентября 1968 г., выступая по телевидению, экс-президент ЭПФ Карлос Лорет де Мола сообщил о таинственном исчезновении одиннадцатой страницы контракта о купле-продаже сырой нефти, составлявшего часть Таларского акта. Именно на этой странице Лорет, завизировавший документ, оговорил вопрос о цене за каждый баррель (Нефтяной баррель (США) равен примерно 159 л.) нефти. Она отличалась от цены, предложенной “Интернэшнл петролеум компани”, всего на несколько центов, но в итоге выходила солидная сумма в 2,5 млн. долл., которую “гости” пытались отхватить у хозяина. Существование упомянутой страницы упорно отрицали не только представители компании, но и ряд министров перуанского правительства. Позднее выяснилось, что подобные старания им были “компенсированы” со стороны “Интернэшнл петролеум компани”.

Разразился неслыханный политический скандал, потрясший всю страну (Впоследствии офицеры, придя к власти в октябре 1968 г., иронизировали, что история их движения началась с “одиннадцатой страницы”. Армейское командование крайне настороженно встретило шаги Белаунде в отношении рокфеллеровской компании, и для этого у него были веские основания. Один из руководителей военной разведки заполучил фотокопию анонимного секретного меморандума, датированного 25 июля 1968 г., за три дня до объявления президентом Белаунде в конгрессе о намерении подписать Таларский акт. Один из пунктов меморандума – инструкции гласил, что правительство Перу объявит об отсутствии какого-либо долга со стороны “Интернэшнл петролеум компани” в связи с эксплуатацией промыслов “Ла-Бреа” и “Париньяс”. После детального изучения вопроса начальник Объединенного командования вооруженных сил и главнокомандующий армии Веласко Альварадо созвал совещание, на котором из 36 присутствовавших генералов 29 высказались против Таларского акта).

Сделка с “Интернэшнл петролеум компани” привела к новому подъему антиимпериалистического движения. Борьба за нефть в условиях Перу всегда обнажала истинные намерения той или иной политической группировки. Теперь она показала, что в стране назревает глубокий политический кризис (В частности, кризис выразился в так называемых свиданиях в верхах, проводившихся с участием руководителей партий апристов и одристов. Белаунде даже пошел на секретное соглашение с АПРА, согласно которому, уступив ей бразды правления на выборах 1969 г., во время следующих выборов при поддержке апристов он получал не только президентский пост, но и парламентское большинство в конгрессе, чего в 1963-1968 гг. не имел. О политическом кризисе свидетельствовала и внутрипартийная жизнь Народного действия. Таларский акт привел к расколу в ее рядах. Председатель исполкома партии и вице-президент страны Эдгардо Сеоане образовал левоцентристскую фракцию, которая потребовала отменить сделку с “Интернэшнл петролеум компани”. Незадолго до этого Народное действие потерпела серьезное поражение на дополнительных выборах в конгресс. Кризис в ней в известной степени был связан с обюрокрачиванием партийной верхушки. Среди функционеров партии процветала коррупция. Люди, находившиеся у власти, в погоне за собственной выгодой утратили способность не только отстаивать интересы страны, но и понимать их. В Перу имелись и другие крупные политические партии буржуазии. Но все они – АПРА, Союз одристов и др. – успели дискредитировать себя еще раньше), свидетельствующий о неспособности перуанских буржуазных политических партий руководить государством.

Глава 9. Слово берут военные

В обстановке разброда и шатания в верхах группа старших офицеров, не видя серьезных конкурентов среди политических партий, взялась за разработку плана мероприятий на тот случай, если ей удастся прийти к власти. План этот содержал разделы, посвященные военным, экономическим и политическим проблемам.

Каждый вечер четыре полковника – Хорхе Фернандес Мальдонадо, Леонидас Родригес Фигероа, Энрике Гальегос Венеро и Рафаэль Ойос – собирались в небольшой квартире на окраине города. К концу сентября 1968 г. они закончили работу над планом под кодовым названием “Инка”. План получил одобрение генерала Веласко Альварадо и еще нескольких его коллег, которым начальник Объединенного командования вооруженных сил доверял.

Этот документ представлял собой “программу действий, главной целью которых являлось построение нового, справедливого общества”. В нем рассматривались основные задачи, на решении которых должно было сосредоточить внимание правительство в случае победы перуанской революции, возглавленной военными. Задачи эти сводились к следующему:

• Проблема нефти. Нефтяная промышленность переходит в руки государства, Таларский акт аннулируется, имущество “Интернэшнл петролеум компани” экспроприируется.
  
• Планирование. Осуществляется не только с целью экономического прогресса, но и в интересах социально-экономического развития страны.
  
• Международная политика. В соответствии с национальными интересами устанавливаются отношения со всеми странами, и Перу активно участвует в деятельности групп стран “третьего мира”, отвергая иностранное вмешательство в свои внутренние дела.
  
• Аграрная реформа. Проводится реформа на всей территории страны, без каких бы то ни было исключений. Незамедлительно экспроприируются агропромышленные комплексы на побережье, передаются трудящимся, организованным в кооперативы.
  
• Преобразование частных предприятий. Создаются промышленные общины, которым оказывается всяческое содействие.
  
• Горнодобывающая промышленность. Передается в руки государства эксплуатация крупных месторождений, переработка и реализация продукции.
  
• Рыбная промышленность. Создаются государственные ведомства для организации лова и переработки значительной части всей добываемой в стране рыбы и других продуктов моря, а также их экспорта.
  
• Торговля. Внешняя торговля сосредоточивается в руках государства, импорт сводится до минимума, максимально расширяется торговля товарами нетрадиционного экспорта.
  
• Транспорт. Постепенно передается государству воздушный, морской и железнодорожный транспорт. Внешнеторговые перевозки в основном осуществляются на судах перуанского флота.
  
• Связь. Создается единая, общенациональная система связи, принадлежащая государству. Радио и телесеть служат просвещению, культуре и дают правдивую информацию.
  
• Кредитно-денежная система. Постепенно передаются государству учреждения, ведающие кредитом и страхованием.
  
• Просвещение. Создается система просвещения, которая функционирует в интересах всего населения и может “гарантировать формирование человека нового общества”.
  
• Жилищная проблема. Ликвидируются трущобы, снижается стоимость жилья, выделяются кредиты на жилищное строительство, в котором нуждается большинство населения.
  
• Здравоохранение. Вводится бесплатное и обязательное медицинское обслуживание в сельской местности, куда направляются выпускники медицинских вузов.
  
• Труд и социальное обеспечение. Система социального обеспечения распространяется на все население, предпочтение оказывается трудящимся и членам их семей.
  
• Положение женщины. Устанавливается подлинное равенство женщины с мужчиной в правах и обязанностях.
  
• Печать. Органы печати передаются в руки организаций, “представляющих новое общество”.
  
• Государственная администрация. Упрощается административная система.
  
• Судопроизводство. Судебное законодательство “приводится в соответствие с законами справедливости”.
  
• Конституция. Новая конституция закрепляет существенные и необратимые преобразования, проведенные революцией.
  

В заключение указывалось, что армия, выступив инициатором и главной движущей силой перуанской революции, будет осуществлять руководство процессом преобразований до тех пор, пока последние станут необратимыми.

1 октября 1968 г. в связи с очередной сменой кабинета, показавшей, что администрация Белаунде Терри агонизирует, революционное ядро армии решило действовать.

…Поздним вечером 2 октября в доме полковника Фернандеса Мальдонадо были гости. За ужином говорили обо всем, кроме, естественно, революции. Когда гости разошлись, хозяин, сославшись на усталость, отправился “спать” (в багажнике автомобиля, стоявшего у крыльца дома, были спрятаны его форма и оружие).

Площадь Пласа-де-Армас в Лиме

В 2 часа ночи 3 октября танки бронетанковой дивизии подошли к президентскому дворцу на Пласа-де-Армас в Лиме. Группа офицеров под командованием полковника Гальегоса Венеро арестовала президента Белаунде Терри. Операция закончилась мгновенно и без единого выстрела.

Спустя несколько часов к восставшим армейским частям присоединились подразделения ВВС и морская эскадра, стоявшая в Кальяо. Экс-президент уже находился на борту военного самолета, взявшего курс на Аргентину, куда он был выслан.

Утром по радио прозвучал голос Фернандеса Мальдонадо. Он прочел текст Революционного манифеста, принятого новым, военным правительством.

Подготовка к выступлению велась в обстановке такой секретности, что даже обычно неплохо информированный американский посол в Перу Джон Джонс узнал обо всем только утром 3 октября, да и то из шифровки госдепартамента США.

В 6 часов вечера 3 октября во дворе президентского дворца приземлился вертолет. На нем прибыли из пригорода Чоррильос, где находился штаб восстания, новый президент генерал Веласко Альварадо и военные министры. Революционное правительство опубликовало манифест, в котором заявило о намерении покончить с иностранной экономической зависимостью, трансформировать социальные, экономические, государственные и культурные структуры, взять курс на четко определенную независимость и решительную защиту суверенитета и национального достоинства, восстановить авторитет власти, уважение к закону, добиться торжества справедливости во всех областях жизни страны (См.: La revolution nacional peruana. Manifiesto, estatuto, plan del Gobierno Revolucionario de la Fuerza Armada. Lima, 1974, p. 23-24).

В Перу начались преобразования, отличные от обыкновенных реформ, причем осуществлявшиеся в интересах не отдельных классов или групп, а эксплуатируемого большинства общества.

Одним из декретов нового правительства был декрет об аннулировании Таларского акта. События развивались с молниеносной быстротой. Пока в Буэнос-Айресе свергнутый глава перуанского государства уточнял дату очередных президентских выборов в Перу, генерал Веласко Альварадо обратился 9 октября с посланием к нации, в котором сообщил, что войска Первого военного округа заняли в Таларе весь промышленный и промысловый комплекс, принадлежавший “Интернэшнл петролеум компани”, и подняли здесь красно-белый перуанский флаг. Этот день в Перу был объявлен Днем национального достоинства.

Впервые на Американском континенте (не считая мер, принятых на Кубе) были ущемлены интересы могущественного консорциума Рокфеллеров. Представители всех слоев населения, стоявшие на патриотических позициях, одобрили действия военных, которые продемонстрировали принципиальное отличие своей политики от политики предшественников. Вскоре правительство приняло декрет об экспроприации 230 тыс. га неиспользуемых земель, принадлежавших американскому горнорудному концерну “Серро-де-Паско корпорейшн”, который путем афер и махинаций отнял их у индейских общий.

Разумеется, все это не понравилось Вашингтону. Уже в начале ноября американский посол в Лиме вручил министру иностранных дел Перу ноту (См.: El Peru у su politica exterior. Lima, 1971, p. 14). В ней выражалась надежда на то, что проблема “Интернэшнл петролеум компани” будет решена к обоюдному удовлетворению, и одновременно звучала угроза, что в случае, если этого не произойдет, США прекратят предоставление “помощи” Перу как государству, которое не выплатило в срок полную компенсацию за экспроприированную им собственность американской фирмы. Игнорируя положение перуанской конституции о том, что в вопросах собственности иностранцы находятся в одинаковых условиях с гражданами страны и не могут прибегать к дипломатическому воздействию, правительство США предприняло дипломатический демарш в защиту частной компании, которая, кстати сказать, юридически была зарегистрирована в Канаде, а не в Соединенных Штатах, т. е. формально могла рассматриваться как канадская фирма.

Вашингтон угрожал “поправкой Хикенлупера”, предусматривающей в подобных случаях не только прекращение “помощи” и выдачи кредитов, но и закрытие рынка США для традиционного экспортного товара той или иной страны (в перуанском случае – сахара). Американская пресса начала кампанию травли Перу и клеветы против нее.

Президент Никсон в одном из своих выступлений назвал срок последней выплаты компенсации перуанцами “Интернэшнл петролеум компани”. Правительство вооруженных сил не уступало.

Боясь окончательно развенчать свою политику в глазах латиноамериканских правительств, многие из которых с сочувствием следили за происходившими в Перу событиями, Никсон решил смягчить тон. По согласованию с перуанской стороной он направил в Лиму для ведения переговоров своего личного представителя – адвоката Джона Ирвина. Ирвин не только был личным другом американского президента, но и представлял адвокатскую фирму “Паттерсон Белкнеп Вебб”, одним из клиентов которой является семья Рокфеллеров.

Уже во время первой встречи с ним, состоявшейся 17 марта 1969 г., перуанские руководители четко дали понять, что для них вопрос об “Интернэшнл петролеум компани” пересмотру не подлежит. В последний день переговоров они заявили личному представителю президента Соединенных Штатов, что, если Перу вынудят защищаться, она готова к этому. Одновременно все ведомства страны получили распоряжение подготовиться на случай “крайней ситуации”.

В апреле 1969 г. в Комиссии по иностранным делам сената США обсуждался вопрос об “Интернэшнл петролеум компани”, которую на заседаниях представлял ее президент Джеймс Дин. Он, сенатор Джевитс и ряд других выступавших требовали от правительства решительных мер в отношении Перу. И такие меры были приняты. Несмотря на заявление госдепартамента об отсрочке применения “поправки Хикенлупера” до решения вопроса в перуанском суде, международные финансовые организации, находящиеся под контролем США, прекратили предоставление кредитов Перу. Вашингтон пошел в том же году на применение другой санкции – “поправки Пелли”, отказав Перу в продаже оружия и военной техники. В ответ на это правительство республики предложило американской военной миссии покинуть перуанскую территорию и одновременно заявило о нежелательности визита в Перу представителя президента США миллионера Нельсона Рокфеллера, совершавшего поездку “доброй воли” по странам континента.

Антиперуанскую кампанию развернула американская печать. Газета “Крисчен сайенс монитор” в редакционной статье, озаглавленной “Америка и Перу”, писала в те дни: “Нужно подождать и посмотреть, будет ли выполнено данное президентом Хуаном Веласко Альварадо обещание о “справедливой компенсации”… Нужно надеяться, что Лима действительно поступит по справедливости с теми, чьи капиталовложения сейчас экспроприируются. От того, как Перу будет решать этот вопрос, зависят судьба, внутреннее и международное положение этой страны в течение долгого времени” (“Christian Science Monitor”, 1969, 17 May).

Но Революционное правительство вооруженных сил, наперекор угрозам и давлению, инсинуациям и шантажу, шло своим путем. В середине июня 1969 г. оно приняло Закон об аграрной реформе, ознаменовавший важный рубеж во всей его политике. В ходе осуществления реформы предстояло экспроприировать 90% земли, находившейся в руках 2% населения. Закон определял максимальные размеры земельной собственности, которые могли быть увеличены лишь в том случае, если землевладелец гарантировал повышение на 10% минимума зарплаты рабочим, установленного трудовым законодательством, выплату им десятой части прибылей, предоставление жилья, медицинской помощи, возможности их детям получить образование.

Реформа не только явилась вызовом перуанским латифундистам, но и ударила по империалистической собственности, по интересам иностранных сахарных и других предприятий. Впоследствии правительство пошло еще дальше в области аграрного законодательства: оно разработало целый ряд дополнений. Например, одно из них предусматривало участие сельскохозяйственных рабочих в управлении поместьями.

Аграрная реформа для Перу была поистине исторической необходимостью. О ней в течение многих десятилетий мечтали лучшие представители перуанского народа. Поэтому открыто выступить против реформы не посмели даже правые силы. Ее одобрили все основные политические организации, за исключением АПРА. Однако проведению реформы в жизнь реакционные силы стали препятствовать. Саботаж шел по многим линиям. В некоторых районах помещики захватывали земли у индейских общин, провоцировали антиправительственные выступления. Многие банки приостановили финансирование экспроприированных хозяйств, отказывались выдавать те деньги, которые шли на заработную плату рабочим (правительство было вынуждено принять суровые меры: в феврале 1970 г. оно издало декрет, предусматривавший для саботажников тюремное заключение). И все же вылазки правых не приостановили хода проведения реформы. Ее поддержали не только профсоюзы, но и интеллигенция, церковь, студенчество. Правда, находившиеся в руководстве Студенческой федерации Перу (СФП) левоэкстремистские элементы первоначально добились бойкотирования студентами аграрной реформы, однако после их изгнания студенческая масса выступила в защиту этого, равно как и многих других начинаний военных. Ректоры 33 перуанских университетов подписали декларацию, в которой призывали сочетать осуществление реформы с кампанией по ликвидации неграмотности в стране.

На занятиях по ликвидации неграмотности

Большую и кропотливую разъяснительную работу в период осуществления реформы вели перуанские коммунисты и комсомольцы. Компартия подчеркивала, что реформа – это не изолированный акт, подобный тем, которые имели место во время аграрных преобразований в ряде других латиноамериканских стран, а очередное звено в цепи антиолигархических преобразований, берущих начало с момента экспроприации “Интернэшнл петролеум компани”.

Постепенно, с учетом местных условий, все новые и новые десятки и сотни гектаров экспроприированной земли передавались крестьянам, и в первую очередь крестьянским кооперативам. К маю 1977 г. более трех четвертей подлежащей экспроприации земли перешло в руки ее законных владельцев – крестьян.

Важным мероприятием Революционного правительства вооруженных сил явился и Всеобщий закон о водных ресурсах. Дело в том, что в Перу постоянно ощущается недостаток воды для орошения. И наделить крестьянина землей в перуанских условиях – это значит сделать только полдела. Его нужно было снабдить и водой. Источники же воды, находившиеся на землях латифундистов, считались их собственностью. Выход был один – национализировать водные ресурсы. Именно так и поступило правительство.

Важные шаги предприняло правительство на пути создания сильного государственного сектора в промышленности. Государство не могло далее мириться с таким положением, когда на долю иностранных инвесторов приходилось около 70% всех капиталовложений в обрабатывающую промышленность страны. В апреле 1970 г. закон о горнорудной промышленности передал в руки государства сбыт продукции этой отрасли. Еще более радикальной акцией явился Основной закон о промышленности (июль 1970 г.). В официальном сообщении отмечались следующие его цели: стимулирование индустриального развития страны, расширение прав трудящихся на предприятиях, достижение более справедливого распределения материальных благ. Закон нанес очередной удар по иностранным монополиям: предприятия, созданные в Перу иностранцами, должны были прекратить свою деятельность, получив от государства вложенные средства, либо преобразоваться в смешанные предприятия, где доля иностранного капитала не превышала бы 49% общей суммы. Не менее важной являлась статья об обязанности любого предприятия выделять 10% прибыли для распределения среди трудящихся, а также 15% в фонд промышленной общины, которая определялась как юридическое лицо, выражающее интересы группы трудящихся, занятых на производстве постоянно и в течение полного рабочего дня.

Такие действия правительства привели к дальнейшему обострению противоречий между буржуазией и рабочим классом. Профсоюзы и народные массы в целом поддержали Основной закон о промышленности. Ему дал положительную оценку глава перуанской церкви, а 400 католических священников, объединенных в Национальную организацию социальной информации, выступили по этому поводу со специальным заявлением, озаглавленным “Частная собственность и новое общество”. В нем указывалось, что вся история существования частной собственности на средства производства приводит к выводу о необходимости ее ликвидации во имя всеобщего блага. В заявлении подчеркивалось, что капиталистический путь неприемлем для создания нового человека и нового общества.

Правительство издало декреты, значительно “перуанизировавшие” банковский режим в стране. Капитал вновь создаваемых в Перу банковских учреждений теперь должен был на 100% принадлежать перуанцам. Устанавливался государственный контроль над всеми валютными операциями.

В результате проведенных социально-экономических преобразований наметились успехи в области экономики. Прирост валового национального продукта за первое полугодие 1970 г. увеличился более чем на 6% по сравнению с тем же периодом предыдущего года. Активное сальдо торгового баланса с февраля по сентябрь 1970 г. составило 335 млн. долл. (См.: “Boletfn del Banco central de reserva del Peru”, 1970, sept., p. 27). К началу того же года правительству удалось покрыть бюджетные дефициты за 1967-1968 гг. Перу продолжала удерживать первое место в мире по лову рыбы и производству рыбной муки.

Ведя наступление на экономическом фронте, правительство в канун 1970 г. сделало важный шаг на пути укрепления политического тыла. Оно приняло Закон о свободе печати и тем самым нанесло серьезный удар по олигархии, использовавшей средства массовой информации для клеветы по адресу руководителей государства и идеологических диверсий со стороны американских монополий (См.: “Participation”, 1972, N2, p. 52-56). Если учесть, что в ее руках к моменту прихода к власти Революционного правительства вооруженных сил находились около 60 ежедневных газет, разовый тираж которых составлял 1,2 млн. экземпляров, 200 радиостанций и 19 телестудий (только в столице выходило 10 крупных газет, работали 34 радиостанции и 6 телевизионных каналов) (Закон нанес удар и по иностранному капиталу. Он давал право на создание периодических изданий в стране и руководство ими только перуанцам по происхождению, проживавшим в Перу и пользовавшимся всеми гражданскими правами. Их капиталы должны были быть национального происхождения. Важным являлось требование, предъявленное к иностранцам, владевшим акциями в печати, на радио или телевидении, перевести эти акции на перуанских граждан. Приоритетом при переводе пользовались профсоюзы или кооперативы работников средств массовой информации), то станет ясно, насколько мощным идеологическим оружием она обладала (прогрессивная печать практически была представлена только органом Коммунистической партии еженедельником “Унидад” и несколькими малотиражными изданиями демократических организаций).

Ряд неотложных мероприятий провело правительство вооруженных сил в области просвещения и здравоохранения. Для почти поголовно неграмотного крестьянства были открыты школы с преподаванием на испанском и кечуа, организовывались консультации по агротехнике, предпринимались первые шаги в деле налаживания медицинского обслуживания населения.

В стране началась подготовка к проведению реформы просвещения. И здесь правительство старалось придерживаться национально-патриотического курса. В частности, были предусмотрены меры по ликвидации американских колледжей.

Конечно, процесс революционных преобразований, связанных с ломкой многих старых представлений, устоев и обычаев, нередко порождал острые конфликты не только между защитниками и противниками революции, но и между ее сторонниками – представителями вооруженных сил. Офицеры выражали интересы различных классов. Их взгляды в основном носили демократический характер, но имели довольно пестрые оттенки. Это приводило к некоторой непоследовательности и противоречивости в политике военных. С одной стороны – Закон о промышленности, аграрная реформа, роспуск Верховного суда старого состава, с другой – отсрочка до декабря 1970 г. амнистии политическим деятелям, заключенным в тюрьму прежним президентом, в том числе крестьянским лидерам. Большое недовольство в стране вызвал Основной закон о перуанском университете (февраль 1969 г.) (Именно он дал повод ультралевым студенческим организациям саботировать другие, прогрессивные акции военных. Правда, сторонникам этого закона в правительстве вскоре пришлось пойти на уступки, в результате закон был значительно изменен), отменявший университетскую автономию и предусматривавший исключение студентов за политическую деятельность. Однако постепенно внутриполитическая концепция правительства приобретала все более определенную форму.

Не сразу Революционное правительство вооруженных сил осознало необходимость вовлечения в процесс преобразований широких масс трудящегося населения. Убедившись в том, что без поддержки народа трудно рассчитывать на успех в конфронтации с империализмом и внутренней реакцией, правительство решило создать орган, который бы занимался проблемами мобилизации масс в поддержку революционного процесса. Так возникла Национальная система социальной мобилизации (СИНАМОС). Эта организация осуществляла большую работу, особенно на местах. В рабочих поселках, в сельской местности она способствовала созданию различных народных ассоциаций, помогала в решении местных проблем. При ее активном содействии появилась такая важная общенациональная организация, как Национальная аграрная конфедерация, объединившая крестьянские организации страны.

Несмотря на ошибки и неудачи, противодействие империализма и перуанской реакции, Революционное правительство вооруженных сил добивалось все новых успехов.

Глава 10. Друзья и враги

Начало 70-х годов ознаменовалось углублением революционного процесса в Перу. Условия для его развития складывались в те годы на континенте довольно благоприятные. Почти одновременно с перуанскими военными пришли к власти патриотически настроенные военные в Панаме, с 1970 г. Боливией стало управлять прогрессивное правительство генерала Хуана Торреса (Правительство Хуана Торреса было свергнуто в результате государственного переворота, совершенного внутренней и международной реакцией в августе 1971 г.) , в том же году одержал победу на выборах в Чили блок Народное единство. Победа чилийских левых демократических сил и создание правительства во главе с выдающимся политическим деятелем Чили Сальвадором Альенде (Правительство блока Народное единство во главе с Сальвадором Альенде пришло к власти в Чили на выборах 1970 г. 11 сентября 1973 г. группа реакционно настроенных генералов, возглавленная Аугусто Пиночетом, при поддержке и покровительстве американского империализма совершила государственный переворот, в ходе которого был убит президент Альенде и установлена диктатура фашистской военной хунты), правительства, поставившего своей целью покончить в стране с господством империализма и олигархии и открыть путь к социальному прогрессу, демократии и социализму, не могли не оказать положительное воздействие на все освободительное движение в Латинской Америке, в том числе в Перу. Естественно, империализм, как отмечалось в одном из документов совещания представителей коммунистических партий стран Южной Америки (сентябрь 1971 г.), не хотел “мириться со своими поражениями. В ответ на активизацию демократических, народных выступлений в Латинской Америке, в частности на юге континента, империализм янки при помощи наиболее реакционных правительств пытался навязать изменение курса” (“Проблемы мира и социализма”, 1971, № 12, с. 47).

Все более заметным становилось объединение усилий империализма с перуанской реакцией, направленных на “дестабилизацию” Революционного правительства вооруженных сил. Особенно явным это стало после принятия правительством мер по дальнейшей активизации аграрной реформы, а также Закона о самоуправляющейся общественной собственности и мер по экспроприации основных органов печати.

Закон о самоуправляющейся общественной собственности был утвержден в мае 1974 г. Он гласил, что образованное на основании закона предприятие должно быть собственностью всех трудящихся сектора (Закон устанавливал несколько секторов собственности: государственной, самоуправляющейся общественной, частной, трансформированной) Основным законом о промышленности, а также частной, не трансформированной, а не отдельных коллективов и тем более лиц.

Принятие этого закона находилось в строгом соответствии с идеологической концепцией военных. Они считали, что подлинную демократию гарантирует лишь переход в руки народа “реальной экономической власти” на основе не всенародной, а так называемой общественной собственности.

Предприятия упомянутого сектора создаются по инициативе группы лиц за счет специального фонда, образуемого из отчислений государства и предприятий сектора, но при непременном утверждении соответствующим государственным ведомством. Предприятием самоуправляющегося общественного сектора может стать и частное предприятие или кооператив, но только в том случае, если они являются высокорентабельными и если между рабочими и предпринимателями не возникает разногласий. Кредит погашается в рассрочку. Оплата на таких новых предприятиях обязательно производится по труду. Высшим органом управления становится общее собрание рабочих и служащих, а между собраниями – исполнительный комитет, избираемый прямым и тайным голосованием. Члены исполкома получают заработную плату на уровне рабочего средней квалификации.

Сторонники частнокапиталистического предпринимательства в Перу понимали, что новый сектор, финансируемый государством, при соответствующей налоговой системе может представить для них серьезную конкурентную силу. К тому же создание дополнительных предприятий решало в сжатые сроки существовавшую в стране проблему безработицы (Только за 1971-1974 гг. количество безработных в Перу снизилось с 6 до 3,7% (см.: “Международная жизнь”, 1976, № 1, с. 153)) , а это лишало частного предпринимателя всегда готовой к его услугам дешевой рабочей силы.

По мнению Перуанской коммунистической партии, закон не только отражал подлинные интересы рабочего класса и всех трудящихся Перу, но и открывал перспективу сокращения периода “преодоления капитализма” (“Unidad”, 1974, 9 mayo).

Правые силы, выступавшие с резкой критикой нового закона, ждали лишь повода для дискредитации перуанского правительства. И такой повод они вскоре нашли. Для разжигания широкой и шумной антиправительственной кампании и обвинения военных в “антипатриотической деятельности” было использовано предоставление японскими фирмами (с соблюдением всех международных норм и перуанских законов) кредита Перу на строительство трансандинского нефтепровода. Правые, окопавшиеся в коллегии адвокатов Лимы, а также в ряде органов печати, использовали при этом все доступные им средства, включая авторитет в области права бывшего президента страны известного юриста Бустаманте, выступившего с необоснованными обвинениями военного правительства в нарушении законов страны об иностранном капитале.

Характерно, что контракты, подписанные с упомянутыми фирмами, поддержали три ведущие профсоюзные конфедерации, федерации горняков, металлургов, шоферов, Национальная аграрная конфедерация и другие организации перуанских трудящихся. Реакционеры пытались рядиться в тогу поборников национальных интересов Перу.

Еще более враждебно внутренняя и международная реакция встретила декрет об экспроприации основных газет в Перу, принятый спустя три месяца после Закона о самоуправляющейся общественной собственности. И неудивительно, если вспомнить, что эти газеты собой представляли.

• “Пренса” и ее вечерний выпуск “Ултима ора” первоначально являлись собственностью “сахарных” и “хлопковых” магнатов, отдельных иностранных фирм, экспортировавших сахар и хлопок из Перу, и ряда горнорудных компаний, а затем в связи с проведенными в стране преобразованиями оказались на попечении группы журналистов, продолжавших защищать интересы прежних хозяев.
  
• “Коррео” с вечерним приложением бульварного типа “Охо” принадлежала представителю крупной национальной буржуазии рыбопромышленнику Банчеро Росси, магнату в области производства рыбной муки.
  
• “Кроника” была собственностью олигархов Прадо, о чем мы уже говорили.
  
• “Комерсио”* почти с момента своего основания в 1835 г. имела бессменного хозяина – семейство Миро Кесады, которое поддерживало тесные деловые связи с иностранными экспортными и импортными фирмами.
  
• “Экспресо” и ее вечерний выпуск “Экстра” принадлежали (как уже известно читателю) тесно связанному с американскими монополиями магнату Ульоа.
  

*(За год до экспроприации газеты “Комерсио” произошли события, привлекшие внимание всей страны. В июле 1973 г. рабочие типографии газеты, не добившись улучшения условий труда, объявили забастовку. При этом они захватили типографию и редакцию и даже выпустили один номер своей, рабочей, “Комерсио”. Содержавшаяся в нем весьма резкая критика правых сил и их печати за постоянное искажение сути преобразований, проводившихся военным правительством, свидетельствовала о том, что забастовка вышла за пределы чисто экономических рамок. Событие всколыхнуло Лиму. О солидарности с бастующими заявили крупнейшие профсоюзные объединения, а Национальный совет промышленных общин выступил с разоблачениями махинаций владельцев газеты, в частности обвинил их в умышленном изъятии капитала путем чрезмерных и необоснованных выплат руководящим сотрудникам. Совет тут же потребовал от правительства экспроприации “Комерсио”. Владельцы газет, опираясь на положения буржуазного права, обратились в суд, обвинив рабочих в посягательстве на “свободу предпринимательства”, 7 августа суд вынес постановление в пользу хозяев. Однако, когда бастующие отказались выполнить судебное решение, а полицейские власти предпочли не вмешиваться в получивший широкую огласку конфликт, судья был вынужден отменить свое собственное решение и передать дело в вышестоящие инстанции. Рабочие освободили помещение лишь после специального обращения к ним министерства труда, предложившего выступить посредником в этом конфликте)

Сам акт экспроприации прошел относительно спокойно, если не считать показного трюка престарелого владельца “Комерсио”, упорно пытавшегося прорваться через кордон полицейских в свой бывший кабинет. Но спустя несколько дней правые силы решили дать бой (Правые не дремали и в вооруженных силах. По мере радикализации революционного процесса их действия становились все более решительными, особенно после того как руководство ими взял в свои руки министр военно-морских сил адмирал Варгас Кабальеро. Пытаясь на свой манер интерпретировать политику правительства, он делал заявления прессе, пренебрегая имевшейся договоренностью о том, что это прерогатива президента и премьер-министра страны. После одного такого заявления Кабальеро, носившего явно провокационный характер, президент напомнил на пресс-конференции об упомянутой договоренности в правительстве и о том, что нарушивший ее должен подать в отставку. В ответ на это в бой вступила “тяжелая армада” – Совет адмиралов, в котором было много единомышленников министра и противников дальнейшей радикализации революции. 29 мая 1974 г. Совет официально заявил, ссылаясь на статус Варгаса Кабальеро как члена правящей хунтыг что берет его под защиту. По городу поползли слухи о том, что в эскадре, стоявшей на рейде в Кальяо, объявлена боевая тревога. Ночью состоялось экстренное совещание Совета министров, на котором было принято решение предъявить адмиралу ультиматум: либо он сам просит об отставке, либо его увольняет правительство. Перед монолитным единством армейских генералов и части адмиралов министр не устоял, ему пришлось оставить все занимаемые посты. Таким образом, 30 мая 1974 г. вошло в перуанскую историю как день преодоления правительственного кризиса, который правые намеревались использовать с тем, чтобы затормозить, а затем и повернуть вспять поступательное движение революционного процесса). Как-то вечером в фешенебельный район столицы – Мирафлорес нагрянули молодчики на дорогих спортивных машинах иностранных марок. Сначала они выкрикивали антиправительственные лозунги, а затем перешли к “делу”: посыпались стекла витрин магазинов и банков, окон государственных учреждений, заполыхали подожженные автомобили, стоявшие на улицах. Кульминационным событием этого контрреволюционного шабаша явилось сожжение национального флага Перу. И это происходило в Мирафлоресе, где около 100 лет назад герои-патриоты сдерживали натиск чилийских войск!

По самым скромным подсчетам, ущерб составил 250-300 тыс. долл. После принятия контрмер, в том числе ареста около 400 контрреволюционеров, порядок удалось восстановить. Однако еще в течение долгого времени на стенах зданий, на заборах, в записках, подбрасываемых в квартиры, можно было прочесть призыв реакционеров: “Не покупайте газеты!”

Одновременно развернулась контрреволюционная кампания за рубежом. Реакционеры всех мастей предприняли настоящий крестовый поход против Перу. Застрельщиком выступило Межамериканское общество печати (МОП), нечто вроде филиала ЦРУ. Оно разослало своим членам циркулярное письмо, в котором рекомендовало распространить статью экс-президента Перу X. Луиса Бустаманте, опубликованную в правом перуанском журнале “Каретас” и содержавшую резкую критику декрета об экспроприации газет. Затем МОП провело чрезвычайную конференцию, на которой представители желтой американской прессы обвинили военное правительство Перу в посягательстве на свободу печати.

Уругвайский журналист Д. Ваксман рассказал своим коллегам в Мехико о письме, которое в августе 1974 г, направил из Майами в Мадрид руководитель МОП американец Джеймс Кэнел бывшему генеральному секретарю белаундистской партии Хосе де ла Харе. Информируя перуанского контрреволюционера о шагах, предпринятых МОП против правительства Перу в связи с экспроприацией газет в Лиме, Кэнел писал: “Мы будем продолжать распространять сообщения и другие данные, способствующие тому, чтобы члены нашей организации (МОП, – Ю.Г.) не прекращали атаку” (“La cronica”, 1974, 11 oct.).

Действия контрреволюции в сфере идеологической сопровождались, как и прежде, действиями, направленными на дезорганизацию экономики. Оптовики взвинчивали цены, придерживая сахар, муку, рис, картофель, создавая искусственные перебои в снабжении населения продовольствием. Чтобы сорвать своевременную доставку в Лиму продуктов из сельскохозяйственных районов страны, контрреволюционеры инспирировали “недовольство” среди шоферов грузовиков и автобусов.

В начале 1975 г. профсоюз шоферов грузового транспорта выступил с разоблачением махинаций владельцев грузовиков, в том числе рассказал о секретных встречах, которые хозяева автотранспорта имели со своими чилийскими коллегами, сыгравшими активную роль в деле свержения правительства Сальвадора Альенде.

Антиправительственная кампания активно поддерживалась бежавшими из страны представителями перуанской олигархии. Причем они настолько “увлеклись”, что даже создали “правительство Перу в изгнании”. Бывший перуанский посол в Колумбии Варгас Прада в венесуэльском городе Маракаибо в присутствии нотариуса провозгласил себя главой этого правительства.

Как и раньше, особенно заметные усилия, направленные на удушение процесса преобразований в Перу, прилагал американский империализм, который не останавливался перед прямым вмешательством во внутренние дела этой страны.

В конце октября 1969 г. перуанская печать сообщила об аресте группы североамериканских граждан, намеревавшихся совершить ряд диверсионных актов в промышленных центрах страны. Арестованные принадлежали к так называемой службе технической информации – Плэнт протэкшн, тесно связанной с ЦРУ (См.: “Unidad”, 1969, 24 abr. Свое нежелание утрачивать позиции в Перу Вашингтон открыто продемонстрировал и в связи с достижением соглашения по вопросу о выдаче компенсации национализированным компаниям США. Приступая к переговорам, перуанская сторона выдвинула непременное требование считать окончательно решенной и не подлежащей обсуждению проблему, связанную с “Интернэшнл петролеум компани”. Это условие было зафиксировано и в подписанном между обеими странами соглашении (февраль 1974 г.). Однако перуанцы несказанно удивились, когда в меморандуме посольства США о распределении согласованной суммы компенсации среди других компаний увидели “Эссо стандарт”, филиалом которой в Перу была “Интернэшнл петролеум компани”. Военное правительство не только отвергло упомянутый меморандум, но и направило посольству ноту протеста, в которой требовало исключения “Эссо стандарт” из списка). Даже оказывая помощь перуанцам, пострадавшим от землетрясения в мае 1970 г., США сосредоточили свои усилия на засылке в Перу большого числа всякого рода “специалистов”, контактировавших с американской разведкой.

Неприглядной была и деятельность в Перу таких американских организаций, как “Корпус мира”, “Летний институт лингвистики”, а также различных духовных миссий (Аграрные федерации нескольких перуанских провинций в конце 1974 г. потребовали от правительства принятия мер в отношении этих организаций. И такие меры оно приняло. В частности, в стране была прекращена деятельность 137 “добровольцев” “Корпуса мира” и “Летнего института лингвистики”).

Особенно активизировались зарубежные враги революционного процесса в Перу во время февральских событий 1975 г., начавшихся с забастовки ряда полицейских подразделений, требовавших улучшения своего материального положения. Руководство забастовкой взяла в свои руки АПРА (АПРА отрицала свое участие в февральской вылазке. Однако проговорились молодые активисты партии. Апристская организация – Революционный студенческий альянс – выпустила листовку, в которой заявила о том, что была причастна к беспорядкам 5 февраля, и похвалилась тем, что в результате “улицы Лимы обагрились кровью” (“La prensa”, 1975, 22 febr.)), имевшая влияние в полиции и преследовавшая далеко идущие цели, вплоть до свержения военного правительства. Стараниями апристов забастовка стала перерастать в мятеж. В столице воцарились беспорядки и паника. Подстрекаемые правыми силами маргинальные слои (деклассированные элементы), воспользовавшись отсутствием полицейских на улицах Лимы, бросились грабить магазины. Апристские молодчики, разъезжавшие по городу на мотоциклах и автомашинах, снабжали грабителей орудиями взлома (даже автогенными аппаратами). Затем они попытались повести опьяненную собственным вандализмом толпу на штурм редакций городских газет (контрреволюционерам удалось поджечь здание лишь одной из них – “Коррео”). На крышах домов апристы усадили своих снайперов, которые хладнокровно расстреливали беззащитных прохожих для того, чтобы потом обвинить военных в “жертвах среди гражданского населения”. Только благодаря принятию решительных мер – в стране было объявлено осадное Положение и введен комендантский час, а в Лиму направлены воинские подразделения – правительству удалось быстро восстановить порядок. Свою сплоченность при этом продемонстрировали все три рода войск. Успеху патриотов способствовала поддержка народных масс и органов массовой информации (экспроприация газет была, как видим, проведена очень своевременно).

Направляющая рука внутренней контрреволюции и внешней реакции в февральские дни ощущалась очень заметно. Февральские события готовились правыми силами, они напряженно ждали их. Западная пресса и радио передали сообщение о забастовке как о свершившемся факте за несколько часов до того, как она вспыхнула. Иностранные репортеры собрались у полицейских казарм значительно раньше, чем разгорелся конфликт. Находившиеся в Перу американские граждане за сутки до начала волнений в столице бросились обменивать имевшиеся у них перуанские деньги на доллары.

Момент для вылазки правых был выбран наиболее подходящий. Как раз на рубеже января и февраля в Перу происходило очередное увольнение из армии по выслуге лет ряда высших офицеров (среди них были и министры), прежний премьер-министр генерал Меркадо Харрин покидал свой пост, новый премьер-министр Франсиско Моралес Бермудес только вступал в должность. Вслед за февральскими событиями за рубежом поднялась шумиха по поводу “непопулярности” правительства военных в Перу. Правая зарубежная печать усиленно раздувала истерию. Не случайно в те дни правительство Перу предложило английскому информационному агентству Рейтер закрыть свое отделение в перуанской столице за умышленное искажение фактов. Газета “Пренса” писала тогда в редакционной статье: “То, чему многие люди не хотели верить, случилось. Те, кто думал, что разговоры о ЦРУ ведутся для запугивания, теперь стали свидетелями вандализма, проявленного вчера во взаимодействии групп активистов АПРА и реакции в целом” (“La prensa”, 1975, 6 febr.). Многие перуанцы вспомнили о том, что еще в декабре 1974 г. “Экспресо” сообщила читателям о некоторых подробностях биографий дипломатов посольства США в Лиме, в том числе посла Роберта Дина. Все они, по словам газеты, являлись сотрудниками ЦРУ (См.: “Expreso”, 1974, 12 die.).

Февральские события преподнесли целый ряд уроков. Они показали, что нельзя оставлять без внимания ни один акт саботажа или террора, ни одно выступление реакции. Они заставили задуматься о необходимости слома старой государственной машины, о необходимости более тесного союза военных с левыми силами, о создании политической организации революции.

Но не только правые силы составляли в стране и за рубежом лагерь врагов революционного процесса. По существу в нем оказались различные организации левацкого толка: Левое революционное движение, Троцкистский революционный авангард, прикрываясь громкими фразами о “коммунизме” и “марксизме”, обвиняли всех военных в “прислужничестве олигархии и империализму”.

Были и такие деятели, которые на словах поддерживали правительство, а на деле лили воду на мельницу его врагов. Речь идет прежде всего о Трудовом революционном движении (МЛР), которое, претендуя на роль “политического ударного кулака революционного процесса”, оказывало ему сомнительную услугу, ибо, используя методы оголтелых антикоммунистов, дискредитировало революцию и военных руководителей в глазах трудящихся. Вот что говорил о МЛР Генеральный секретарь ЦК ПКП Хорхе дель Прадо: “Создание МЛР является результатом тех противоречий, которые еще имеют место в самом правительстве. В нем есть элементы, которые, признавая необходимость народной поддержки, тем не менее полагают, что она сразу же должна быть введена в строго определенные рамки. Эти деятели правительства решили, что им ничто не мешает набрать в руководство движением людей пусть даже апристской ориентации и с самыми злобными антикоммунистическими взглядами… Неудивительно, что в МЛР с момента возникновения начали применяться даже фашистские методы” (“Латинская Америка”, 1975, № 4, с. 61).

Сторонниками революционного процесса в Перу безоговорочно стали прежде всего трудящиеся, в первую очередь рабочий класс, который за последние годы заметно окреп и организационно сплотился. Еще более значительную роль могло бы сыграть рабочее движение в деле углубления процесса преобразований в Перу, если бы удалось достичь профсоюзного единства между ведущими конфедерациями страны: ВКТП, Христианской национальной конфедерацией труда, созданным правительством Профцентром трудящихся перуанской революции и наиболее крупными независимыми профсоюзами.

Постоянно способствует защите и дальнейшей радикализации революционного процесса, поддерживает прогрессивные начинания военного правительства Перуанская коммунистическая партия. В условиях, когда контрреволюция пытается использовать экономический кризис с целью ликвидации завоеваний перуанской революции, партия коммунистов призывает трудящихся содействовать росту производства “с учетом программ правительства и интересов развития революционного процесса” (“Unidad”, 1976, 4 nov.).

По мере развития революционного процесса в Перу все более четко обозначался антиимпериалистический курс внешней политики правительства, прежде всего на Американском континенте.

В начале 70-х годов Перу выступила с инициативой отмены блокады, которой под нажимом США была подвергнута революционная Куба (При этом большую позитивную роль сыграла и четкая, принципиальная позиция правительства Кубы, занятая в связи с преобразованиями в Перу. По поводу событий в этой стране Ф. Кастро говорил в июле 1969 г.: “Если эта революция будет развиваться и дальше как антиимпериалистическая, как революция… которая защищает интересы перуанского народа… наш народ будет на стороне этой революции” (“Granma”, 1969, 28 jul.). Особое значение слова Ф. Кастро приобретали в связи с предоставлением Кубой безвозмездной помощи перуанскому народу после землетрясения 1970 г. Куба направила в Перу 12 самолетов с медикаментами, плазмой. Кубинские специалисты построили и оборудовали 6 госпиталей. Куба предложила также создать в ООН чрезвычайный фонд для восстановления районов, разрушенных землетрясением. Перуанский делегат в Административном совете Программы ООН для развития заявил по этому поводу: “Трудно передать, насколько благодарны мое правительство и мой народ за благородную инициативу кубинского представителя” (“Granma”, 1970, 16 jun.)), и 8 июля 1972 г. восстановила с ней дипломатические отношения. Были восстановлены также экономические связи между странами. Перу начала поставлять Кубе рыбную муку, рыболовные суда. Перуанские специалисты стали изучать кубинский опыт во многих отраслях народного хозяйства (См.: Республика Куба. Отв. ред. О. Т. Дарусенков. М., 1974, с. 164).

В течение последующих лет Перу неоднократно высказывалась за отмену экономической и политической изоляции первого социалистического государства в Латинской Америке. Решительный бой перуанские представители дали по этому вопросу на XVI консультативном совещании министров иностранных дел стран – членов Организации американских государств в августе 1975 г., на котором санкции против Кубы, принятые этой организацией в 1964 г., практически были отменены.

Принципиальную позицию заняла Перу по проблеме Панамского канала, поддержав требование панамского правительства восстановить абсолютный суверенитет Панамы в зоне канала.

Перу выразила свою солидарность в связи с протестом Венесуэлы и Эквадора по поводу дискриминационных положений нового закона о торговле, принятого в США на рубеже 1974-1975 гг.

Руководство Перу твердо заявило о том, что экономическое сотрудничество стран Латинской Америки с Соединенными Штатами может осуществляться только при полном равноправии сторон. Это было зафиксировано в Декларации Аякучо – итоговом документе встречи руководителей ряда стран Латинской Америки в Лиме в декабре 1974 г., посвященной 150-летию знаменитой битвы.

В этой связи большое внимание правительство уделило проблеме латиноамериканской экономической интеграции, прежде всего стран Андского пакта (Андский пакт был подписан в 1969 г. Боливией, Колумбией, Перу, Чили и Эквадором в колумбийском городе Картахена (поэтому его часто называют Картахенским соглашением). Позднее к пакту присоединилась Венесуэла. Его участники поставили своей целью содействовать дальнейшему развитию стран-членов посредством экономической интеграции. После прихода к власти фашистская хунта Чили, вопреки специальному решению пакта, регулирующему иностранные капиталовложения, широко открыла двери страны иностранным монополиям. В октябре 1976 г. Чили вышла из этого объединения. Министр иностранных дел Перу Хосе де ла Пуэнте заявил, что андские страны будут продолжать интеграционную деятельность и без Чили (см.: “Правда”, 1977, 9 янв.)) , в котором она является одним из активных членов.

Перу пошла на укрепление контактов с социалистическими странами и “третьим миром”.

1 февраля 1969 г. она установила дипломатические отношения с Советским Союзом (См. “Правда”, 1969, 3 февр.), а позднее и рядом других социалистических стран.

В том же году Перу посетила большая делегация советских специалистов, и это положило начало плодотворному сотрудничеству, в частности в области ирригации в районе Ольмос (“Латинская Америка”, 1975, № 4, с. 105. Огромную территорию с плодородными, но засушливыми землями предполагается напоить водой рек, которые пока текут с Анд в противоположном от Ольмоса направлении. Проект предусматривает сооружение в горах 20-километрового тоннеля, по которому вода придет на другую, западную, сторону Анд. Она будет по пути вращать турбины нескольких гидроэлектростанций).

Ветолет с прибывшими в Перу советскими медиками для оказания помощи перуанскому населению, пострадавшему во время землетрясения 1970 г.

Бескорыстную дружескую помощь оказала Перу советская страна в связи с разрушительным землетрясением 1970 г. (Солнечным днем 31 мая почти па всей территории страны перуанцы ощутили резкие подземные толчки. Это были отголоски 11-балльного землетрясения, эпицентр которого пришелся на горные департаменты Анкаш и Либертад. Город Юнгай с населением 22 тыс. человек в течение секунд был завален землей и камнями в результате обвала соседней горы. Всего было уничтожено 60 населенных пунктов, под обломками погибли 70 тыс. человек, свыше 500 тыс. получили ранения, 300 тыс. остались без крова и средств к существованию). Советский Союз направил в Перу на 65 транспортных самолетах и судах многопрофильный полевой госпиталь на 200 коек, бульдозеры, автомашины, вертолеты, сборные дома, оборудование для трех детских садов и молодежный медотряд в составе 75 врачей и санитаров (См.: Перу. 150 лет независимости, с. 181).

В эти же дни было подписано советско-перуанское соглашение о поставках в Перу машин и оборудования и о предоставлении ей кредитов (См.: “Латинская Америка”, 1974, № 2, с. 83). Позднее была достигнута договоренность о содействии СССР в строительстве рыбопромышленного комплекса в Пайте, в изучении гидроэнергетических ресурсов бассейна реки Мараньон, притока Амазонки, в подготовке технико-экономического обоснования строительства металлургического завода в районе города Наска (См.: “Внешняя торговля”, 1972, № 1, с. 23).

Успешно развивались деловые отношения Перу с другими социалистическими странами.

Пришедшее к власти в августе 1975 г. правительство генерала Франсиско Моралеса Бермудеса продолжило линию на всестороннее развитие взаимовыгодных отношений Перу со всеми странами мира, включая социалистические.

Заключение

Сложный, а порою и противоречивый процесс преобразований в Перу знал приливы и отливы, удачи и поражения. Так, довольно сложная обстановка создалась к концу седьмого года пребывания военных у власти. Вот как описывает ее Генеральный секретарь ЦК ПКП Хорхе дель Прадо: “Глубокие структурные преобразования… не сопровождались соответствующим расширением участия трудящихся как в государственных и экономических органах, занятых осуществлением этих преобразований, так и в разработке правительственных решений. Консервативные и антикоммунистические круги в правительстве, доказывая необходимость поисков собственного – “некапиталистического и некоммунистического” – пути развития, сделали все возможное, чтобы воспрепятствовать более эффективному и ответственному участию организованных трудящихся, их партий и революционных политических сил в руководстве происходящим процессом. Определенные гражданские советники, которые выступали в роли правительственных “идеологов” (большинство их – деятели буржуазно-реформистского или троцкистского толка, а некоторые – даже известные агенты ЦРУ), стали рассуждать о несостоятельности либо слабости всех существующих политических партий. Взамен их они хотели создать послушный себе политический орган, который позволил бы связать правительство с проимпериалистической партией АПРА. Под влиянием этих вредных течений – а в последний период деятельности правительства генерала Веласко Альварадо они стали преобладающими – в ходе революционного процесса возникли серьезные и опасные проблемы” (“Коммунист”, 1976, № 8, с. 77).

Разрешить эти проблемы поставило своей целью правительство Моралеса Бермудеса, которое после прихода к власти заявило о своей верности принципам, положенным в основу процесса преобразований, начатого военными в 1968 г. (См.: “Granma”, 1976, 20 sept). Этот процесс, подчеркнул Моралес Бермудес, “направлен не против отдельных лиц, а против системы, которая мешала социальным, политическим, экономическим и культурным преобразованиям в интересах большинства перуанского народа” (“Советская Россия”, 1976, 23 июня).

Прежде всего, новое правительство предприняло определенные шаги по установлению более тесных контактов между вооруженными силами и трудящимися массами. Оно поддержало идею создания Фронта защиты революции, с которой выступили левые организации. Состоялись встречи президента с представителями ряда профсоюзов. На одной из таких встреч в июне 1976 г. Моралес Бермудес заверил присутствующих, что правительство вооруженных сил не пойдет против трудящихся масс, так как это противоречило бы интересам перуанской революции (“Советская Россия”, 1976, 5 июня). Впервые после 1948 г. руководство Коммунистической партии получило возможность изложить свою позицию по важнейшим проблемам развития страны открыто, без посредников (См. “Правда”, 1977, 15 мая).

Во время встречи с президентом руководители ПКП, в частности, обсудили политические аспекты разработанного вооруженными силами плана “Тупак Амару” (Проект плана был обнародован в феврале 1977 г. К 1 мая того же года свое мнение относительно его положений высказали 800 профсоюзных, крестьянских, политических и других общественных организаций. Подавляющее большинство организаций трудящихся положительно оценило его статьи, которые закрепляют такие важные мероприятия перуанской революции, как проведение аграрной реформы, создание и укрепление государственного сектора национальной экономики, привлечение трудящихся к управлению производством, достижения в борьбе за подлинную экономическую независимость страны и независимость внешней политики. Вместе с тем Перуанская коммунистическая партия, Всеобщая конфедерация трудящихся Перу, Национальная аграрная конфедерация и некоторые другие организации настаивают на включении в план более четких определений предстоящих антиимпериалистических и аптиолигархических преобразований, положений, предусматривающих их дальнейшее углубление и расширение. В частности, Коммунистическая партия подчеркнула, что передаче в будущем власти гражданскому правительству и проведению всеобщих выборов должно предшествовать закрепление в конституционном порядке достигнутых в результате развития революционного процесса завоеваний (см.: “Правда”, 1977, 15 мая). Яростным нападкам подвергли проект организации предпринимателей, связанных с иностранным капиталом, и их политические партии) на 1977-1980 гг.

Серьезные усилия новое правительство направило на дальнейшее укрепление государственного сектора. В мае 1977 г. государственная корпорация “Минероперу” реализовала первый крупный проект, предусматривавший развитие горнодобывающей промышленности, контролируемой перуанским государством, – ввела в эксплуатацию первую очередь одного из крупнейших в мире медных рудников “Серро Верде”, запасы которого превышают 1200 млн. т (См.: “Правда”, 1977, 24 мая).

Правительство, как уже отмечалось выше, продолжило курс на развитие делового сотрудничества с социалистическим миром. В конце 1976 г. находившаяся в Перу официальная советская делегация подписала с перуанскими представителями ряд важных соглашений, призванных развивать экономическое и научно-техническое сотрудничество между Советским Союзом и Республикой Перу (См.: “Правда”, 1976, 19 ноября).

Убедившись в тщетности своих надежд на прекращение процесса преобразований в Перу после ухода в отставку президента Веласко Альварадо, империализм и его союзники внутри страны развернули бурную подрывную деятельность. Внутренняя и зарубежная реакция всеми средствами пытается подорвать единство правительства и вооруженных сил, дискредитировать внутреннюю политику правительства и его антиимпериалистический внешний курс.

Несмотря на тяжелое экономическое положение, в котором находится Перу в результате нынешнего экономического кризиса, разразившегося в капиталистическом мире, крупные иностранные и перуанские промышленники и коммерсанты провоцируют трудовые конфликты, чтобы сократить производство необходимой стране продукции, припрятывают товары первой необходимости, с тем чтобы затем еще больше взвинтить на них цены и вызвать недовольство населения. Прибывшие в Лиму эмиссары Международного валютного фонда в связи с просьбой Перу о предоставлении кредитов для преодоления валютно-финансовых трудностей потребовали от перуанского правительства девальвации национальной денежной единицы, повышения цен на ряд продуктов и увеличения налогов (Эти требования вызвали глубокое возмущение в деловых и общественных кругах страны. Принятие предложений Международного валютного фонда, заявила в письменном протесте группа видных должностных лиц Центрального резервного банка Перу, поставило бы под угрозу проведенные в стране социальные преобразования (см.: “Правда”, 1977, 8 янв.)).

Как отмечал Хорхе дель Прадо, реакция вынашивает планы установления в Перу фашистской диктатуры, подобной тем, которые существуют в настоящее время в Чили и некоторых других странах Латинской Америки (См.: “Правда”, 1976, 16 июля).

Таким образом, перед страной стоит немало острых проблем, успешное решение которых во многом будет зависеть от степени единства и сплоченности перуанских революционных сил, их способности противостоять натиску внутренней и международной реакции.

Литература

Маркс К. Боливар-и-Понте. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 14, с. 226-240.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. – Соч., т. 4, с. 419-459.

Маркс К., Энгельс Ф. Аякучо. – Соч., т. 14, с. 176-177.

Альперович М. С. Испанская Америка в борьбе за независимость. М., 1971.

Альперович М. С., Слезкин Л. Ю. Образование независимых государств в Латинской Америке (1804-1903). М., 1966.

Арисменди Р. Ленин, революция и Латинская Америка. М., 1973.

Вашилов В. А. Древние цивилизации Перу и Боливии. М., 1972.

Война за независимость в Латинской Америке. 1810- 1826 гг. М., 1964.

Вольский В. В. Латинская Америка, нефть и независимость. М., 1976.

Дель Прадо X. Речь на XXV съезде КПСС-В кн.: XXV съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет, т. 2. М., 1976.

Зубрицпий Ю. А. Инки-кечуа. М., 1975.

Инка Гарсиласо де ла Вега. История государства инков. Л., 1974.

Коваль В. И., Семенов С. И., Шульговский А. Ф. Революционные процессы в Латинской Америке. М., 1974.

Кузнецов В. С. Перу. М., 1976.

Культура Перу. М., 1975.

Лаврецкий И. Боливар. М., 1966.

Лавров Н. М., Сомин Н. И. Национально – освободительное движение народов Америки в конце XVIII – начале XIX века. М., 1957.

Латинская Америка в прошлом и настоящем. М., 1960.

Мариатеги X. К. Семь очерков истолкования перуанской действительности. М., 1963.

Национализм в Латинской Америке: политические и идеологические течения. М., 1976.

Очерки истории Аргентины. М., 1961.

Очерки истории Чили. М., 1967.

Перу. 150 лет независимости. М., 1971,

Хосе Карлос Мариатеги – пламенный борец за торжество идей марксизма-ленинизма в Латинской Америке. М., 1966.

Dei Prado у otros. Vigencia de Jose Carlos Mariatogui. Lima, 1972.

La revolution national peruana. Manifiesto, estatuto, plan del Gobierno Revolutionary de la Fuerza Armada. Lima, 1974.

Sexto congreso del PCP. Lima, 1975.

Tauro del Pino A. Peru: epoca republicana. Lima, 1973.

Valcarcel G. Peru. Mural de un pueblo. Apuntes marxistas sobre el Peru prehispanico. Lima, 1965.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Серия «История и современность»

Ю. Е. БЕРЕЗКИН. ИНКИ. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ ИМПЕРИИ

ЛЕНИНГРАД

«НАУКА»

Ленинградское отделение

1991

Книга посвящена инкам, чья история, культура и трагическая судьба вызывают неослабевающий интерес у читателей, Рассказывая о цивилизации инков, автор обращается к выявленным в последние годы и десятилетия археологами, историками, этнографами и лингвистами новым фактам и теоретическим посылам, в свете которых ее особенности выглядят сегодня иначе, чем прежде. Могучая империя, простиравшая свою власть на тысячи километров и повелевавшая миллионами людей в пределах огромного природного региона Южной Америки, создала систему жесткого централизованного управления всей жизнью населявших ее народов, но, словно колосс на глиняных ногах, рухнули под ударами кучки конкистадоров-европейцев. Таков был конец своего рода исторического эксперимента инков, доводивший до логического предела тенденции, заметные и в других древних и новых империях Старого и Нового Света. Уроки и выводы, которые сегодня позволяет сделать этот эксперимент, основываются на сравнительном анализе старых и новых имперских структур, организации в них государственной власти, их социальной иерархии и особенностей идеологии — всего, что роднит их с недолговечным, но богатым историческим опытом инков.

Книга предназначена для всех, интересующихся философией истории и мировой культуры, проблемами государства и общества.

Ответственный редактор д-р ист. наук Р. В. КИНЖАЛОВ

Редактор издательства М. Д. МАРКИН

Рецензенты:

д-р ист. наук Е. В. ЗЕЙМАЛЬ

д-р ист. наук И. Н. ХЛОПИН

Если мы услышим, что Османская держава огромна, то в нашем представлении возникнут атрибуты нашего государства, и мы скажем: «Та держава, по-видимому, похожа на наш эмират», хотя между ними колоссальная разница.

Ахмад Дониш

Первый советник Ли Сы сказал: «…Ныне вы, император-властитель, объединили под своей властью Поднебесную … Я предлагаю, чтобы … всех, кто на примерах древности будет порицать современность, подвергнуть казни вместе с их родом; чиновников, знающих, но не доносящих об этом, карать в той же мере».

Сыма Цянь

Ньявиа пача — «В те времена» (начальная формула славословий в честь инкских правителей).

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Глава I. ПРЕДЫСТОРИЯ ИНКОВ

Природные условия Центральных Анд

Этноязыковая ситуация накануне инкского завоевания

Предшественники инков по данным археологии

Распространение языков кечуа и хаки .

Происхождение и язык собственно инков

Обстоятельства, благоприятствовавшие возвышению Куско

Глава II. НА ПУТИ К ИМПЕРИИ

«Энергия и структура» Ричарда Адамса

Становление хозяйственных основ перуанской цивилизации

Центральные Анды в сравнении с Мезоамерикой Хранение продуктов и пути сообщения

Хранение и передача информации …………

Оценка величины древних коллективов ……..

Функции монументальной архитектуры ……..

Стадии политической интеграции древнего Перу

1. Общины и простые вождества ……..

2. Сложные вождества ………………

3. Первичные государства ……………

4. Империя

Глава III. ОБРАЗОВАНИЕ, УСТРОЙСТВО И СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ИМПЕРИИ

Завоевательные походы инков …………….

Области в Чили и Аргентине ……………..

Восточная граница ……………………..

Тауантинсуйю — мировое государство ………

Привилегированный слой Тауантинсуйю …….

Административная система ……………….

Общинный сектор экономики …………….

Государственный и корпоративный секторы

Храмовый сектор ………………………

Янакона и аклья ……………………….

Камайок ……………………………..

Митмак ………………………………

Деревня и город ………………………

Последствия государственного вмешательства в сельскохозяйственное производство Социальная структура Тауантинсуйю ……….

Торговцы …………………………….

Истоки системы централизованного распределения

Обслуживание ремесленниками потребностей знати

«Финансы» империи. Циркулирование предметов

роскоши …………………………..

Склады. Накопление продуктов жизнеобеспечения

Методы эксплуатации. Ритуализация трудового процесса

Глава IV. ИНКА НА ЗЕМЛЕ — СОЛНЦЕ НА НЕБЕ

Источники по религии древнего Перу Проблема культового искусства инков Тенденции к монотеизму в инкской религии Храм Виракочи в Ракчи

Панперуанский политеистический пантеон Ритуал Великого жертвоприношения ……

Вертикальные связи в имперских структурах Имперская идеология ………………..

Астрономия индейцев Центральных Анд

Глава V.
НАСЛЕДИЕ ИНКОВ ……………………

Экономическая неконкурентоспособность индейских культур как причина их исчезновения

Уникальное положение андских индейцев в после-колумбовой Америке …………………

Кризисные культы ……………………..

Индейцы Перу в колониальный период ……..

Индейское милленаристское движение в XX веке

Инки и «социализм» ……………………

Тоталитарное государство как новая ступень в развитии имперского деспотизма ……….

Глава VI. КОНЕЦ ИМПЕРИЙ

ПРИМЕЧАНИЯ

ЛИТЕРАТУРА

ВВЕДЕНИЕ

В 1492 г., как раз полтысячи лет назад, каравеллы Колумба пересекли Атлантику. В 1513 г., преодолев Панамский перешеек, испанцы впервые вышли к Тихому океану. В 1521 г. пала столица ацтеков Теночтитлан. В 1531 г. Франсиско Писарро отплыл из Панамы в Перу завоевывать государство Инков, слухи о богатстве которого доходили до Центральной Америки. Конкистадоры высадились где-то в районе экватора и затем много месяцев добирались сушей до Тумбеса — самого северного инкского порта близ современной эквадоро-перуанской границы. Еще три месяца Писарро провел в окрестностях этого города, собирая сведения о стране, которую желал покорить. Новости оказались благоприятны: в Перу едва закончилась война между Атауальпой и Уаска-ром — двумя претендентами на инкский престол. Атауальпа одержал победу и располагался с армией около Кахамарки, примерно в 500 км на юго-юго-восток от Тумбеса, в горах. С 62 всадниками и 102 пехотинцами Писарро в ноябре 1532 г. достиг ставки Атауальпы и, заманив его в ловушку, захватил в плен. При этом погибли две тысячи индейцев, испанцы же потерь не понесли. Согласно легенде, лишь сам Писарро был легко ранен. Взяв с Атауальпы огромный выкуп золотом, испанцы затем казнили его. Одним из поводов для приговора стало обвинение в убийстве Уаскара. Почти без боев достигнув инкской столицы Куско, конкистадоры со всеми подобающими церемониями возвели на трон младшего брата Уаскара Манко Капака. Тот вскоре поднял восстание, но не смог отвоевать Куско и увел своих сторонников на запад-северо-запад от столицы, где в труднодоступном горном районе создал так называемое Новоинкское царство. Последний его правитель был казнен испанцами в 1572 г. К этому времени население страны сократилось на несколько миллионов человек — в основном из-за гибели коренных обитателей от занесенных европейцами болезней. Большинство испанцев, возглавивших завоевание Перу, умерло насильственной смертью в междоусобных схватках.

Конкиста со всеми ее жестокостями и преступлениями явилась прямым следствием открытия Америки. И все же историки не смешивают эти два события, рассматривая их под разным углом зрения и оценивая неодинаково. Нарушение многотысячелетней изоляции Нового Света, установление глобальных международных связей рано или поздно должно было произойти. Для Западной Европы начало плаваний за океан означало выход из опасного кризиса. Встретившись с угрозой османского нашествия, Европа нуждалась в золоте, утекавшем в те времена на Восток, в обмен на пряности. Но без золота нельзя было ни собрать армию, ни построить мощный флот. Опоздай Кортес и Писарро на пятьдесят лет — и западная цивилизация, быть может, вовсе не достигла бы того расцвета, который ожидал ее в последующие века. Что же касается индейцев, то им встреча цивилизаций принесла, конечно, мало хорошего. Но раз уж считать конкисту неизбежной, то следует подумать о том, что пятьюдесятью годами раньше последствия испанского завоевания для Мексики и Перу были бы еще более трагичны. Ведь в XV—начале XVI века народы этих стран переживали самый напряженный и отмеченный блестящими достижениями период своего развития. И хотя вслед за этим история аборигенов Америки оказалась оборвана, произошло это все же не на полуслове, а, скорее, в конце очередной главы.

Центральных Анд, как именуют область высоких перуано-боливийских культур археологи, сказанное касается прежде всего. С позиции сегодняшнего дня история древнего Перу выглядит поразительно стройной, прямо-таки образцово иллюстрирующей закономерный ход общественной эволюции. Пять тысяч лет назад местные индейцы вышли на магистральный путь, приведший их к вершинам цивилизации. Племена стали реже менять места обитания, охотники и собиратели, уделявшие выращиванию растений лишь незначительную часть своего времени, превращались в настоящих земледельцев. На побережье Тихого океана становлению оседлой культуры содействовало освоение богатейших рыбных ресурсов, в горах — одомашнивание альпаки и ламы. Три, а местами и четыре тысячи лет назад в некоторых районах Перу уже высились массивные пирамиды, наглядно свидетельствуя о росте общественного богатства и умении строителей действовать сообща. Все более многочисленные и сложные коллективы людей требовали все более профессионального руководства. В первых веках нашей эры в Центральных Андах возникают настоящие государства. Могущество их правителей крепнет. Около тысячи лет назад почти прекращается возведение монументальных храмовых платформ. Вместо них строятся все более обширные резиденции администраторов. Одни государства впоследствии гибнут, другие приходят им на смену, порой обширные области переживают упадок. Однако при всех зигзагах развития перуанская цивилизация эволюционирует в том же направлении, что и другие древние общества, например ближневосточное или китайское: борьба народов и государств завершается объединением всех земель с определенными природно-ландшафтными условиями в границах одного гигантского политического организма — империи.

Знаменитый английский историк Арнольд Тойнби много писал о том, сколь притягательна бывает идея империи — сверхгосударства, концентрирующего огромные ресурсы, осуществляющего грандиозные проекты и устанавливающего единообразие и порядок. Любая империя обречена на исчезновение, но и после распада и гибели остается ее идеализированный образ. Воодушевленные им люди не жалеют усилий для возрождения сверхгосударства, и порой это им удается. Поэтому от империи непросто избавиться: пережив свою смерть, она оживает в новом обличье. Иногда новая империя возникает, как мы это видели сами, непосредственно на руинах старой, но бывает и так, что их разделяют века, если не тысячелетия. Последний иранский шах уподоблял свою страну державе Ахеменидов, а его гонитель и преемник пытался вернуть весь исламский мир в эпоху халифатов. Что же касается китайцев, то название древней империи Хань даже стало самоназванием народа.

Империя инков не составляет исключения. В современной Латинской Америке достаточно много людей связывают с ней даже не столько прошлое, сколько будущее. После всех необычайных событий, потрясавших мир на протяжении последних 80 лет, трудно полностью исключить возможность возрождения андской державы. Ведь история хотя и закономерна, но непредсказуема — хотя бы уже потому, что представления о ее законах
слишком сильно меняются в зависимости от накопленного нами опыта.

Итак, инки. Слово это употребляется в разных значениях. Для большинства читателей, лишь понаслышке знающих о культурах аборигенов Америки, инки есть чаще всего то же самое, что и древние перуанцы. Специалисты порой имеют в виду под инками всю совокупность подданных инкского государства, но инками неверно называть создателей более древних индейских культур. В отличие от майя и даже ацтеков инки выходят на арену истории очень поздно, всего лишь за сто лет до появления испанцев. Границы империи установились как раз накануне первого путешествия Колумба, а ее социально-экономическая структура окончательно выкристаллизовалась уже в те годы, когда конкистадоры уничтожали гаитянских араваков и покоряли Мексику.

Под инками в точном значении слова надо понимать лишь столичную аристократию государства — потомков маленькой этнической группы (условно говоря, «племени»), жившей в долине Куско на юге Перу к началу XV века. Позже в категорию так называемых «инков по привилегии» вошло иноплеменное население окрестностей Куско, близкое настоящим инкам по культуре и издавна связанное с ними родственными отношениями. Само слово «инка» некогда означало, по-видимому, примерно то же, что и кечуанское «синчи», т. е. «воин», «военачальник», «доблестный и родовитый муж». Отсюда логичен переход к последнему важному значению слова «инка» — «предводитель», «царь». «Инка» входит поэтому в довольно длинный ряд эпитетов, из которых складывались имена верховных властителей андской империи (в литературе эти имена обычно даются в упрощенной форме). Таким образом, если «инки» есть название народа либо правящей социальной группы, то «Инка» (в единственном числе) обозначает главу государства инков. При необходимости подчеркнуть именно это значение пишут о Сапа Инке, т. е. Великом Инке (императоре) .

Об инках написано много, но тема эта неисчерпаема. Древнеперуанская цивилизация — явление мирового класса. От того, какой образ инкской империи создадут в своих реконструкциях ученые, быть может, зависит в определенной мере наше общее представление об истории человечества, а тем самым — в какой-то мере и о возможном и желательном направлении будущего разви- тия. Так инки до сих пор оказывают на нас влияние — особенно, конечно, на политиков и идеологов стран Латинской Америки. Но верно и обратное утверждение: мы сами влияем на инков. Каждое поколение по-новому смотрит на события прошлого. Вольно или невольно люди различают в истории лишь отражение тех идей, которые помогают им в данный момент ориентироваться в окружающем мире. Неудивительно поэтому, что в нашем веке одни видели в инках граждан социалистической утопии, другие— деспотов-рабовладельцев, третьи — создателей сравнительно примитивного раннеклассового государства, причем в обоснование своей позиции приводили зачастую одни и те же факты. И если мы способны посмотреть на историю народов Центральных Анд сейчас иначе, чем в 30-х, 50-х или 70-х годах, то не только из-за возросшего объема знаний об инках и их предшественниках, но еще и потому, что изменилось общество, в котором мы сами живем.

Все же не будем преуменьшать и значения новых фактов. До середины XX века основным источником сведений об инках оставались так называемые хроники — труды, написанные в XVI—XVII веках и рассказывающие об истории, хозяйстве, обычаях, верованиях обитателей Перу. Их авторами были как испанцы, так и потомки индейской знати. Значение перуанских хроник невозможно переоценить и сейчас. Вместе с тем хроники не содержат ответ на все возникающие вопросы и в целом дают несколько более искаженную картину жизни инков, чем аналогичные работы по истории и культуре ацтеков. Традиции древнемексиканского общества начала XVI века оказались понятнее европейцам, чем андские. Религиозные и календарно-астрономические представления, государственные и политические институты, экономическая организация, а главное, распространенный в Мексике способ накопления и передачи информации, т. е. письменность, не отличались принципиально от известных европейцам либо по собственному опыту, либо благодаря общению с другими народами Старого Света или сведениям, дошедшим от античности. Представители прежней ацтекской знати в свою очередь сравнительно легко перешли на латиницу и рассказали в своих сочинениях о жизни и истории разрушенного конкистадорами государства.

Инки хранили информацию с помощью кипу — связок разноцветных шнурков с узелками. Подобная знаковая система была не менее емкой, чем ацтекское полу-пиктографическое письмо, но она несопоставима с европейской. Кипу не были случайным изобретением. Они появились до инков, а принципы мышления, лежащие в основе «узелкового письма», тесно связаны с присущими индейцам Анд календарно-астрономическими представлениями, с особенностями их социальной организации. В Андах пропасть между европейской и местной культурами была столь глубокой, что после конкисты образованные индейцы и метисы оказались способны изложить свои взгляды в доступной завоевателям форме лишь в тех случаях, когда их собственное мышление в определенной мере европеизировалось. У некоторых авторов, таких как очень популярный в свое время Инка Гарсиласо де ла Вега, европеизация была более, у других — менее полной, но в совсем нетронутом виде древнее индейское мировоззрение вряд ли кто-нибудь сумел передать. К тому же из-за вспыхнувшей между конкистадорами распри сбор сведений о культуре и прошлом Перу начался лишь через полтора десятилетия после похода Писарро, когда память о реальном государстве инков уже стала вытесняться его легендарным образом. Большинство же «хроник» о нем написано не участниками событий 1530-х годов, а их потомками во втором и третьем поколениях.

Увидеть за текстами хроник те грани, те стороны реальности, которые они отразили лишь мимоходом и неосознанно, помогло введение в научный оборот новых категорий источников. Чрезвычайно полезными оказались, например, этнографические исследования среди индейцев Боливии и Перу — особенно проведенные до разразившихся в 1970-е гг. социально-хозяйственных потрясений. Эти наблюдения позволили проникнуть в основы присущего обитателям Анд миропонимания, заложив краеугольный камень в реконструкцию древних общественных структур. Кроме того, в перуанских архивах были обнаружены не предназначавшиеся к публикации документы середины и второй половины XVI века, прежде всего так называемые visitas
— отчеты испанских чиновников о положении дел в провинциях вице-королевства. Они включают частные, нередко отрывочные, но зато подробные и, по-видимому, объективные сведения о демографии, социальной организации, отношениях собственности в последние годы существования инкского государства. Например, в отчетах, поступивших в 1549 и 1562 годах из районов расселения индейцев чупачу к востоку от крупного центра Уануко на севере горного Перу, приводятся уникальные числовые данные о распределении рабочей силы согласно последней переписи, которая проводилась при инках. Здесь же перечисляются производимые чупачу изделия и продукты, указывается, куда они должны быть отправлены. Значение этих документов для восстановления социально-экономической обстановки в Андах к началу 1530-х годов можно, пожалуй, сравнить со значением Смоленского архива для реконструкции нашего собственного недавнего прошлого (попавший в 1945 г. в США, этот архив, как известно, является единственным собранием советских материалов 1930-х годов, которое сохранилось в первоначальном виде и общедоступно).

Архивные материалы позволили оценить достоверность известной по хроникам панорамы инкского общества. Стало ясно, что она была излишне обобщена. Формы землепользования и управления, степень зависимости населения от центральной власти, соотношение доинкских традиций с навязанными из Куско новшествами были неодинаковы в отдельных районах. В то же время описания некоторых имперских хозяйственных и организационно-политических институтов оказались на удивление близко соответствующими подлинному положению вещей. Оказалось, что инки в самом деле централизованно контролировали продуктообмен, отчуждали в свою пользу не результаты труда, а лишь рабочую силу производителей, создали регулярную административную систему.

Еще один важный источник для изучения инкской культуры — археология. Многим знакомы фотографии Мачу-Пикчу — развалин инкского города в ныне малонаселенной местности на северо-западе от Куско. Создатель империи Пачакути основал здесь одну из своих резиденций, нечто вроде загородного дворца. После прихода испанцев город был заброшен, а его живописные руины открыты в начале нашего века. Не менее сильное впечатление на любителей экзотики производят детские захоронения на вершинах высоких гор. Видимо, они связаны с ритуалом «великого жертвоприношения», о котором еще пойдет речь. Подобные сенсационные открытия, однако, не всегда самые существенные для реконструкции прошлого. Раскопки велись и ведутся на многих больших и малых памятниках. В конце 60-х годов, например, американская экспедиция осуществила детальное обследование городища Уануко Пампа —
инкского центра той самой области в верховьях реки Уальяга, откуда происходят только что упомянутые ценные архивные документы. Благодаря археологам удалось изучить структуру целого города, сравнить результаты с сообщениями письменных источников. По завершении работ в Уануко они были перенесены в аналогичный, но расположенный в 240 км южнее центр Хатун Хауха — столицу провинции Уанка. Множество инкских памятников изучено сейчас на территории между Куско и Мачу-Пикчу. Любопытные материалы получены в южном Эквадоре, где располагалась провинциальная столица Хатун Каньяр (нынешнее городище Ингапирка). В начале 80-х годов Дж. Хислоп обследовал «Новый Куско» (современные руины Инкауаси) — уникальный город на западных склонах Анд, призванный в свое время воспроизвести облик столицы государства. Инка жил здесь, пока его армия осаждала вражеские укрепления ниже по долине. Когда же война закончилась, Новый Куско покинули, и его развалины в превосходном состоянии сохранились до наших дней.

К сожалению, археологи редко имеют достаточно средств на раскопки. Обычно проводится поверхностное обследование руин с выборочными зачистками и закладкой шурфов. При этом хорошо идентифицируются некоторые виды ремесленной деятельности, поддаются отождествлению хранилища, ритуальные комплексы и дворцы. Труднее бывает определить, в каких помещениях работали и сколь многочисленны были надзиратели и счетоводы со своими «кипу» или временно собранные неквалифицированные рабочие. Отсутствие «очевидных» данных легко принять за доказательство их отсутствия и прийти к ошибочным выводам.

Наиболее однозначную информацию археология предоставляет там, где достаточно определить само наличие определенной категории памятников и где не обязательно вникать в значение деталей. Таков вопрос о границах инкского государства. Благодаря разведкам на местности стало ясно, что авторы позднее составленных хроник плохо отличали страны, где инки когда-либо вели боевые действия, от прочно завоеванных и включенных в хозяйственную систему империи. Традиционно признанные контуры имперской территории оказались неточны. Так, побережье Эквадора и земли в Чили южнее Сантьяго оставались, по-видимому, независимы: инкских могильников, поселений или крепостей в этих районах нет вовсе. Зато восточная граница в Боливии проходила несколько дальше, чем предполагалось.

В небольшой книге нет возможности рассказать о всех сторонах жизни обитателей инкского государства. Наша цель — заострить внимание не на этнографических или событийных подробностях, а на том главном, что выделяет инков среди остальных индейцев Америки и ставит в один ряд с создателями величайших империй древности. Инки не оставили после себя такого обилия великолепных произведений искусства, как их предшественники. Широко внедряя уже известные технические изобретения, завоеватели из Куско не сделали, по-видимому, ни одного из них сами. Но зато инки — это творцы продуманной социально-экономической и административной системы, с помощью которой им удалось в невиданных прежде масштабах мобилизовать и целенаправленно использовать трудовые ресурсы своей страны. Обладая многими важнейшими признаками всех империй, с одной стороны, и всех древних обществ — с другой, инкское государство отличается вместе с тем и рядом неповторимых особенностей. Возникает желание назвать его самым развитым из архаических и самым архаическим из развитых. Это государство унаследовало многовековые традиции более ранних цивилизаций, но возникло из конгломерата сражающихся племен, чьи вожди набивали чучела врагов золой и соломой и пили пиво из человеческих черепов. Десятичная административная структура инкского государства оставляет впечатление унылой стандартизации, но за кажущейся простотой скрывается сложный баланс политических и хозяйственных интересов, противостояние столицы и провинций, побережья и гор, юга и севера, приверженцев нового царя и потомков старого и т. п. Короче говоря, инки, осуществив свой исторический эксперимент, продемонстрировали достаточно своеобразный вариант организации коллектива из нескольких миллионов людей. Читатель, разделяющий гуманистическую систему ценностей, может быть, не сочтет подобный вариант особенно привлекательным, однако историки и философы весьма заинтересованы в его изучении. Каждая из допустимых форм общественного устройства, включая и наименее удачные, позволяет нам лучше определить свои возможности и увереннее ориентироваться в окружающем мире. С этой точки зрения реализация «инкской модели» имела глубокий смысл. Речь, разумеется, не идет об оправдании попыток превратить общество в экспериментальную лабораторию. Любая «социальная инженерия» (излюбленный термин английского историка и журналиста Пола Джонсона) всегда влекла катастрофические последствия и для экономики, и для судеб отдельных людей. Однако есть основания подозревать, что в своих действиях древние и современные экспериментаторы бывали не столь уж свободны. Даже самые неожиданные исторические катаклизмы в немалой степени обусловлены многовековыми тенденциями общественного развития. Будучи следствием случайных, по видимости, обстоятельств, они все же оказываются частью естественного хода вещей. Тем более это относится к таким грандиозным, по любой мерке, событиям, как рождение и гибель целых цивилизаций.

Народы и цивилизации вносят вклад в мировую культуру уже благодаря самому факту своего существования. Это справедливо и в отношении обитателей Анд. Древние перуанцы научились выращивать множество видов и сортов полезных растений. Их изобразительное искусство и фольклорные традиции оказывают серьезное влияние на современных художников, писателей, композиторов. Приток золота и серебра, награбленного в перуанских храмах, влил в свое время, как уже говорилось, свежие силы в экономику Европы. Однако более всего ценен социальный опыт индейцев, обогативший историческую память человечества.

Глава I. ПРЕДЫСТОРИЯ ИНКОВ

ПРИРОДНЫЕ УСЛОВИЯ ЦЕНТРАЛЬНЫХ АНД

Ведя рассказ о народах, населявших Перу и Боливию в прошлом, а отчасти живущих там и сейчас, нельзя не предварить его кратким описанием природы Центральных Анд. Экзотические для нас особенности древнеперуанской культуры могли возникнуть только в тех совершенно необычных ландшафтно-климатических условиях, которые характерны для западных областей южноамериканского континента.

Анды — высочайшая после Гималаев горная система мира. Поскольку она пересекает тропический пояс, хозяйственная деятельность человека возможна здесь вплоть до высоты 4,5 км. Своеобразная, нигде больше не имеющая точных аналогов тундро-степь андских плоскогорий называется пуна. Она тянется от северного Чили до центральных районов Перу. Дальше по направлению к Эквадору ее сменяют альпийские луга, именуемые в Южной Америке паримо. Пуна и парамо различаются рельефом, климатом, флорой и фауной, поэтому эти зоны осваивали в древности разные группы племен. Пуна делится на нижнюю, где сажают картофель и другие горные корнеплоды, сеют каньиуа и киноа (богатые белками растения из семейства маревых), и верхнюю, пригодную лишь для выпаса скота. Чем дальше к югу, тем пуна засушливее, так что на боливийско-чилийской границе это местами уже настоящая солончаковая пустыня. Лучшие, хотя сравнительно небольшие по площади, пастбища пуны находятся в центральном Перу близ оз. Хунйн.

Ниже Пуны располагаются более теплые долины и котловины. Центр самой обширной из них и выше других расположенной занимает крупнейшее озеро Южной Америки Титикака. На дне глубоких долин картофельные поля уступают место посевам кукурузы. В основном долины засушливы и поля приходится орошать, но на обращенных к востоку склонах гор на высоте 2.5— 3.5 км местами выпадает много осадков. Эти холодные дождливые районы с бедными почвами покрыты низкорослыми зарослями и ныне почти безлюдны. Называют их «сеха де сельва» — «бровь лесов». Ниже по восточной окраине Анд растет уже настоящий горный лес, постепенно переходящий в тропический. В зону распространения центральноандской цивилизации лесные районы не входили, но их население порой проникало на запад, сыграв известную роль в истории древнего Перу.

Нижний пояс гор, обращенных к Тихому океану, засушлив и рассечен крутыми ущельями. Населения здесь почти нет. Далее начинается прибрежная равнина, которая на севере Перу достигает в ширину 50 км. К югу она сужается, так что горы местами вплотную подступают к воде. Холодное течение Гумбольдта определяет особенности климата побережья. Несмотря на близость к экватору, здесь не жарко, лето и зима слабо различаются по температуре. Воздух с океана, оказавшись над сушей, нагревается и дожди идут только высоко в горах. Жизнь на побережье сосредоточена там, где на равнину выходят горные речки или имеются источники подземных вод. Оазисы отделены друг от друга участками пустыни шириной 20—40 км. Они плодородны и густо заселены.

В некотором отношении тянущаяся вдоль западных отрогов Анд пустыня (прямое продолжение чилийской пустыни Атакама) напоминает подгорные полосы, окаймляющие засушливые равнины Азии от Ирана до Восточного Туркестана. Возникшие здесь и там на основе орошаемого земледелия древние цивилизации тоже имеют кое-что общее, например, в технике домостроения: те же массивные сооружения из сырцового кирпича, те же прямоугольные в плане жилища с плоскими крышами. Однако различий, конечно, больше, чем сходства. Если азиатские речки теряются в песках, то перуанские несут свои воды к морю. Близ берега в океане действуют восходящие потоки, которые выносят из глубин воды, богатые соединениями азота и фосфора. Благодаря поступлению питательных веществ у берегов Перу, особенно на участке от Лимы до северного города Трухильо (долина Моче), сложилась одна из самых богатых в мире биосистем морских организмов. Рыбы здесь было так много, что ею удобряли поля.

Распределение природных ресурсов обусловило пространственную структуру центральноандской цивилизации. В ней с самого начала наметились два относительно независимых центра. В горах наилучшие возможности для развития производящего хозяйства существовали на юге области в бассейне оз. Титикака. Здесь расположены самые обширные пастбища и поля, немалое экономическое значение имел и сам пресноводный водоем — крупнейший в Южной Америке. На побережье центр развития был, напротив, смещен к северу, где оазисы наиболее обширны, а море богаче всего. Крайний юг побережья Перу — не более чем хозяйственный придаток бассейна Титикаки. В свою очередь горные районы на севере находились под влиянием мощных прибрежных культур. В центральном Перу соотношение горных долин и прибрежных оазисов более уравновешено и культурные взаимодействия носили здесь наиболее сложный характер.

Благодаря тому что участки плодородных земель разделены в Андах пустынями и горными хребтами, а преимущественно земледельческие районы перемежаются с преимущественно скотоводческими, культурное разнообразие в древности здесь было очень велико. Центральноандская цивилизация представляла собой исключительно сложную и динамичную систему, в которой взаимодействовали коллективы людей с весьма неодинаковыми формами социальной и хозяйственной организации. Если ранние цивилизации Старого Света были окружены варварской периферией, то в Андах периферийные общества глубоко вклинивались в зону высоких культур.

С востока Центральные Анды ограничены лесами бассейна Амазонки, с запада — океаном. Северная и южная границы менее четкие, во всяком случае двуступенчатые. Первый рубеж на севере проходит чуть южнее современной границы между Перу и Эквадором. Горные хребты здесь настолько сужаются и понижаются, что сельва почти пересекает их, приближаясь к небольшим участкам тропического леса на западных склонах Анд. На побережье близ эквадорской границы пустыню сменяет саванна. В районе порта Тумбес воды океана резко теплеют и становятся беднее рыбой. В годы глобального климатического дисбаланса (явление «эль-ниньо») теплые воды распространяются дальше к югу, что не раз приводило в Перу к страшным стихийным бедствиям — дождевые потоки разрушали оросительные каналы, в море гибла рыба.

Своеобразие природной среды на крайнем севере Перу по сравнению с более южными районами значительно повлияло на ход этнических и хозяйственных процессов. Ни одна из предшествовавших инкам перуанских культур не смогла распространиться на эквадорскую территорию. Неодолимым препятствием оказался данный участок для одомашненной на плоскогорьях Боливии и Перу холодолюбивой альпаки, которая, возможно, прижилась бы в горах Эквадора. Пять тысяч лет назад по североперуанскому коридору с востока на запад, видимо, проникли окультуренные в южноамериканских низменностях теплолюбивые клубнеплодные растения типа маниока и батата. Иногда здесь продвигались в горы из Амазонии лесные племена.

Все же индейцы Эквадора, особенно жители побережья, не были полностью отрезаны от населения Центральных Анд. Обработка плодородных земель и посредническая торговля позволили эквадорским прибрежным обществам еще в I тыс. н. э. достичь предгосударственного уровня социально-политической организации. Горные районы этой страны несколько отставали в развитии, приобретя важное значение лишь при инках.

В целом Эквадор образует северную периферию Центральных Анд, тогда как Колумбия в культурном отношении отличалась от Перу гораздо сильнее. На ее границе с Эквадором расположен труднопроходимый горный узел, где сходятся западные и восточные хребты Кордильер. Тихоокеанское побережье покрыто густыми влажными лесами и лишь на его крайний юго-запад с середины I тыс. до н. э. проникали высокие культуры эквадорского типа.

На юге Перу и в Боливии область древних цивилизаций простиралась примерно до 17° ю. ш. Южнее даже в горах осадков выпадает мало, и крохотные оазисы здесь отделены друг от друга многими десятками километров пустыни. Но в остальном аридная область Южных Анд в Боливии, Чили и Аргентине прямо продолжает центральноандскую, так что местные культуры земледельцев, скотоводов и рыбаков были достаточно сходны с культурами Перу. С начала I тыс. до н. э. Южные Анды прочно входят в орбиту того культурного центра, который сложился вокруг оз. Титикака. Лишь в центральном Чили и на восточных склонах аргентинских Анд ландшафтно-климатические условия уже
принципиально отличаются от центральноандских. В этих субтропических долинах и пролегали последние рубежи инкского государства.

ЭТНОЯЗЫКОВАЯ СИТУАЦИЯ НАКАНУНЕ ИНКСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ

До того как инки создали свое государство, они вряд ли существенно выделялись среди десятков других населявших Центральные Анды племен. К тому же инкская культура имперской эпохи вообще имеет разные истоки, которые лишь в XV веке соединились в единый поток. Проследить доимперскую историю инков — задача нелегкая. Не только второстепенные, но и некоторые узловые эпизоды реконструируются предположительно.

К концу 40-х годов нашего века археологи открыли главные предшествовавшие инкам перуано-боливийские культуры. Однако исследователи плохо представляли, где проходили и как менялись во времени границы этих культур, чем существенным одни общества отличались от других. И уж совсем темным оставался вопрос о том, какие народы жили в Центральных Андах до инков и на каких языках говорили. Сейчас положение существенно изменилось как благодаря продолжающимся раскопкам, так и работе лингвистов, о которой мы пока еще ничего не сказали. Сопоставляя результаты языковой реконструкции с археологическими фактами и сведениями письменных источников, удается получить представление о тех этнических процессах, которые предшествовали возникновению инкской империи и способствовали ему.

Хорошо известно, какой огромный вклад внесло сравнительное языкознание в изучение дописьменного прошлого Евразии. К сожалению, индейские языки вообще, а южноамериканские в особенности, изучены пока слишком поверхностно, чтобы служить основой для столь же надежных исторических реконструкций. И все же нельзя не отметить важные сдвиги, происшедшие в последнее десятилетие как раз в том разделе америндейской лингвистики, который касается изучения языков народов Анд.

В наших этнографических и демографических справочниках, приводящих сведения о народах Америки,¹ использована классификация индейских языков, предложенная в 1956 г. Дж. Гринбергом. Этот выдающийся исследователь объединил все подобные языки (кроме нескольких северо-американских, так называемых надене) в девять семей. Он считает их потомками единственного праязыка, на котором говорила- группа переселенцев из Сибири, прошедшая 15 тысяч лет назад через Берингию — сухопутный мост, соединявший в период великих оледенений Чукотку с Аляской. К сожалению, методам Гринберга большинство лингвистов не доверяет. Исторически его построения правдоподобны, но они пока, скорее, плод интуиции, чем доступного проверке исследования.

Не менее половины южноамериканских языков Гринберг первоначально объединил в одну макросемью — андо-экваториальную. Именно эта, не признаваемая сейчас никем таксономическая единица и фигурирует, увы, в русскоязычных справочниках. Дело в том, что даже сам Гринберг изменил свои первоначальные взгляды и расценивает теперь западно- и восточно-южноамериканские языки (соответственно андские и экваториальные) как прямо неродственные.² В новом варианте схема лучше сопоставима с построениями других языковедов. Хотя до достижения единства мнений далеко, предлагавшиеся в последние годы классификации в основном связывают между собой либо те или иные языки притихоокеанского пояса Южной и Центральной Америки, либо языки индейцев Бразильского нагорья и сопредельных областей Чако, Амазонии и Гвианы.³

Такие идеи согласуются с данными археологии и палеогеографии. В древнейший период, к которому относятся достоверные следы пребывания человека в Южной Америке (XIII—XII тыс. до н. э.), на континенте наметились две хозяйственно-культурные зоны — западная и восточная. Различия между ними были обусловлены несходством природных условий. Листья деревьев и трав, растущих на плодородных землях Пампы, Патагонии, Анд и предандских саванн Колумбии и Венесуэлы, богаты питательными веществами. Жившие здесь крупные травоядные млекопитающие были в изобилии обеспечены кормом. Охота на подобных животных стала играть существенную роль в хозяйстве людей, пришедших в эти районы, что повлияло и на некоторые особенности их жизненного уклада. Формировались сравнительно сплоченные общины, в отдельных случаях даже ведшие оседлый образ жизни. Напротив, на Бразильском нагорье и на большей части Амазонской низменности почвы столь бедны, что зеленые части многих растений годятся в пищу лишь насекомым, способным переваривать клетчатку. Индейцы, заселившие восточные области Южной Америки, развили иной, чем на западе, вариант культуры, целиком основанный на собирательстве и охоте на мелкую дичь в составе небольших бродячих коллективов.

Поскольку освоение Запада и Востока Южной Америки требовало от индейцев разной хозяйственной стратегии, оба массива племен рано разделились, их языки разошлись. Что касается вовсе неклассифицированных, изолированных языков и их мелких семей, то большинство их сосредоточено на северо-западе Южной Америки. Это естественно, поскольку заселение континента шло скорее всего со стороны Панамского перешейка и на территории современной Колумбии дробление языков должно было начаться раньше всего.

Среди индейских языков притихоокеанского пояса Южной Америки наиболее распространены сейчас кечуа (не менее 13 млн. человек) и аймара (более 2 млн. человек). В обоих случаях, впрочем, правильнее говорить о целых языковых семьях, состоящих каждая по меньшей мере из двух взаимонепонимаемых языков, не считая диалектов. Большинство кечуанских диалектов от южной Колумбии до северо-западной Аргентины относится к группе А, а диалекты северо-центральной части горного Перу (департаменты Анкаш, Уануко, Паско, Лима, Хунин) — к группе Б. По другой номенклатуре группа А обозначается цифрой II, а Б — цифрой I. Такая путаница возникла потому, что данная классификация была создана двумя независимо работавшими исследователями — американцем Дж. Паркером и перуанцем А. Тореро. Что касается языка аймара, то это основной представитель семьи хаки (или ару). На нем говорят индейцы Боливийского плоскогорья, живущие вокруг оз. Титикака, а также на юг и юго-восток от него в Перу, Боливии и Чили. В эпоху конкисты зона распространения аймара простиралась дальше на северо-запад, охватывая горные районы нынешних перуанских департаментов Пуно, Мокегуа, Арекипа и часть департамента Куско. В нескольких горных деревнях к юго-востоку от Лимы сохранились или сохранялись до самых недавних пор диалекты языка хакару, чье расхождение с языком аймара началось примерно полторы тысячи лет назад.

Точный ареал распространения хакару к началу инкской экспансии не установлен, но, вероятно, простирался от северо-западной границы расселения ай-мара до района оз. Хунин в центральном Перу, т. е. до северной границы распространения пуны. Совокупный ареал хаки (т. е. аймара и хакару) весьма точно вписывается в пределы того участка андской горной системы, для высокогорных районов которого характерна тундро-степная растительность.

Семьи кечуа и хаки в прошлом признавались родственными. Ныне общие черты в них считаются скорее следствием долгих контактов, чем единого происхождения. Даже Дж. Гринберг, на совести которого немало рискованных «объединений», полагает, что в пределах андской семьи аймара стоит несколько особняком.

Язык кечуа А/II считался в государстве инков официальным и назывался «языком народа», или руна сими. Инки содействовали его распространению на завоеванных территориях, хотя окончательная кечуанизация Центральных Анд произошла лишь в колониальный период. Тогда же кечуа А проник в районы, никогда инкам не подчинявшиеся, такие как южная Колумбия, восточный Эквадор, некоторые области Аргентины и восточного Перу.

Наряду с кечуа и хаки к началу конкисты в Центральных Андах были представлены десятки других языков, о многих из которых мы в лучшем случае располагаем данными топонимики. Намечаются три их территориальные группы.⁵

Обитатели северного побережья Перу говорили на двух основных языках — кингнам и мучик. Первый был языком завоеванного в XV веке инками царства Чимор. Область распространения кингнам простиралась на юг от города Трухильо (долина Моче) — по некоторым сведениям, почти до самой Лимы. Мучик — язык культуры (и, видимо, государства) сикан. Он был распространен от нынешнего Трухильо на север до пустыни Сечура. В южной части этого ареала кингнам успел его несколько потеснить — вероятно, с тех пор, как в XI—XII веках н. э. территория Сикан вошла в состав царства Чимор. В долинах между пустыней Сечура и Эквадором говорили на языках сеч ура (вдоль побережья) и таль ян (ближе к горам). Все перечисленные четыре языка считаются изолированными. Правда для мучик предполагаются северные связи (вплоть до майя), но эти гипотезы не общепризнаны. Индейцы, говорившие на кингнам,
мучик, сечура и тальян, в течение XVII—XVIII веков перешли на испанский, хотя и в XIX, и даже в XX веках встречались люди, помнившие из них отдельные слова.

Языки второй территориальной группы представлены на севере горного Перу. Это кульи, чолдн и ряд других, частью исчезнувших уже ко времени испанского завоевания. Дж. Гринберг объединяет все эти языки в одну семью с кечуа, а А. Тореро не возражает, по-видимому, категорически против такого предположения. Скудость конкретных фактов исключает здесь, к сожалению, возможность уверенных суждений.

Третью группу составляют реликтовые языки бассейна оз. Титикака, отмеченные на той же или несколько более широкой территории, что и язык аймара. Несмотря на сравнительно обильный лексический материал, вопрос об их взаимном родстве также не решен. Не исключено, что речь идет о двух совершенно независимых семьях.

Одна из этих семей представлена довольно сильно различающимися между собой диалектами языка пукина. Совокупные данные разных источников свидетельствуют
о преимущественном распространении пукина к юго-западу, северу и востоку от Титикаки. Другой язык, урукилья, был представлен от южного берега Титикаки до южной оконечности Боливийского плоскогорья.

Между языком и хозяйственно-культурными особенностями отдельных групп населения южного Перу и западной Боливии однозначного соответствия в XVI веке не наблюдалось. Большинство тех, кто говорил на пукйна, в остальных отношениях мало отличались от аймара. Исключение составляют индейцы кольяуайя, живущие не на самом плоскогорье, а в долинах на его северо-восточной окраине. Сейчас они перешли на кечуа, но знахари кольяуайя употребляют пукйна в качестве особого, «тайного», языка. Кольяуайя в целом могут быть противопоставлены аймара как земледельцы — скотоводам. На урукилья до недавних пор говорили водные собиратели и рыбаки уру, жившие по берегам озер Титикака и Поопо, но этим же языком пользовалась и скотоводческая община Чипайя, а некоторые уру в XVI веке были аймара — или «пукинаязычны».

Независимо от того, как решится вопрос о взаимном родстве пукйна и урукилья, оба эти языка имеют по крайней мере одно общее: на протяжении всего периода, отраженного в исторических источниках, они сдавали свои позиции кечуа и аймара. К приходу инков на западной и северо-западной стороне Титикаки господствовали два основных племенных объединения — лупака и колья. А. Тореро полагает, что первые были чистыми аймара, тогда как вторые включали сильный субстрат пукйна.

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ИНКОВ ПО ДАННЫМ АРХЕОЛОГИИ

В горных районах Центральных Анд империя инков не была первым, древнейшим государственным образованием. Инкам предшествовали цивилизации уари и тиауанако, расцвет которых приходится на третью четверть I тыс. н. э., а корни уходят в I—II тыс. до н. э. Территория тиауанако. довольно близко совпадает с областью расселения аймара в XVI веке, а уари — с зоной распространения языков кечуа, если принимать во внимание только перуанские диалекты, без отдаленных анклавов в Эквадоре, Аргентине и в тропических низменностях. Центр культуры уари на- ходился в 240 км на запад от Куско, близ нынешнего города Аякучо. Ее влияние прослеживается от Куско на юго-востоке до Кахамарки на севере, а также на южном и центральном побережье Перу, в меньшей мере и на северном побережье. Главные памятники культуры тиауанако, в том числе одноименное столичное городище, расположены на равнине, прилегающей с юга к оз. Титикака. Изобразительное искусство уари и тиауанако отличает сходный парадный художественный стиль, восходящий к какому-то более древнему источнику в бассейне Титикаки.

Некоторые археологи полагают, что прямые предки аймара были создателями культуры тиауанако, тогда как жители государства Уари говорили на кечуа. Пример древней Мексики показывает, насколько шаткими оказываются предположения подобного рода, основанные лишь на корреляции ареалов археологических культур и языков. В XVI веке по-ацтекски говорили примерно на той же территории, на какой в начале и середине I тыс. н. э. существовала великая цивилизация Теотиауакана. Лингвисты, однако, доказывают, что ацтекский язык очень близок языкам сравнительно примитивных земледельческих народов северо-западной Мексики и более отдаленно родственен языкам охотников-собирателей на западе США. Степень расхождения всех этих языков позволяет уверенно утверждать, что ацтеки пришли на берега озера Тескоко лишь за несколько веков до конкисты. Они лишь унаследовали (причем, опосредованно) достижения культуры Теотиуакана, но не имели к ее создателям прямого отношения.

В Центральных Андах могло случиться нечто подобное. Хотя в инкской культуре есть восходящие к уари и тиауанако черты, в таких показательных сферах, как производство керамики и архитектура, преемственности не заметно. Еще меньше связей с цивилизациями I тыс. н. э. обнаруживает культура аймара.

Самый конец I—начало II тыс. н. э. ознаменовались в Андах бурными и не вполне понятными событиями. Просуществовавшая на протяжении многих веков система культурных взаимодействий распадается, а новая затем возникла не сразу. Столичные города Уари и Тиауанако, в которых жили десятки тысяч людей, равно как и провинциальные центры, пустеют. На большинстве поселений следов намеренных разрушений пока не найдено, но некоторые, видимо, подверглись разгрому. Сгоревшие здания и разбросанные среди руин останки убитых людей обнаружены, в частности, на городище Асангаро в 15 км от Уари.⁶ Многие сельские поселения в долинах и на плоскогорье также были оставлены. Исчезает изысканный художественный стиль, отличавший искусство этих древних цивилизаций. Пропадает расписная керамика с сюжетными изображениями, а на поселениях и в могильниках «позднего промежуточного периода» (как принято именовать отрезок времени, разделяющий уари и инков) археологи находят покрытую геометрическим орнаментом довольно грубую посуду. На юге горного Перу и в нынешней северо-западной Боливии появляются погребальные сооружения неизвестного раньше типа — высокие башнеобразные склепы, так называемые чульпы. По историческим данным известно, что в подобных башнях хоронили вождей и старейшин аймара. Чульпы встречаются вплоть до района Лимы, где, видимо, они были связаны с теми племенами хаки, которые относятся к группе хакару. В башнях хоронили покойников и смертельные враги инков — чанка, жившие в современном департаменте Апуримак к западу от Куско.

Культуры эпохи чульп в Боливии и Перу настолько отличаются от тиауанакской, что предполагать принадлежность их одному и тому же народу (племенам хаки) чрезвычайно рискованно. Кем же были строители Тиауанако? Скорее всего, они говорили на пукина или урукилья. Помимо прочих соображений, об этом свидетельствует мелкий, но красноречивый факт. Прическа статуй женского божества в Тиауанако (множество косичек) в точности соответствует характерной для современных индеанок из общины Чипайя, но не имеет ничего общего с той манерой укладывать волосы, которая типична для женщин кечуа и аймара.

Относительно языка создателей культуры уари сказать что-либо трудно, но если это и был кечуа, то уж во всяком случае не тот диалект, на котором позже говорили в Куско. Об этом свидетельствуют как лингвистические, так и археологические материалы.

За несколько веков до сложения инкского государства в маленькой долине Куско, а также во всей прилегающей к ней с севера гораздо более протяженной долине Урубамбы появляется новая культура. Она была открыта в начале 1940-х годов американской экспедицией под руководством Дж. Роу и была названа кильке. Кильке пришла на смену короткому периоду владычества в данном районе уари, чьи создатели воздвигли в верховьях Урубамбы свой крупнейший провинциальный форпост Пикильякту. Ниже по течению Урубамбы непосредственно предшествующих кильке памятников не выявлено.

Культура кильке истолковывалась по-разному. Интерес в свое время вызвала гипотеза перуанской исследовательницы М. Ростворовски де Диес Кансеко. По ее мнению, кильке — это культура народа айярмака, жившего в Куско до прихода собственно инков. Свой город они называли Акомана. Айярмака и позже сохранили известную самобытность.⁷

Отождествлять упоминаемый в хрониках небольшой этнос с широко распространенной археологической культурой было, однако, методически неправомерно. Судя по данным письменных источников, в начале XV века в Куско и поблизости от него жило множество племен, говоривших, скорее всего, и на кечуа, и на аймара, и на пукина. Тем не менее оставленные отдельными этническими группами археологические памятники этого района плохо отличимы и все объединяются понятием культуры кильке. Керамикой кильке наверняка пользовались и предки собственно инков. Что же касается имперской инк-ской культуры, то она не была принесена новым населением, хотя и не выросла из кильке путем постепенной эволюции. Археологи считают сейчас, что имперский стиль в керамике и архитектуре сложился в течение нескольких лет как прямое следствие социальных процессов, связанных с образованием государства. После того как ремесленников объединили для работы в крупных мастерских, им пришлось отказаться от некоторых старых традиций и ориентироваться на отобранные образцы.⁸

Тем не менее общая преемственность, идущая от кильке к инкам, несомненна. А вот генетических связей между уари и кильке нет. Происхождение этой культуры остается неясным. Весьма загадочны не слишком близкие, но все же явные параллели между некоторыми сосудами кильке и погребальными урнами, которые изготовляли в конце I—начале II тыс. н. э. обитатели северо-западной Аргентины. Более отдаленные параллели прослеживаются даже с урнами культуры маражоара в устье Амазонки.

Появление соответствующих аргентинских культур ознаменовано, как и в Перу, резким разрывом с предшествующей многовековой традицией. Если же посмотреть еще шире, то окажется, что почти повсюду в Новом Свете в VIII—IX веках н. э. культурно-этническая карта претерпевала быстрые изменения. На востоке и на юго-западе нынешних США, а также на Бразильском нагорье начинается бурный расцвет земледельческих обществ, в то время как в Мезоамерике и Центральных Андах многие древние центры, напротив, гибнут. В поймах Амазонки и ее главных притоков племена, изготовлявшие многоцветную расписную керамику, распространяют культуру, основанную на выращивании кукурузы. В горной Колумбии ведущие культурные центры неожиданно перемещаются из южных районов в северные и восточные.

В каждой отдельной области Нового Света хозяйственные и этнические перемены имели, разумеется, свои конкретные причины. Но если синхронность событий не кажущаяся (точность наших хронологических оценок оставляет, конечно, желать лучшего), должен был существовать и некоторый общий фактор, оказывавший влияние на весь континент. Вполне вероятно (а в отношении культур на территории США и северной Мексики просто-таки несомненно), что на исторические процессы в древней Америке воздействовали глобальные колебания климата. Период упадка или, наоборот, расцвета новых культур обычно продолжался до XII—XIII веков н. э., после чего ход развития снова менялся. Давно известно, что по крайней мере в Северном полушарии время с IX по XII века отличалось наиболее теплым климатом («средневековый климатический оптимум»), а с XIII века начался переход к «малому ледниковому периоду». В экваториальной области запада Южной Америки с первой из этих двух фаз примерно совпадает период повышенной увлажненности, тогда как экспансия культуры уари (VII—VIII века), а затем инков (XV век) приходится на то время, когда климат региона становится суше.⁹

Чтобы отразиться на ходе исторических процессов в Центральных Андах, размах климатических колебаний не обязательно должен был быть велик. На заоблачном плоскогорье у края пригодных к использованию земель или в районах с резко пересеченным рельефом, где за день пути можно миновать все растительные пояса от пуны до жаркой пустыни или вечнозеленых лесов, даже незначительные изменения температуры и увлажненности способны вывести из равновесия хозяйственную систему. Примером служит неожиданный снегопад в середине 1970-х годов, за которым последовали другие, после чего в некоторых горных районах Перу погибло до ⁴/₅ поголовья скота.¹⁰

Стихийные бедствия случались и раньше. Особенно грандиозные катаклизмы имели место на западе Южной Америки около 1300 года н. э. (по другой оценке 1100 год). Они связаны с упоминавшимся явлением эль-ниньо. Лишившиеся в такие периоды стад или урожая племена начинали теснить соседей в поисках подходящих полей и пастбищ, вызывая длинную цепь войн и нашествий. Иначе говоря, срабатывал тот же «принцип домино», что и в эпоху евразийского переселения народов.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЯЗЫКОВ КЕЧУА И ХАКИ

На примере древнего Востока известно, что для создателей земледельческих структур характерна языковая раздробленность. Обитатели каждой долины или оазиса живут на одном месте на протяжении многих веков, в результате их язык становится все менее понятным соседям. Подвижные племена скотоводов легко в таких случаях берут на себя роль посредников. Их язык сперва превращается в средство межэтнического общения, а затем и вовсе вытесняет древние говоры. То же, по-видимому, произошло и в Перу. Распространение языков кечуа и аймара наиболее правдоподобно связывать не с расцветом цивилизаций уари и тиауанако, а с их гибелью. Хаки-аймара явно были преимущественно скотоводами и отчасти сохранили подобную хозяйственную ориентацию до сих пор. С кечуа дело сложнее. Те из них, которые говорят на диалектах группы А/II (напомним, что к ней относится и официальный инкский «язык народа»), живут преимущественно в долинах. Сам этноним, «кечуа» произошел от обозначения одноименной высотно-климатической зоны, противопоставляемой холодной пуне. В совсем иных условиях обитают носители диалектов группы В/1. Подобно аймара, это преимущественно горцы с той разницей, что основная область их расселения лежит в зоне парамо, а не пуны.

Диалекты группы А/II более «молодые». Они распространялись в эпоху инков и непосредственно перед ней. Что же касается диалектов В/1, то они на занятой ими сейчас территории были локализованы с глубокой древности. Весьма вероятно, что впервые кечуа заявили о себе как о важной самостоятельной силе еще в конце I тыс. до н. э.¹¹ В то время в северо-центральных районах Перу начались крупные передвижения племен. Скотоводство распространяется в районах, где ранее оно было неизвестно. Появляются культуры, создатели которых изготовляли керамику с геометрической росписью, нанесенной белой краской по красному фону. В эпоху уари эти горные племена утратили часть своего могущества и даже, может быть, попали в зависимость от обитателей долин. Однако в конце I тыс. н. э. хозяйственный баланс снова сместился в пользу горцев. Гибель цивилизаций в горах Боливии и Перу повсюду сопровождается переносом мест обитания вверх, в зону выращивания картофеля и разведения лам и альпак.

Остается упомянуть одну несколько экзотическую гипотезу о происхождении языков кечуа, которую уже 20 лет отстаивает американский лингвист Л. Старк.¹² Изучая диалекты кечуа, распространенные в горах Эквадора и в большинстве своем близкие к классическому руна сими, Старк заметила среди них группу архаических говоров, отражающих, по ее мнению, еще более древнее состояние языка, чем даже кечуа В/1. Сопоставляя лингвистические и археологические карты, Старк пришла к выводу, что племена прото-кечуа обитали на восточных склонах эквадорских Анд, после чего в середине I тыс. н. э. проникли в район Кито, где сохранились до самого прихода инков. Часть же кечуа мигрировала дальше на юг, от них произошли все перуанские диалекты. Прародину кечуа на обращенных к тропическим низменностям склонах Анд видит и археолог Д. Латрап, известный своими исследованиями в Амазонии. Он, однако, не уточняет ее широтную локализацию.

Подтвердятся ли предположения Старк и Латрапа, для нашей темы не очень существенно, ибо в любом случае речь идет о времени, отстоящем от периода возникновения инкского государства на целую тысячу лет. Гораздо важнее другой тезис, обоснованный А. Тореро и признанный большинством других лингвистов. Согласно ему, язык кечуа в Перу очень рано проник на центральное побережье. Исходя из археологических данных, это могло произойти либо в конце I тыс. до н. э. (распространение керамики с белой росписью), либо вскоре после гибели уари. В середине I тыс. н. э. неподалеку от сегодняшней Лимы возникает святилище божества, которого инки впоследствии стали называть Пачакамаком. А. Тореро доказывает, что обслуживавшие храм жрецы в XV веке говорили на кечуа. Храму Пачакамака, чье влияние непрерывно росло, суждено было сыграть выдающуюся роль в истории древнего Перу.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ
И ЯЗЫК СОБСТВЕННО ИНКОВ

Вернемся непосредственно к инкам. Каким оказалось их место в событиях, происходивших в Андах после гибели уари и тиауанако, на каком языке говорили инки? Последний вопрос вызван тем, что у инков, как и у современных кольяуайя, был, по сообщениям хроник, свой особый язык, отличавшийся от «языка народа». Ряд исследователей полагает, что таким языком являлся (опять же как и у кольуайя) пукина или, во всяком случае, один из» тех языков, на которых обитатели Боливийского плоскогорья говорили до распространения аймара.¹³ Не исключено даже, что «племя» инков пришло в долину Куско из самого Тиауанако.

Основанием для такого предположения служат прежде всего генеалогические и мифологические предания инков. Упоминаемые в них пункты и местности лежат исключительно на юг и юго-восток от Куско, а вовсе не на северо-запад, что следовало бы ожидать, если бы инки являлись одним из кечуанских племен.

В хрониках отражены две версии мифа о происхождении инков. Одна начинается с описания космогонических событий в Тиауанако, центре индейской вселенной. Далее первопредки направляются в Куско. Подробно их путь не описывается, но если соединить оба пункта прямой линией, она пересечет несколько важнейших инкских святилищ. Если же продлить ее еще дальше, прямая достигнет моря где-то в Эквадоре. Подобный длинный (до Эквадора) вариант пути в мифе тоже отражен: по нему следуют воплощения верховного
божества после завершения трудов по сотворению мира в Тиауанако.

Согласно другой инкской этногонической версии, первопредки вышли из горной пещеры Пакаритампу, или (в более испанизированной огласовке) Пакаритамбо. Селение с подобным названием, впервые упоминаемое правда лишь в 70-х годах XVI века, расположено в горах в 26 км к югу от Куско. На данном маршруте также расположены важнейшие святилища, соответствующие остановкам на пути в Куско.¹⁴ Через эти же святилища проходят расходящиеся из Куско лучевые линии (их называют «секе»), каждая из которых соответствовала одному из родовых подразделений кусканской общины. Есть мнение, что линии разграничивали прилегающие к городу земли этих общин. Таким образом, путь первопредков из Пакаритампу как бы фиксирует на местности ориентиры, на которые направлены секе.

Приводились доводы в пользу того, что лишь версия с Пакаритампу оригинальна, народна, тогда как легенду о приходе первопредков из Тиауанако сочинили жрецы уже в имперский период, дабы связать происхождение аристократии Куско с древним городом и тем подвести правовую основу под захват земель в бассейне Титикаки.¹⁵ Исключать возможность подобной «подделки» нельзя, но в то же время надо принять во внимание, что мифы о Пакаритампу и о Тиауанако не столько дублируют, сколько дополняют друг друга. Хотя в XVI веке многие полуразрушенные памятники предшествующих эпох служили в Андах объектами религиозного культа, между инками и Тиауанако существовали какие-то особые связи. Так наблюдениями солнца на широте Тиауанако можно объяснить ряд особенностей инкского календаря. Реконструированный по изображениям пантеон Тиауанако целиком соответствует инкскому. Гончары инков копировали ритуальные тиауанакские кубки.

Но если «тайным» языком инков и был пукина, это вовсе не значит, что в период гибели Тиауанако в XI—XII веках этот язык еще оставался на Боливийском плоскогорье господствующим. Состав населения северо-западной Боливии и юга Перу начал меняться по меньшей мере с VIII—IX веков н. э., о чем косвенно свидетельствуют процессы, протекавшие в самой культуре тиауанако. Заключительный этап в ее развитии археологи обозначают как период V. Ему предшествовал период IV, который синхронен времени существования культуры уари (третья четверть I тыс. н. э.) и ознаменовался наивысшим расцветом тиауанакской цивилизации. В период V (т. е. после гибели соседней уари) политическое объединение с центром в Тиауанако достигает максимальных размеров, но одновременно с этим изобразительный стиль деградирует, а строительная деятельность свертывается. Даже знаменитые Ворота Солнца так и остались не закончены. Все это объяснимо, если вслед за американским лингвистом М. Хардман предположить, что скотоводческие племена хаки расселяются к этому времени по Боливийскому плоскогорью и берут в свои руки караванную торговлю.¹⁷ Как было сказано, язык торговых посредников-скотоводов обычно легко вытесняет языки земледельческих общин. Аборигены Тиауанако, превратившись в этническое меньшинство и утратив ведущие экономические позиции, в конце концов выпустили из рук и политическую власть, а их государство распалось. В бассейне Титикаки после периода ожесточенных столкновений между племенами аймара возникли крупные протогосударственные объединения колья и лупака (а также несколько менее значительных). Если бы не инки, испанцы, скорее всего, встретились бы здесь в XVI веке с сильным общеаймарским государством.

Такова была этно-языковая ситуация в Центральных Андах к началу инкской экспансии. И здесь важно указать на своеобразное положение, которое занял в ней Куско. Город оказался на границе нескольких языковых ареалов. К югу и, видимо, к западу шла зона распространения языков хаки, в том числе аймара. На юго-востоке, где жили кольяуайя, продолжал господствовать пукина. Кроме того, островки пукин сохранялись почти повсюду в зоне преобладания аймара. На северо-запад от Куско жили племена кечуа группы А/П, занявшие ту часть бывшей территории уари, которая не досталась горцам, говорившим на хакару. В самой долине Куско, по-видимому, царило многоязычие.

Почему же именно кечуа, а не пукина (родной язык инков?) и не аймара (шире, чем кечуа, распространенный в то время на юге Перу) получил статус «языка народа»? Наиболее вероятно, конечно, что инки прежде всего учитывали соотношение отдельных языков непосредственно в долине Куско. Однако могли
быть и другие соображения, на одно из которых указала М. Хардманн. По ее мнению, правители Куско должны были знать, что на кечуа говорит население центрального побережья, в том числе жрецы Пачака-мака. Выдающееся значение этого святилища в пред-инкский период подтверждают как сообщения хроник, так и находки в Пачакамаке пргребений, инвентарь которых выдает их неместное происхождение. Похоже, что вблизи храма хоронили паломников из отдаленных мест. Любым вождям в Андах, претендовавшим на власть за пределами собственной деревни, было выгодно опереться на поддержку Пачакамака. Союз с этим храмовым центром стал и оставался краеугольным камнем инкской политики, особенно в годы правления второго по счету императора, Тупака Юпанки.

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, БЛАГОПРИЯТСТВОВАВШИЕ ВОЗВЫШЕНИЮ КУСКО

Реконструкция этно-языковой истории Центральных Анд накануне инкского завоевания помогает лучше понять, почему правители Куско смогли выступить в роли создателей империи. Опыт показывает, что узко национальная идеология—ненадежная основа для наднациональных объединений, ибо здесь нужны политит ческие символы, приемлемые для разных народов. Еще до начала великих завоеваний инки вступили на путь создания особой элитарной субкультуры. Для этого они своим вполне рядовым этническим традициям придали новые статус ‘и форму. Из независимой племенной группы инки превратились в совокупность аристократических родов, господствующих над разноязычным населением долины Куско и до определенной степени представляющих его интересы. Признавая власть Куско, индейцы Центральных Анд подчинялись некоторой качественно новой, этнически почти нейтральной силе, без предубеждения относившейся к противникам и сравнительно безразличной к их культурным особенностям. В этом, видимо, и состояла пресловутая справедливость инков, подчеркиваемая отдельными хронистами. Привыкшие издавна жить в обстановке своего рода «этнического плюрализма», инки прилежно оберегали замкнутый мир собственной общины и в то же время умели достичь соглашения с самыми разными противниками. Выгоды, которые сулило местной знати сотрудничество с инками, неоднократно склоняли ее к добровольному подчинению.

Наиболее ожесточенной оказалась схватка инков с вторгнувшимися с запада чанка. Враг был отброшен, а затем частью истреблен, частью вытеснен со своей земли. Эти события, относимые к 1438 году, и положили начало эпохе завоеваний. Если бы инки дальше действовали только такими же методами, их ожидала бы, скорее всего, неудача. Однако следующие походы уже велись с целью не столько полностью сокрушить, сколько подчинить противника и ознаменовались переходом от грабежа к упорядоченной эксплуатации покоренных земель.

Судя по хроникам, в частности по словам одного из самых ранних, авторитетных и добросовестных авторов Педро де Сьеса де Леона, инки вполне сознательно играли на стремлении уставших от войн обитателей Анд к миру и порядку. Индейские информаторы Сьеса де Леона всячески подчеркивали, в каком безобразном положении находилась их страна столетием раньше. Нравы были жестоки, пороки цвели пышным цветом, шла война всех против всех. В этой картине несомненно сгущены краски, однако в главном она подтверждается материалами археологии. Поселения «позднего промежуточного периода» теснятся к вершинам гор, что имело единственное преимущество—удобство обороны. В истории древнего Перу периоды усиления военной активности случались и раньше. Один из них приходится на последние века до нашей эры, когда жизнь также стала неспокойной. Судя по находкам обглоданных человеческих костей в культурном слое поселений, в некоторых районах в те времена даже практиковалось людоедство (для прединкского периода археологических подтверждений каннибализма нет, а соответствующие указания в отдельных хрониках все, по-видимому, относятся к Эквадору и другим окраинным областям). Ожесточенные столкновения в ходе крупных передвижений племен происходили и на рубеже II и I тысячелетий до н. э. Археология свидетельствует, однако, что на протяжении нескольких веков, предшествовавших возвышению Куско, строительство крепостей и бегство населения в горные убежища достигли небывалого прежде размаха. Страна явно устала от нескончаемых войн и готова была подчиниться любой силе, способной установить мир. Для образования империи созрели, таким образом, подходящие условия.

Однако всех благоприятных политических обстоятельств оказалось бы недостаточно, если бы к началу инкской экспансии не сложилась хозяйственная база огромного государства. Нет ничего столь дорогостоящего, как империя, поэтому в Центральных Андах она смогла возникнуть лишь на основе блестящих достижений предшествующих эпох, при редкостном сочетании природных богатств, ставших доступными здесь людям каменного и бронзового века.

Глава II. НА ПУТИ К ИМПЕРИИ

«ЭНЕРГИЯ И СТРУКТУРА» РИЧАРДА АДАМСА

Понятие «исторического прогресса», столь популярное в начале нашего века, оказалось в значительной степени дискредитировано к его концу. Опыт человечества за это время успел включить и практику нацизма, и сталинский геноцид, и угрозу экологической катастрофы в планетарном масштабе. Однако все, видимо, согласятся, что два фактора, описывающих состояние общества, все же обнаруживают явную тенденцию развиваться по восходящей. Во-первых, это технология, и прежде всего способность людей использовать для собственных нужд все более значительные и все менее доступные источники энергии. Во-вторых, сложность политического устройства. Если не всегда из века в век, то по крайней мере от одного тысячелетия к другому возрастало обилие связей между людьми и коллективами, множилось разнообразие социальных позиций, источники и формы влияния одних людей на других, росли предельные размеры организованных коллективов. От мелких общин из нескольких десятков человек каждая, вступавших в регулярные контакты лишь с близкими соседями, — к мировому сообществу государств, меж- и надгосударственных организаций — вот пройденный человечеством за десять последних тысячелетий путь.

Технология и политика взаимосвязаны. Одна из самых успешных попыток описать их взаимодействие была предпринята в начале 70-х годов профессором социальной антропологии Техасского университета Р. Н. Адамсом. У нас его труды пока мало известны. Одним из первых обратил на них внимание Л. Е. Куббель. Оценив заслуги американского исследователя, его советский коллега все же не преминул подчеркнуть, что Адаме пытается «все объяснить и обосновать чисто технологическими причинами», упрощая «реальную сложность исторической эволюции»¹.

Подобный упрек не вполне справедлив, хотя и понятен. Авторы, признававшие возможность и неизбежность коренных изменений в обществе и утверждения нового социального строя, естественно, стремились обнаружить революционную смену формаций также и в прошлом. Поскольку предполагаемые рубежи между формациями ознаменовывались не столько существенными сдвигами в развитии производительных сил, сколько изменением производственных отношений, именно эти отношения, а точнее — зачастую весьма произвольно выбранные их особенности, и оказались в центре внимания историков-марксистов. Два-три десятилетия назад вопрос о формационной принадлежности перуанского и сходных с ним древних обществ и об их хронологических границах тоже довольно горячо обсуждался. Подобные дискуссии оказались не слишком плодотворны, а порой заводили в откровенный схоластический тупик. Утверждения типа «феодальный общественно-экономический строй был несомненно большим шагом вперед по сравнению с молодым и неокрепшим рабовладельческим строем инкского государства» не требуют сегодня пространных комментариев.

При традиционном марксистском подходе общества с догосударственным уровнем организации (первобытнообщинные) настолько же резко противопоставлялись классовым, насколько классовые — коммунистическому. Соответственно для описания тех и других требовались совершенно разные терминологические словари. Подобно тому как московский коллега нью-йоркского мусорщика именовался не иначе как работником треста очистки, точно так же первобытная община становилась сельской, протогород настоящим городом, а потестарные отношения (т. е. отношения по поводу власти в традиционном обществе без четких классовых делений) — политическими в зависимости от того, признавал ли историк за каким-либо древним объединением статус государства или нет.

Самоочевидно, что и община, и город, и отношения господства-подчинения меняли свой характер от эпохи к эпохе, но происходило это чаще всего весьма постепенно, скорее эволюционным, чем революционным путем. И если изучение одних исторических проблем определенно требует акцентирования различий, то есть и такие, где особенно важно не оставить незамеченным сходство. Примером служит хотя бы проведенное английским археологом Р. Флэтчером исследование хода урбанизации в эпоху первичных государств и в новейшее время. Оно обнаружило структурное сходство этих процессов и выявило тем самым закономерности такого высокого порядка, по отношению к которым известные ранее причинно-следственные механизмы оказываются всего лишь частными случаями.³

Ричард Адаме, основываясь прежде всего на работах своих американских предшественников, начиная с Лесли Уайта, предложил понятийный аппарат, отвлеченный от реалий конкретного общества и годный для описания социальных процессов любого масштаба. Характеристики социального макромира американский ученый выводит из законов взаимодействия своего рода «элементарных частиц», составляющих любое общество, т. е. отдельных людей и коллективов, поставленных в известные условия. В применении к конкретным событиям подобная теория, конечно же, недостаточна для их всестороннего объяснения. Однако Адаме и не претендует на создание историософской концепции — типа тех, которые предлагают теория исторического материализма или христианские вероучения. Речь идет лишь об уточнении политических и технологических рамок человеческой деятельности, т. е. необходимых параметров, без знания которых историк и культуролог не в состоянии судить о достижениях отдельных обществ.

Согласно Адамсу, масштабы власти одного человека (или коллектива) над другими обусловлены тем, насколько первый контролирует (т. е. способен ими распорядиться практически) элементы окружающей среды, представляющие для остальных интерес. Человек как существо биологическое непосредственно зависит в своей жизни от внешнего притока энергии и веществ, необходимых для функционирования и обновления организма. Кроме того, как существо социальное, индивид не может обойтись без постоянных и разнообразных контактов с окружающими людьми. Соответственно возможность человека воздействовать на других, т. е. власть, которой он обладает, зависит от множества обстоятельств и факторов: от положения человека в административной или иной социальной структуре, от его знаний, навыков, владения орудиями и механизмами, вообще от любых небезразличных для окружающих физических и духовных качеств. Каждый человек, находясь в системе социальных отношений, имеет какую-то власть. Так, хотя древнеперуанский вождь и распоряжался судьбой работавшего в его хозяйстве ремесленника, последний тоже
обладал известным влиянием на вождя, раз тот был заинтересован в золотых украшениях, для производства которых требовался труд специалиста. Власть в подобном социологическом смысле кончается, однако там, где человек относится к другому как к неразумному существу, к простому элементу внешней среды. Поэтому террорист, захвативший заложников, лишь использует их, стремясь повлиять на поведение третьих лиц; с самими жертвами он ни в какие человеческие отношения не вступает.

Пределы власти раздвигаются по мере увеличения контролируемого людьми потока энергии и вещества, но сама власть лежит в сфере не технологии, а культуры, имеет не физическую, а социально-психологическую природу. Люди передают свою власть другим путем простого волеизъявления. Эта передача власти — снизу вверх и сверху вниз по общественной лестнице, ее концентрация в руках одного лица или рассредоточение среди многих обеспечивает возможность появления сложно организованных коллективов, в том числе и государства.

Коллективы складываются для решения общих задач. В простейшем, наименее сплоченном коллективе каждый его член наделен лишь своей независимой властью. Хотя люди здесь и преследуют единые цели, они, однако, взаимно не координируют свои действия. Не осознающую себя как целое общность из независимых индивидуумов или более мелких коллективов, связанных одной лишь «общей адаптацией», Адаме называет агрегатной (т. е. не имеющей своей выраженной структуры). Такова совокупность больных в поликлинике или пассажиров в аэропорту. В эпоху первобытности агрегатные общности складывались в рамках больших приро-дно-ландшафтных областей, одной из которых и была центрально- и южноандская. Населявшие в IV тыс. до н. э. эту обширную зону мелкие независимые общины охотников, собирателей и примитивных земледельцев мало знали друг о друге, хотя и решали сходные хозяйственные задачи. Обитатели областей с отличными от андских условиями, например индейцы лесов Амазонии, осваивали свою природную среду иным образом и составляли особые общности. Границы между общностями такого рода, разумеется, нечетки, едва намечены.

Первый шаг на пути интеграции коллектива — пробуждение его самосознания, т. е. осознания культурной близости и общности интересов. Индейцы обычно отли- чают пусть и враждебные, но сходные с ними по культуре племена от тех, чей образ жизни им совершенно чужд. Инки именовали обитателей лесов на восточных и южных границах государства «аука», т. е. «враги», «дикари». Сходные названия для чужаков, скорее всего, появились задолго до возникновения империи.

Следующая ступень к объединению — начало согласованных действий между членами общества, что предполагает передачу доли власти от одних людей и коллективов другим. На такой передаче основана любая неформальная группа, любой круг единомышленников. Это есть и наиболее ранняя мыслимая в человеческой истории ступень интеграции маленького коллектива. Предполагать существование еще более аморфной и примитивной формы общежития типа «первобытного стада» нет оснований. Классический пример общности, сплоченной лишь единством целей, самосознанием и символическим обменом ценностями, — совокупность общин, образующих первобытный этнос, или племя, которое еще не имеет вождя.

Дальнейшее развитие приводит к тому, что члены коллектива уполномачивают кого-нибудь одного взять на себя принятие выгодных всем решений. В общине появляется лидер, вождь. Но сперва это слабый вождь, не обладающий собственной властью. Если соплеменники откажут ему в поддержке, он немедленно лишится всего. У нас немногим лучшее положение занимают сейчас организации с глобальными полномочиями типа ООН или Международного Суда в Гааге. Хороший пример перехода от предыдущей стадии развития к рассматриваемой дает история ацтекского государства. До третьей четверти XIV века городом Теночтитланом управляют собирающиеся на совет старейшины кольпулли (общин). Затем избирается первый гплатоани (правитель), но еще более полувека он играет в основном символическую и представительную роль.⁴

Пятый уровень интеграции связан с появлением у лидера своих независимых, хотя поначалу весьма ограниченных источников власти. Племя во главе с вождем, свободным в принятии решений, в этнографии принято именовать вождеством, причем если лидеру подчиняются не только главы мелких общин, но и племенные вожди более низкого ранга, вождество называется сложным. На той же ступени интеграции, но в гораздо более обширных пространственных и демографических рамках находится так называемое территориальное царство —
сообщество городов-государств во главе с сильнейшим. Правитель подобного царства способен покорить силой множество общин, но не в состоянии в дальнейшем вмешиваться во внутренние дела подчиненных центров, ограничиваясь сбором дани и пресечением явных попыток отколоться. Держава Саргона Древнего и государство ацтеков считаются лучшими примерами подобной организации.⁵

И наконец, завершающая ступень. Теперь центр становится относительно независимой от поддержки «отдельных элементов» общества силой. В формировании социальных структур делегирование власти сверху вниз, от правителя — работникам специализированного управленческого, административного аппарата, становится важнее ее передачи снизу вверх, от рядовых членов общества — функционерам. Именно теперь формируются органы государственного управления, а в крупных государствах — и сложный бюрократический аппарат. Государство, объединившее все население в пределах большой природно-ландшафтной и культурно-хозяйственной области или даже нескольких областей, при этом лишившее подчиненные политические единицы не только независимости, но и реальной автономии, есть империя. Этого уровня в древней Америке достигли только инки.

Где же находят верховные органы управления столь необходимые им независимые источники власти? Во-первых, они обеспечивают себе самостоятельность, создавая своего рода «запас» переданной снизу власти, приобретая тем самым возможность маневра. Здесь и прямая концентрация разнообразных ресурсов, и прежде всего продовольствия (а в наши дни также топлива) на государственных складах, и создание подчиненных правительству профессиональных воинских отрядов, и, не в последнюю очередь, накопление авторитета, кредита доверия, которым пользуется правитель. Чем больше проходит времени между волеизъявлением членов общества и ответными действиями центра, тем труднее бывает определить конечный источник власти. И все же никакой кредит не бессрочен. Если вся сосредоточенная наверху власть образовалась в конечном итоге из тех ее «порций», которыми наделили центр тысячи и миллионы людей, непосредственно контролирующие среду, положение правителя не будет прочным. Он получает солидную опору лишь с появлением такого источника власти, который другим членам данного коллектива вообще недоступен. Монополизируя товарообмен с соседями, личность или группа у руля управления концентрирует в своих руках ценные и престижные изделия и материалы, распределяя их потом по своему усмотрению. Правитель удовлетворяет потребности подчиненных, успешно организуя оборону или агрессию. Не случайно появление новых политических образований от вождеств до империй так часто связано с международной торговлей и войной. Опять-таки хороший пример находим в ацтекской истории. В 1426 г. на трон Теночтитлана восходит Ицкоатль. В это время ацтеки участвуют в разгроме объединения тепанеков, в результате чего большие богатства впервые стекаются в город и оказываются в распоряжении правителя. Это меняет расстановку сил: «покупаемые» главы кальпулли становятся теперь более зависимыми от верховной власти, чем от рядовых общинников, кристаллизуется социально-иерархическая структура общества.

Любой централизованный коллектив, таким образом, есть непременно открытая система (т. е. обменивающаяся энергией с «внешней средой»), в которой руководство черпает часть власти извне, контролируя источники энергии, находящиеся за пределами среды обитания коллектива. Отсюда, кстати, следует оптимистический вывод: глобальная империя, всемирное правительство, лишающее свои «отдельные элементы» независимости и даже автономии, невозможны, ибо вся власть, которой центр в этом случае располагал бы, должна была бы оказаться получена «снизу». Социальные фантасты типа Дж. Оруэлла и А. А. Зиновьева это, кстати, учитывали: в их антиутопиях мир разделен на несколько враждующих тоталитарных государств. Лишь гипотетическая встреча с внеземной цивилизацией может принципиально изменить положение.

Говоря о зависимости жестко централизованных систем от независимых источников власти (т. е. не зависящих от влияния управляемых), важно отметить, что речь здесь идет не только о чисто материальных ресурсах (например, о той же концентрации в руках государства дефицитных зарубежных изделий). «Внешнюю» опору создает и сакрализация государственной власти идеологическими средствами: благодаря этому в сознании подданных она предстает как священная, раз и навсегда данная свыше, не нуждающаяся ни в согласии на нее людей, ни в каком-либо «общественном договоре». Сомнения в ее праве в этих условиях
рассматриваются как кощунство, а само благополучное существование народа признается благодеянием государственной власти и ее неоценимой заслугой: так у инков, например, ритуальное руководство земледельческими работами как бы обеспечивало саму возможность получения людьми пропитания.

Не менее важна и возможность психологически обеспечить единство людей, противопоставляя всех членов данной общности неким внешним, чуждым и враждебным силам. Без «образа врага», без имитации «осадного положения», никакая простая, иерархически жестко построенная централизованная система долго не просуществует. Она либо (при редких благоприятных условиях) преобразуется в более сложно организованную, органически целостную, либо попросту распадется, раздирая социальными и этническими конфликтами.

Растущая интеграция — не единственная тенденция в развитии общества. Совершенствование технологии делает формы контроля человека над средой, а следовательно, и источники власти разнообразнее. Появляется все больше независимых «доменов» власти (термин Ада-мса), высокая позиция в одном из которых вовсе не гарантирует господства в других. Один и тот же человек может быть политическим деятелем и одновременно физиком или же писателем и знатоком бабочек, но в каждой своей ипостаси он создает разные, не связанные непосредственно одна с другой сферы влияния на людей. Общества с обилием независимых доменов власти не только сложнее, но и динамичнее тех, в которых рычаги воздействия одних людей на других однообразны и находятся в руках немногих. Они могут быстрее реагировать на изменения среды, изыскивать новые средства ее использования, новые ресурсы и, следовательно, более конкурентоспособны.

Освоение новых источников энергии и расширение производства само по себе привело в древности не к изменению социальных структур, а всего лишь к росту населения, увеличению его плотности вплоть до того максимума, который был возможен при данном типе хозяйства в данной среде. Впрочем, и в наше время глобальные последствия технологической революции точно такие же. И лишь после того, как много больше, чем раньше, людей оказывалось втянуто в регулярные контакты друг с другом, менялся сам характер контактов: возникала более сложная, нежели прежде, общественная иерархия, формировались более крупные и сложно организованные коллективы с разной степенью централизации. Этнологи и социологи много внимания уделяют изучению факторов, ускоряющих или замедляющих подобный процесс. Однако все эти факторы теряют значение, если оказывается невозможным существенно увеличить поток потребляемой энергии. Уровень развития отдельных обществ в конечном итоге определяется поэтому обширностью известных и доступных ресурсов, т. е. особенностями окружающей среды и развитостью технологии, а также интенсивностью связи и обмена с другими человеческими сообществами.

СТАНОВЛЕНИЕ ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ОСНОВ ПЕРУАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Для того чтобы осмыслить ход эволюции общества, необходимо, таким образом, прежде всего оценить изменение энергетического потенциала культуры, а затем выяснить, что за коллективы существовали на данной территории в отдельные периоды, насколько они были велики, сложны и централизованы. Если говорить о древнем Перу, то в грубом приближении археология способна сейчас дать ответ на оба эти вопроса. Начнем с пищевой и технологической базы центральноандской цивилизации.

До возникновения производящего хозяйства люди жили за счет ресурсов дикой флоры и фауны. Это был легкодоступный, но крайне ограниченный источник энергии. Как уже говорилось в первой главе, возможности охоты на западе Южной Америки с ее обилием травоядных млекопитающих были благоприятнее, чем на востоке. Здесь даже появились отдельные поселки, в которых люди жили оседло на протяжении целого года. Один из них, Монте Верде, раскопан на юге Чили и датируется XII—XI тыс. до н. э. Его обитатели не только охотились на мастодонтов, но и использовали многие десятки видов растений, в том числе употребляли в пищу клубни дикого картофеля. Подобная практика скорее всего способствовала первым земледельческим опытам. Немногочисленные остатки культурных растений, прежде всего фасоли, обнаружены уже в слоях VIII тыс. до н. э. в пещерных стоянках на севере Перу и северо-западе Аргентины. Тогда же появились поселки на морском берегу, принадлежавшие собирателям моллюсков. Что касается обитателей высокогорья, то примерно с
VII тыс. до н. э. они стали развивать такие методы охоты на викунью и гуанако, которые в итоге привели к одомашниванию этих животных, т. е. превращению их в альпаку и ламу. И все же в целом экономика Центральных Анд продолжала оставаться присваивающей. Перелом произошел в конце IV—начале III тыс. до н. э.

На побережье океана он был вызван прежде всего распространением рыболовства. «Морская» теория становления центральноандской цивилизации была создана в 70-х годах американским археологом М. Мосли и получила сейчас признание большинства специалистов.⁶ Как уже говорилось, перуанские воды исключительно богаты рыбой, особенно анчоусами. Вылов всего лишь одного процента этих запасов в год обеспечивает существование ‘более ста тысяч человек — и это без каких-либо дополнительных источников питания. Эффективный лов возможен, однако, лишь мелкоячеистой сетью с лодок. В IV тыс. до н. э. на побережье Перу начали выращивать хлопчатник. Именно освоение техники плетения сетей из хлопчатобумажного волокна и привело, по всей видимости, к внезапному расцвету прибрежной культуры с начала III тыс. до н. э. Лодки же стали делать из тростника, а поплавки к сетям — из легких плодов тыквы-горлянки, которую научились разводить еще раньше хлопка.

К середине III тыс. до н. э. относятся первые свидетельства выращивания на побережье Перу и северного Чили тропических клубнеплодов — сладкого маниока, батата и некоторых других. Рыба как основа белкового питания и калорийные высокоурожайные клубнеплоды — такое сочетание обеспечило невиданные возможности роста населения. В начале II тыс. до н. э. на побережье Перу жило 300—600 тыс. человек, т. е. примерно в 30 раз больше, чем прежде, до перехода к новым формам хозяйства.⁷ На центральном и северном побережье Перу, где рыбные богатства были особенно велики, появляются деревни рыбаков и земледельцев, живущих в прямоугольных домах из камня и глины, а не в круглых тростниковых хижинах, как раньше. С конца III тыс. до н. э. здания общественно-культового назначения приобретают монументальный облик. Некоторые пирамиды, построенные неподалеку от Лимы в начале II тыс. до н. э., принадлежат к числу самых массивных и высоких искусственных сооружений, когда-либо возведенных в доиспанской Южной Америке. Хотя по мере дальнейшего развития земледелия и скотоводства приморские районы Центральных Анд теряют то исключительное положение, которое они занимали в III—II тыс. до н. э., и по сей день рыболовство составляет одну из основ перуанской экономики.

В горах Перу по крайней мере с конца IV тыс. до н. э. выращивали не только фасоль, но и другие семенные культуры — кукурузу, тыквы, киноа. В совокупности эти растения содержат почти все необходимые организму вещества. Можно, однако, подозревать, что их одних для становления перуанской цивилизации оказалось бы недостаточно. Ведь главным компонентом в этом наборе видов растений является кукуруза, а ее урожайность ранее I тыс. до н. э. оставалась низкой. Кукуруза, фасоль и тыквы были известны с IV тыс. до н. э. и обитателям южной Мексики, но признаков перехода к оседлости там столь рано, как в Андах, не наблюдается. В горном же Перу древнейшие сложенные из камней святилища появляются около пяти тысяч лет назад и притом на высоте около 4000 м над уровнем моря, где условия для выращивания зернобобовых растений не самые подходящие. Остатки подобных сооружений открыты недавно французской экспедицией в районе Пируру в верховьях реки Мараньон. Со второй четверти II тыс. до н. э. в Пируру и во многих других горных районах Центральных Анд как вокруг храмов, так и вне связи с ними вырастают небольшие деревни, начинает употребляться керамика. Наиболее вероятно, что создатели этих памятников выращивали картофель и другие горные клубнеплоды.

Свои потребности в животных белках обитатели североперуанских гор вплоть до середины I тыс. до н. э. продолжали удовлетворять в основном за счет охоты, хотя мясо прирученной морской свинки местами имело существенное значение. Домашние альпака и лама появились первоначально в более южных районах, в зоне пуны. Эти животные ценились в Перу прежде всего за то, что давали шерсть и могли использоваться для перевозки грузов. Пометом лам удобряли поля. Нормы потребления мяса домашнего скота были сравнительно низкими, скорее всего такими же, как на Древнем Востоке. Однако это потребление было хотя и не ежедневным, но регулярным: лам забивали и поедали во время календарных праздничных жертвоприношений.

Формирование пищевой базы цснтральноандской цивилизации завершается к рубежу нашей эры. Судя
по данным палеоботаники и по изображениям на древних сосудах и тканях, к этому времени в Перу были введены в культуру практически все растения, которые выращивались здесь и в XVI веке, все их главные разновидности и сорта. В конце I тыс. до н. э. скотоводство, как уже говорилось, получает развитие в северных районах горного Перу, где ранее оно оставалось неизвестным. В I тыс. до н. э. лама начинает широко использоваться на Тихоокеанском побережье. Господствовавшее в прошлом мнение, будто ламы не выносят климата низменностей и что этих животных разводили исключительно в горах, сейчас опровергнуто археологами.

В Центральных Андах отсутствовали условия для распространения экстенсивного переложного земледелия. Почти каждый клочок земли требовал сложной и трудоемкой обработки, но зато давал устойчивые и высокие урожаи. В теплых долинах и в оазисах побережья собирали по два и по три урожая в год. В зависимости от особенностей климата и ландшафта применялись разные формы мелиорации: искусственное орошение, террасирование склонов (с одновременным регулированием полива), устройство посевов в выемках или на грядах с целью использовать подпочвенные воды или, наоборот, избежать переувлажнения. Мелиорация в древнем Перу развивается с середины II тыс. до н. э. В начале нашей эры на побережье уже создаются единые в пределах целых долин оросительные системы. На прилегающих к озеру Титикака заболоченных равнинах осваиваются тысячи гектаров грядковых полей, ставших основой земледельческого потенциала цивилизации тиауанако. Подобные поля (их называют вару-вару) андские крестьяне обрабатывают до сих пор. Вару-вару дают втрое более высокий урожай картофеля, нежели тот, что собирают без применения минеральных удобрений на обычных участках. Что же касается удобрений, то скалистые островки близ побережья Перу славятся, как известно, залежами гуано — помета морских птиц. В нашем веке при разработках гуано были обнаружены древнеперуанские изделия, оставленные, очевидно, индейцами, которые приезжали за удобрениями и совершали попутно какие-то обряды. Самые ранние по времени вещи оказались принадлежащими культуре мочика и датируются III—IV веками н. э. В одной из хроник XVI века рассказывается, как обитатели прибрежных долин плавают в лодках за гуано на острова и какому божеству они при этом полагают нужным поклоняться.

Что касается обработки минерального сырья, то и в этой области основные открытия уже были сделаны к первым векам нашей эры. Керамика начала I тыс. н. э. по твердости и тонкости черепка, равномерности обжига не уступает лучшей продукции древневосточных гончаров. Правда, обжигалась она не в горнах, а на открытом воздухе, точнее, под грудой топлива, уложенного особым образом. Лепились сосуды не на круге, а в формах или на специальной болванке. Подобные способы обжига и лепки уступают в эффективности евразийским, но эти различия не слишком существенны. Аналогичными методами пользовались в свое время и некоторые древневосточные ремесленники. На северном побережье Перу традиционные индейские способы производства глиняной посуды сохраняются до сих пор среди испаноязычных креолов, успешно конкурируя с европейскими.

Сама идея массового производства стандартных, сделанных в специальных формах глиняных изделий, возможно, проникла в Перу через Эквадор из Мезо-америки. Если это так, то перед нами единственное заметное технологическое нововведение, освоенное древними обитателями Центральных Анд в результате внешних контактов. Во всяком случае в Мексике прямоугольный стандартный кирпич-сырец впервые появляется еще в третьей четверти I тыс. до н. э. На северном побережье Перу лепку в формах начинают применять с рубежа нашей эры для изготовления как кирпичей, так и сосудов и немногочисленных здесь статуэток. В I тыс. н. э. прямоугольный кирпич, сменивший менее удобные конические адобы, распространяется по побережью на юг.

С точки зрения истории техники довольно любопытно, что колесо и вообще идея вращения были в принципе американским индейцам знакомы. Хорошо известны, например, «игрушки» (на самом деле, вероятно, культовые предметы) в виде фигурок животных на колесиках, происходящие из древних захоронений на западе Мексики. В Андах в середине I тысячелетия н. э. создатели культуры рекуай в горах северного Перу изготовляли парадные сосуды на гончарном круге достаточно быстрого вращения. Тем не менее подобные изобретения не получали распространения и снова забывались. Освоившим к I тысячелетию н. э. уже до- вольно сложную технологию ремесленникам было, по-видимому, непросто перейти к совершенно другим приемам обработки материала или к созданию изделий абсолютно нового класса. Быть может, если бы в Новом Свете имелись домашние животные, пригодные для того, чтобы тянуть упряжку, полноценная колесная повозка была бы индейцами в конце концов создана и широко внедрена в хозяйство. Однако лошадей до появления европейцев в Новом Свете, как известно, не было (точнее, местная американская лошадь вымерла около 10 тысяч лет назад), достаточно же слабосильную ламу в Перу было целесообразнее использовать в качестве вьючного, а не тяглового животного, особенно на горных дорогах. В Мексике же, обитателям которой даже ручная тележка могла бы изрядно пригодиться, не существовало развитой металлургии, а следовательно, нельзя было изготовить втулки для колес.

Выплавку меди из окислов первыми в западном полушарии открыли не позже середины II тыс. до н. э. индейцы горной Боливии или севера Чили.⁸ Тогда же здесь появилось и золото. Тысячелетием позже металлургия стала известна на севере Перу. Сосуды и украшения из золота и серебра, найденные в датируемых серединой I тыс. до н. э. погребениях северного побережья, свидетельствуют о превосходном владении мастеров техникой обработки драгоценных металлов.

Последний заметный сдвиг в совершенствовании технологии приходится в древнем Перу на конец I тыс. н. э. Он ознаменбван прежде всего прогрессом металлургии. На северном побережье осваивают выплавку меди из серосодержащих руд, что позволяет отныне неограниченно расширять производство этого металла.⁹ Бронза (мышьяковистая на побережье и оловянистая в горах) используется теперь для изготовления любых орудий. Сплав меди с оловом был, по-видимому, уже хорошо знаком создателям культуры тиауанако, но когда он появился впервые, пока не вполне ясно. Железа обитатели Нового Света в доколумбовый период своей истории не умели, как известно, ни добывать, ни обрабатывать.

С IX—X веков н. э. на побережье Перу начинается прокладка более крупных, чем ранее, магистральных каналов, соединивших оросительные системы отдельных долин.

ЦЕНТРАЛЬНЫЕ АНДЫ
В СРАВНЕНИИ С МЕЗОАМЕРИКОЙ

Достижения древних перуанцев в области сельского хозяйства и ремесла по достоинству оцениваются лишь на фоне того, что происходило в других областях Нового Света. Народы Центральных Анд не только обогнали в развитии племена востока Южной Америки, но и имели важные преимущества по сравнению с индейцами Мексики—Гватемалы. Большим тормозом в развитии Мезоамерики стало отсутствие надежных источников белковой пищи. Даже если бы ацтеки и майя путем селекции вывели сорта кукурузы, вдвое урожайнее тех, которые они выращивали в XVI веке, им вряд ли бы удалось добиться пропорционального роста населения, оставаясь зависимыми от результатов охоты на кроликов и оленей. Употребление в пищу богатых белком водорослей или птицеводство не могли решительно поправить дело. Высказанная в последние годы гипотеза объясняет гибель городов майя в конце I тыс. н. э. прежде всего хроническим дефицитом белкового питания в условиях перенаселенности.¹⁰

В древнем Перу проблема сбалансированного питания не стояла. К приходу испанцев как скотоводство, так и морское рыболовство процветали, вполне обеспечивая полноценными белками те восемь-девять миллионов человек, которые, по достаточно осторожным оценкам, жили в пределах инкской империи.¹

Что касается развития ремесла, то в этой области Мезоамерика не уступала, на первый взгляд, Андам. Те, кто видел фотографии ольмекских статуэток из нефрита, золотых украшений миштеков, фантастических фигурных кремней майя или ацтекского черепа из горного хрусталя, по праву восхищаются этими произведениями искусства. Однако нас в данном случае интересуют не уникальные достижения, а массовое производство. И здесь при сравнении доиспанских культур Мексики и Перу нам придется сопоставлять каменный век с бронзовым. Обитателей Мезоамерики эквадорские торговцы познакомили с обработкой меди, золота и серебра лишь в IX веке н. э., а в повседневной жизни металл в Гватемале и Мексике оставался редок до самой конкисты. По-видимому, применение медных и бронзовых орудий в сельском хозяйстве Мезоамерики не было особенно выгодно, а лишь оно одно могло дать резкий толчок развитию новой отрасли ремесла.

В Перу же, по крайней мере на побережье, бронзовые землеобрабатывающие орудия к началу нашего тысячелетия получили значительное распространение, о чем свидетельствует большое количество дошедших до нас экземпляров.

ХРАНЕНИЕ ПРОДУКТОВ И ПУТИ СООБЩЕНИЯ

Обладание богатыми источниками энергии приносит мало пользы, если ресурсы расходуются неэкономно Недостаточно произвести ценности — их надо сохранить и доставить до потребителя. В Центральных Андах, как и повсюду, имело огромное значение умение заготовить продукты впрок и перевезти их на значительные расстояния. Для зернобобовых культур проблема хранения урожая решалась просто, особенно в условиях сухого климата перуанского побережья. Так, исследованное Д. Бонавия хранилище кукурузы в пустынной местности Лос-Гавиланес в долине Уармей к северу от Лимы состояло из обычных ям, засыпанных сверху песком. Его общая вместимость при этом оценивается в пределах 450—700 тонн кукурузы.¹² Результаты радиоуглеродных анализов и отсутствие керамики позволяют датировать хранилище временем не позднее рубежа III и II тыс. до н. э. Правда, сами початки подозрительно велики и выглядели бы естественнее в слоях начала I тыс. до н. э.

Известные перуанцам тропические клубнеплоды хранению не подлежат, но из картофеля путем вымачивания и вымораживания приготовляли сухой крахмал (чуньо). Заготавливали впрок и мясо, называвшееся в сушеном виде чарки.

Продукты перевозили на ламах. Уже в Лос-Гавиланес обнаружен помет этих животных. Очевидно, что без помощи вьючных лам доставить урожай в отдаленное от полей хранилище было бы затруднительно. Постепенно объем перевозок увеличивался. Маленькое, но ценное за отсутствием письменных свидетельств указание на прогресс скотоводства дают древние изображения. Судя по ним, с III—IV веков н. э. погонщики лам стали пользоваться довольно сложной упряжью, тогда как раньше уздечку протягивали сквозь ухо животного. Большие коррали для лам, скорее всего караванные терминалы, выявлены при раскопках городищ позднего этапа культуры мочика на северном
побережье. По-видимому, не позже середины I тыс. н. э. в Андах сложилась сеть магистральных путей, по которым перегоняли караваны из многих сотен лам-самцов.

Морские пути сообщения не имели в Центральных Андах того же значения, что караванные тропы, однако с их помощью поддерживались немаловажные контакты с Эквадором. Косвенные указания на прогресс мореплавания относятся к последней четверти I тыс. н. э. Похоже, что именно теперь перуанцы знакомятся с бальсовыми плотами, о которых многие, конечно, наслышаны благодаря Туру Хейердалу и его плаванию на «Кон-Тики». Правда, остатков самих плотов или их изображений обнаружить не удалось, но в одном из храмов северного побережья Перу найдены основания бальсовых колонн, которые не могли быть доставлены из Эквадора иначе как морем.¹³ К концу I тыс. н. э. складывается та система эквадоро-перуанских культурно-экономических связей, которая в XVI веке поддерживалась торговцами, плававшими под парусом на плотах. В далекие путешествия по океанским просторам индейцы, однако, не решались пускаться. Даже найденная на Галапагосах якобы древнеперуанская керамика признана специалистами относящейся к колониальному времени. Доказательства же плаваний индейцев к острову Пасхи, по мнению большинства исследователей, и вовсе неубедительны.

В отличие от морской акватории порожистые и бурные реки Боливии и Перу лишь затрудняли контакты. Жителям побережья для переправы служили паромы из тростника, а в горах через ущелья перекидывали подвесные мосты. Такие мосты на караванных тропах обитатели Анд наверняка умели наводить задолго до инков. Этим искусством не хуже владели индейцы горной Колумбии, обходившиеся в работе без указаний государственных надзирателей.

В области развития транспортных средств преимущества центральноандской цивилизации по сравнению с мезоамериканской еще очевиднее, чем при сравнении их сельского хозяйства и ремесла. Хотя выносливый носильщик в принципе способен поднять те же 40 кг груза, какие навьючиваются на ламу-самца, он не в силах, естественно, идти с подобной ношей дальше нескольких километров. Не имея вьючных животных, индейцы Мексики и Гватемалы должны были либо отвлекать несоразмерно много людей для переноски гру- зов, либо ограничивать продуктообмен. Транспортные проблемы сокращали как пределы территорий, которые были способны держать под непосредственным контролем верховные власти, так и размеры и удаленность участков, с которых могла собрать урожай крестьянская семья.

Возможность использования для переноски грузов животных — хотя бы и только вьючных, а не запряженных в повозку, — определила многие особенности центра л ьноандской цивилизации, среди них прежде всего — социальную структуру города. Американские археологи недавно обследовали руины крупнейшего города северного побережья Перу, столицы царства Чи-мор Чан-Чана, в котором в середине XV века жило 20—30 тыс. человек. Одна лишь центральная, густонаселенная его часть занимала 6 кв. км. Осмотр строений и анализ находок привел исследователей к выводу, что в городе жили, во-первых, представители знати с окружающей челядью и, во-вторых, ремесленники. Последние земледельческим трудом не занимались, так что производство сельскохозяйственных продуктов было целиком возложено на крестьян, чьи хутора и деревни были рассредоточены по долине. С помощью навьюченных лам снабжение Чан-Чана продовольствием не составляло большой проблемы. Поскольку простолюдинов в городе было относительно мало, их не имело смысла отрывать для исполнения неквалифицированных работ. Строили же город временно мобилизованные общинники, а не те, кто в нем жил.

Архивные документы по долине Чинча на южном побережье Перу свидетельствуют и о развитой специализации среди негородского населения. Торговцы-профессионалы, земледельцы с ремесленниками и рыбаки жили порознь. Продукты и изделия, производство которых не являлось прямым делом соответствующей корпорации, ее члены получали со стороны. Если бы перемещение грузов из одной части долины в другую велось живой силой людей, этим делом должны были бы постоянно заниматься сотни носильщиков, содержать которых пришлось бы остальному населению.

Сообщениям из Чинчи вторят испанские отчеты из области Чупачу, находившейся в совсем других природных условиях — в субтропиках на восточной окраине Анд. Здесь тоже имелись специализированные поселения, жители которых либо занимались выращиванием
какой-то одной сельскохозяйственной культуры, либо изготовляли определенную ремесленную продукцию.¹⁷ Иную картину рисуют археологические и письменные источники по Мезоамерике. Здесь из-за высоких затрат человеческого труда на транспортировку было разумно максимально приближать места производства изделий и продуктов к местам их- потребления. Поэтому население городов оказывалось крайне пестрым и в профессиональном, и в социальном отношении, а многие ремесленники значительную (если не большую) часть времени работали на полях и огородах. На дальние расстояния было выгодно перемещать лишь самую дорогостоящую или же легкую по весу и небольшую по объему продукцию — например, ткани или обсидиан; зато необычайно оживленным был местный обмен. Как показала американская исследовательница Э. Брумфил, вся система даннических обязательств, которые ацтеки навязывали побежденным провинциям, определялась возможностью организовать доставку в столицу издалека некоторых категорий ремесленных изделий при явной неосуществимости наладить столь же дальнюю транспортировку продовольствия. Поступавшие из провинции ткани и прочую легкую продукцию государственные власти сбывали поэтому по низкой (видимо, ниже себестоимости) цене жителям столичной области. Те же должны были расплачиваться продукцией сельского хозяйства, оказываясь тем самым заинтересованными в расширении ее производства и сбыта. Торговля, таким образом, процветала, и на рынке ацтекской столицы Теночтитлана можно было купить все, что угодно. В Чан-Чане же, как и в городах инков, рынков не существовало вообще, а обитатели получали все им положенное с государственных складов.

ХРАНЕНИЕ И ПЕРЕДАЧА ИНФОРМАЦИИ

Формы управления зависят от числа людей, вступающих друг с другом в регулярные контакты. Интенсивность контактов при прочих равных условиях пропорциональна плотности населения. Крайне важной переменной величиной является, однако, степень развитости средств сообщений в пределах занятой коллективом территории. Так, в евразийских степях или на островах Тихого океана отдельные общины скотоводов и рыбаков бывали отделены друг от друга десятками и сотнями километров. Тем не менее эти расстояния сравнительно легко преодолевались верхом или в лодках, что позволяло поддерживать устойчивые хозяйственные и политические связи.

Ко времени становления первых государств в Центральных Андах уже сложилась необходимая инфраструктура — сеть караванных троп. Примерно с середины I тыс. н. э. тропы постепенно превращаются в благоустроенные дороги, общая протяженность которых при инках достигла 30 тыс. км. Империи Старого Света, сравнимые по размерам с инкской, имели на службе у себя всадников, разносивших сообщения и распоряжения из столицы в провинции и обратно. Лама же слишком слаба, чтобы использовать ее в качестве верхового животного. Однако создание дорожной сети все же помогло перуанцам справиться с проблемой быстрой передачи на большие расстояния сведений и приказов. На дорогах были устроены посты, где дежурили гонцы (часки). Получив депешу или небольшой груз (таким путем доставляли к столу Великого Инки свежую рыбу с океана), часки стремглав бежал до соседнего поста, где передавал эстафету дальше. Бегуны, таким образом, все вместе покрывали в день до 240 км, двигаясь в среднем со скоростью 20 км/час.¹⁸

Развитость института часки не следует преувеличивать и сравнивать его (как это делает, например, популярный автор книг об индейцах М. Стингл) с современной почтой. Проведя обследование инкских дорог, американский археолог Дж. Хислоп не обнаружил вдоль большинства из них развалин регулярно размещенных небольших укрытий, где могли бы располагаться часки. Скорее всего, гонцы обслуживали лишь основную магистраль от северных центров в Кито и Томебамбе, где подолгу располагался императорский двор, до Куско и дальше — в Чили, а также две-три дороги, связывавшие горы с побережьем. Этого, видимо, было достаточно, чтобы столичная администрация ориентировалась в обстановке и могла справиться с оперативным управлением.

Управление крупным государством невозможно и без хранения информации, прежде всего счетной и учетно-документальной, контрольной. Некоторые исследователи, недооценивая эффективность «узелкового письма», упорно искали у инков письмо «настоящее», графическое, обычно принимая за него токапу — ряды заключенных в квадратные рамки геометрических символов на
тканях и ритуальных кубках. Нельзя исключать, что из подобных знаков при благоприятных условиях могла бы развиться письменность, однако конкуренция кипу резко ограничивала сферу употребления токапу.

Связки шнурков в качестве мнемонического (оживляющего память) средства, по-видимому, использовались обитателями Нового Света с давних времен. На кипу похож, например, вампум североамериканских индейцев. Кипу найдены в погребениях культуры уари на побережье Перу (VII век н. э.),¹⁹ но вряд ли перед нами самые ранние их образцы. С помощью кипу было легко закодировать и фиксировать любую информацию числового характера по категориям (скот, воины, бронзовые палицы, сосуды с кукурузным пивом, крестьянские семьи и т. п.) примерно так же, как это делали обитатели Ближнего Востока в IV тыс. до н. э. с помощью фишек геометрической формы. Фишки, известные уже на самых ранних оседло-земледельческих поселениях Передней Азии, никем «индивидуально» не изобретались, их наборы постепенно усложнялись по мере надобности. В итоге, как сейчас принято думать, шумеры, делая оттиски фишек на глине, создали постепенно письмо, с развитием которого стало возможным записать и художественные тексты.²⁰ Но это было лишь побочное и неожиданное использование знаков, предназначенных главным образом для другой, более утилитарной цели. По мнению некоторых специалистов, употребление кипу тоже не всегда ограничивалось чисто прикладной областью: кольцевой шнурок с направленными во все стороны от центра нитями-лучами напоминает космологическую схему древних перуанцев с расходящимися от главного святилища линиями секе. Тем не менее главное достоинство «узелкового письма» заключалось в его пригодности для всякого рода учетных операций, без которых инкское общество, каким мы его знаем, совершенно не могло существовать. Лишь благодаря кипу действовала и служба гонцов-часки. Подсчитано, что на пути от Кито до Куско эстафету последовательно передавали друг другу как минимум 375 человек (если не вдвое-втрое больше), что устную информацию могло бы исказить до неузнаваемости. Неся кипу, гонец должен был лишь помнить, к какой категории относится сообщение и кому оно адресовано.

Достигнув Перу, испанцы поражались отсутствию некоторых с их точки зрения элементарных и самоочевидных навыков, инструментов и изобретений, например незнакомству индейцев с плавкой железа, кузнечными мехами, пилением и сверлением и т. п. Неисторичность такого взгляда сегодня очевидна, поскольку цивилизацию Центральных Анд, как нам теперь стало ясно, допустимо сравнивать не с европейской христианской, а лишь с древневосточными. Значительный и неуклонный технологический прогресс древнего Перу в предшествовавшие конкисте тысячелетия несомненен. Перейдя в конце IV—начале III тыс. до н. э. от охоты и собирательства к земледелию, скотоводству и рыболовству, освоив ткачество, производство керамики и металлургию меди, а затем — бронзы, индейцы Центральных Анд открыли для себя ранее неизвестные способы эксплуатации окружающей среды. Разработка методов длительного хранения пищевых продуктов, перевозка грузов по суше на ламах, а по морю — на бальсовых плотах, создание системы передачи информации во времени (с помощью кипу) и в пространстве (служба гонцов-часки) позволили добиться высокой эффективности в использовании ресурсов окружающей среды. Прогресс хозяйства и технологии обеспечил рост населения, появление все более крупных коллективов людей, связанных решением общих задач, поддерживающих между собой все более тесные и постоянные связи. Подобный путь развития закономерно вел к усложнению социальной организации.

Обратимся теперь ко второму из поставленных в начале главы вопросов и посмотрим, как по материалам археологии менялись характеристики коллективов, населявших Центральные Анды между 3000 г. до н. э. и 1500 г. н. э.

ОЦЕНКА ВЕЛИЧИНЫ ДРЕВНИХ КОЛЛЕКТИВОВ

О размерах древних коллективов и об особенностях их организации археологи судят лишь по косвенным данным. Например, подсчет совокупной площади поселений при знании демографической плотности, обычной для тех или иных типов застройки, позволяет оценить общее количество жителей определенной территории. Абсолютные цифры таких подсчетов, естественно, приблизительны. Средний -размер семьи, число домохозяйств и, главное, синхронность обживания отдельных участков установить нелегко. Так, число жителей города Уари (центра соответствующей культуры и столицы государства) оценивается в широких пределах от 11 до 70 тыс. человек.²² Правда, это предельные расхождения, и вероятность предполагаемой численности в 20—35 тысяч кажется удовлетворительной. Не может быть и полного списка поселений, часть которых бесследно исчезла. С большей уверенностью определяется динамика населения по периодам. Для этого сравнивают совокупную площадь поселений разного времени или просто число памятников, если они не слишком различаются по размеру. Подобный анализ показывает, например, что в районе современного перуанского порта Чимботе, на север от Лимы, достаточно плотное население впервые появляется в III тыс. до н. э. Около рубежа нашей эры наблюдается новое значительное ускорение его роста, а затем — еще один пик роста в третьей четверти I тыс. н. э. После этого население сокращается, но повторная тенденция к росту намечается при инках.²³ В разных долинах подобные демографические кривые не вполне совпадают, но в главном выявленные для Чимботе закономерности сходны с теми, которые заметны во многих районах Центральных Анд.

Второй доступный археологам критерий — оценка размеров и характера коллективов по результатам их слаженных действий. Если бы от Древнего Царства в Египте не осталось ничего кроме пирамид, этих построек самих по себе было бы достаточно для некоторых важных суждений об их создателях. Перед нами явно результат совместного труда десятков, если не сотен тысяч человек, чьи усилия была способна организовать лишь сильная центральная власть.

В Перу столь же масштабные, .как в Древнем Египте, хотя совсем иные по характеру, свидетельства общественных работ (новые города, дороги, крепости) появляются лишь при инках. Пирамиды же в Андах строили в более ранние эпохи (со II тыс. до н. э. по I тыс н. э.), причем самые большие единовременно сооруженные памятники относятся к VII—X векам н. э. Однако перуанские пирамиды на порядок меньше египетских по объему кладки. Наиболее значительные из них поднимаются в высоту лишь метров на пятьдесят. Необходимые для их постройки объединения людей тоже были, надо полагать, меньше, чем требовались в Египте времен IV династии. Что касается храмов, относящихся к периоду между XVIII веком до н. э. и VI веком н. э., то некоторые из них хоть и огромны, но возводились медленно, в течение нескольких веков. Подобные проекты, по-видимому, оказывались под силу относительно небольшим политическим объединениям в границах двух-трех долин, если таковые сохраняли стабильность.

ФУНКЦИИ МОНУМЕНТАЛЬНЕЙ АРХИТЕКТУРЫ

Возведение массивных, сравнительно примитивных по конструкции сооружений, в которых «полезная площадь» находящегося внутри или наверху склепа или храма ничтожно мала по сравнению с объемом насыпи или кладки, — особенность не одних лишь культур древней Америки и Египта. Это типичнейшая черта большинства древних обществ, находившихся в преддверии образования государства или недавно переступивших такой порог. Гигантские пирамиды, зиккураты, курганы и т. п. встречаются от Миссисипи до Японии и от Месопотамии до центральноазиатских степей. Понятно поэтому, что строительство массивных храмовых платформ и прочих не имевших практического значения монументальных сооружений отвечало каким-то общераспространенным социальным потребностям.

Потребности определялись характером той переходной эпохи, когда свойственные государству способы и органы управления хотя и начали возникать, но еще не вполне сформировались и, главное, не стали в глазах общества само собой разумеющимися и традиционными. Если в периоды социальных потрясений новые руководители не уверены в законности, или общепризнанности, прочности своих прав, тенденции к грандиозному монументальному строительству могут на короткое время снова возрождаться. Достаточно характерно, например, что прямым архитектурным образцом для здания Московского университета послужил камбоджийский храм Ангкор-Ват.²⁴ Суперграндиозные масштабы неосуществленного довоенного проекта строительства Дворца Советов в Москве на месте взорванного храма Христа-Спасителя способны поразить нас и сейчас, после двух-трех десятилетий научно-технической революции.

Лидеры, под началом которых ведется сооружение гигантских престижных объектов, поначалу вовсе не обладают теми находящимися под их непосредственным контролем источниками власти, о которых мы говорили выше, и в очень сильной степени зависят от поддержки
населения. Формой обеспечения подобной поддержки, придающей ей устойчивость, сглаживающей сиюминутные колебания в оценках, служит наделение руководителя сакральными или харизматическими свойствами. Тем самым вождь, жрец, пророк или диктатор начинает восприниматься как личность, фиктивно опирающаяся на внешние по отношению к коллективу силы, хотя в действительности вся его власть исходит не «сверху», а «снизу» и обусловлена согласием отдельных людей, групп, коллективов — большинства населения — с существующим порядком. В сознании членов общества лидер становится посредником между смертными и богами, или же сам превращается в сверхчеловека. Если основа власти вождя культово-религиозная, то ее зримым воплощением чаще всего становятся такие искусственные сооружения, которые связаны с почитанием божеств и обожествленных предков. Побуждение подчиненных к подобному грандиозному строительству не приносит лидерам непосредственных материальных выгод. Такие действия имеют знаковый характер, выявляя и закрепляя сложившуюся в данном обществе структуру власти. Это своего рода проба сил, позволяющая определить, насколько далеко и безоговорочно готовы люди следовать за руководителем. Одновременно монументальные объекты символизируют мощь и богатство данного коллектива по отношению к окружающим.

Вплоть до середины I—начала II тыс. н. э. лидеры политических объединений в древнем Перу продолжали видеть в религии непосредственный и, скорее всего, основной источник «вневоенного» поддержания своего авторитета. Понятия легитимности и сакральности оставались, по-видимому, полностью слиты. Лишь в прибрежном царстве Чимор и затем при инках культовые объекты перестают выделяться своими размерами среди других общественных сооружений.

СТАДИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ ДРЕВНЕГО ПЕРУ

Рассмотрим теперь ход развития древнего Перу таким, каким он реконструируется по материалам археологии. На наш взгляд, в процессе политической интеграции области и превращения ее из совокупности бесчисленных независимых общин в империю допустимо выделить четыре стадии. Речь, разумеется, идет о предельно упрощенной и схематичной картине. Если эволюция технологии была в Андах, как и почти повсюду в мире, практически необратима, то политическое развитие сопровождалось срывами, откатыванием назад; судьба отдельных объединений резко менялась под влиянием сравнительно случайных обстоятельств. Общая направленность развития проступает, однако, достаточно ясно и выглядит следующим образом.

1. Общины и простые вождества

В связи с переходом к прочной оседлости укрепляется авторитет общинных лидеров. Появляются первые небольшие объединения отдельных общин. Численность наиболее крупных коллективов такого рода вряд ли превосходила одну-две тысячи человек.

На побережье Тихого океана обо всем этом свидетельствуют материалы захоронений и остатки зданий общественно-культового назначения III тыс. до н. э. Так, на поселении Асия к югу от Лимы среди полусотни захоронений несколько оказались богаче обычных, причем наиболее неравномерно были распределены ткани.²⁵ Надо заметить, что и далее, вплоть до прихода испанцев, богатая узорчатая материя входила в число самых престижных, недоступных простолюдинам изделий. Общественные здания к концу III тыс. до н. э. стали существенно выделяться размерами среди обычных жилищ и стояли на террасах и платформах до 10—15 м высотой. Для сооружения подобных объектов, очевидно, собирались люди со всей долины и с прилегающего к речному оазису участка побережья.

Одновременно с появлением сплоченных оседлых общин и (пока только на побережье) первых вождеств в III тыс. до н. э. складываются устойчивые хозяйственные связи между отдельными районами Перу. Серединой III тыс. до н. э. датируются самые ранние находки картофеля, обнаруженного при раскопках памятников притихоокеанской полосы. Перуанский картофель не растет в низменностях и несомненно был привезен на побережье из горных районов. Кукуруза, которая оказалась в упоминавшихся хранилищах Лос-Гавиланес, видимо, тоже попала туда с гор. Вплоть до I тыс. до н. э. ее остатки в слоях древних поселений прибрежной полосы встречаются столь редко, что допустимо сомневаться в местном происхождении этих початков. Найдены в
ос-Гавиланес и изделия из шерсти альпаки — чисто высокогорного животного.

Некоторые открытия наводят на мысль о почти невероятных для столь глубокой древности масштабах межплеменного обмена. В конце 70-х годов американский археолог Т. Гридер и его перуанский коллега А. Буэно раскопали в долине реки Таблачака поселение Ла-Гальгада.²⁶ Таблачака — правый приток реки Сайта, впадающей в океан близ нынешнего порта Чимботе. Памятник расположен на высоте 1000 м над уровнем моря, т, е. в высотном поясе, который на западных склонах Анд беднее остальных ресурсами дикой флоры и фауны и наименее пригоден также и для ведения производящего хозяйства. И все же именно здесь в конце III—начале II тыс. до н. э. располагался едва ли не самый крупный в тогдашней Америке центр монументальной архитектуры. Объяснить это можно лишь тем, что по долинам Сайты и Таблачаки проходит кратчайший путь с побережья в горы и дальше на восток в долину реки Мараньон. Обменивались, скорее всего, не столько украшения и предметы культа, сколько продукты массового потребления — сушеные рыба и водоросли на картофель и сушеное мясо. Про- следить движение подобных продуктов очень трудно, но и негативные свидетельства имеют здесь определенный вес. Так, в культурном слое поселения, число обитателей которого оценивается в тысячу человек, практически не найдено костей животных. Поскольку люди вряд ли могли полностью обходиться без мяса, остается допустить, что ели они «консервы» того времени — чарки, о которых мы уже говорили. Найдены в Ла-Гальгаде обрывки орнаментированной хлопчатобумажной материи, которая, по-видимому, производилась здесь на месте и обменивалась на продукты питания.

2. Сложные вождества

Усложнение социальных структур в Центральных Андах отчетливо заметно со второй четверти II тыс. до н. э. На протяжении этого и следующего тысячелетия в древнем Перу формируются сообщества численностью в тысячи, а порой и в десятки тысяч людей. Складываются иерархически организованные вождества.

Центром древнейшего политического образования подобного ранга стал, по-видимому, храмовый комплекс Сечин-Альто в долине Касмы на юге северного побережья. Он знаменит своей пирамидой из грубого камня и конического сырцового кирпича, имеющей высоту 35 м и основание площадью 300 на 250 м. Вокруг на территории не менее двух квадратных километров располагаются другие строения. Недавними работами установлено, что во второй четверти II тыс. до н. э. в долине Касмы возникли, вероятно, два крупных вождества. Через несколько веков произошло их объединение вокруг Сечин-Альто. В это время возводится не только главная пирамида Сечин-Альто, но и целый ряд других крупных монументальных объектов. Считается, что людских ресурсов одной лишь Касмы для этого вряд ли было достаточно и что по крайней мере два соседних оазиса в низовьях рек Непенья и Уармей также попали в зависимость от Сечин-Альто.²⁷

Помимо Сечин-Альто, еще один мощный центр, Га-рагай, со знаменитыми раскрашенными рельефами возник во второй половине II тыс. до н. э. неподалеку от сегодняшней Лимы; третий, Кабальо-Муэрто, располагался в долине реки Моче.

Начиная с XVIII—XV веков до н. э. прибрежные перуанские храмы украшаются росписями, рельефами и
объемной глиняной скульптурой. Нет никакого сомнения
в том, что создавали эти произведения искусства мастера-профессионалы. По материалам XVI века мы знаем, что обслуживавшие храмы и знать перуанские ремесленники стояли вне обычной общинной организации, находясь в зависимости от государства или отдельных представителей привилегированных слоев. Эта инкская практика находит несомненные аналогии в социальном устройстве царства Чимор (X—XV века н. э.). Свидетельства о профессиональном ремесле, относящиеся ко II тыс. до н. э., поэтому крайне важны. Если мастера работали по заказу центральной власти, то это значит, что к XVIII—XV векам до н. э. у местных лидеров появляется свой социально-хозяйственный сектор — т. е. тот самый независимый от «низов» дополнительный источник власти, ресурсами которого они непосредственно распоряжаются. О том же говорят и находки предметов роскоши, каковыми в Андах были прежде всего экзотические эквадорские раковины и изделия из них. Самые ранние отмечены при раскопках верхних слоев Ла-Галь-гады, а первой половиной I тыс. до н. э. уже датируется большая серия подобных находок.

Надо заметить, что доколумбова Америка вообще отличается более ранним и широким распространением монументального изобразительного искусства, чем типологически близкие культуры Старого Света. Обилие и совершенство каменной и глиняной скульптуры и. настенной живописи, характерное для мексиканских (ольмекских) и перуанских вождеств II тыс. до н. э., не имеют аналогий ни в додинастическом Египте, ни в прото- и даже раннединастическом Двуречье. Одну из причин этого допустимо усмотреть в скором и эффективном подчинении квалифицированных индейских мастеров правящей элите. Создается впечатление, что как в Мексике в XII веке, так и в Перу в XVIII—XV веках до н. э. имел место резкий сдвиг в формах общественных отношений: монументальное искусство появляется внезапно в уже развитом виде, тогда как достаточно массивные перуанские святилища начала II тыс. до н. э. лишены сколько-нибудь существенного декора.

Горные районы Центральных Анд до середины I тыс. до н. э. развивались несколько медленнее прибрежных. Окончательный переход к оседлости, отраженный в появлении деревень и гончарства, приходится лишь на вторую четверть II тыс. до н. э., когда на побережье уже возводились массивные пирамиды. Простые вождества, по-видимому, формируются здесь с конца 11 тыс. до н. э. Зато в середине или третьей четверти I тыс. до н. э. именно в горах в верховьях реки Мараньон вырастает крупнейший региональный центр, Чавин-де-Уантар, контролировавший торговый путь через Анды. Существует гипотеза, связывающая возвышение Чавина с постигшей прибрежные области катастрофой — ударами гигантских цунами, разрушивших в начале I тыс. до н. э. Гарагай и, возможно, другие храмы и поселения. Ш. Позорски же доказывает, что политическое объединение вокруг Сечин-Альто было около 1000 г. до н. э. просто разгромлено горцами.²⁸ Каковы бы ни были причины упадка прибрежной культуры в самом начале I тыс. до н. э., ее предшествующие достижения не были утрачены: важнейшие особенности архитектуры Чавина восходят именно к прибрежной традиции. В IV веке до н. э. Чавин-де-Уантар стал одним из самых значительных поселений Южной Америки. Вокруг великолепных храмов располагались жилые кварталы площадью около 40 га. Число обитателей городка составляло две-три тысячи человек.²⁹

Зародившийся во II тыс. до н. э. на побережье и получивший блестящее развитие в каменных барельефах Чавина художественный стиль, равно как и связанные с данными монументальными памятниками типы керамики, встречаются на огромной территории — от лесного коридора, разграничивающего Эквадор и центральноанд-скую область, до Аякучо и южного побережья Перу. Со своей стороны, культуры, развивавшиеся в тот же период в бассейне озера Титикака, также демонстрируют некоторые общие черты, хотя и не столь яркие, как «чавиноидная» общность. Предполагать политическое единство каждой из этих двух групп племен нет достаточных оснований, но тенденции к такому объединению, вероятно, возникали. В частности, найденные в горах и на побережье культовые изображения свидетельствуют об унификации существующих религиозных представлений, о возникновении образов божеств с устойчивой иконографией. Складывается художественный канон, определивший многие особенности всего последующего пе-руано-боливийского искусства вплоть до эпохи инков. Характерно также, что население северного Перу в 1 тыс. до н. э. предпочитало пользоваться изделиями из обсидиана (вулканического стекла), поступавшего из более удаленного, но находившегося в границах «чавино-идной» области центральноперуанского месторождения, чем оказаться в зависимости от более близкого источника в Эквадоре, который контролировали создатели других культур.

3. Первичные государства

Формирование государств с населением в сотни тысяч человек начинается в Центральных Андах в первых веках нашей эры после появления культур мочика на северном побережье, уари в юго-центральной части горного Перу, тиауанако в бассейне озера Титикака и, может быть, лима на центральном побережье. Заканчивается этот период событиями, уже описанными в первой главе.

Границы древних государств определялись естественно-географическими, хозяйственными и этно-культурными рубежами. Историко-этнографические материалы и общетеоретические соображения заставляют предполагать, что первый шаг к появлению государства делается в тот период, когда среди вождеств, занимавших какой-то ограниченный район, выделяется сильнейшее. Однако даже добившись уверенного преобладания над остальными, новое политическое образование еще не превращается само по себе в государство. Последнее, как уже было подчеркнуто, отличается от вождества прежде всего ролью центра. Он способен теперь непосредственно руководить делами на окраинах, а не пользоваться одними лишь методами косвенного управления. Для этого необходим административный аппарат — тем более громоздкий, чем больше управляемая территория и население. Его содержание обходится дорого, поэтому государство может возникнуть лишь при таком изобилии прибавочного продукта, которое вождествам недоступно. Границы вождества редко отстоят от центра на расстояние, преодолимое более чем за день пути, иначе система становится неуправляемой. Более крупные вождества (например, у степных евразийских народов) были недолговечными и во всяком случае непрерывно меняли свои границы. В земледельческих обществах верховный вождь обычно контролировал территорию радиусом 10—30 км. Если в ее пределах земля и воды бывали настолько богаты, что могли прокормить не тысячи, а десятки тысяч людей, вождества превращались в города-государства. Районов со столь благоприятными природными условиями на земном шаре было немного, поэтому даже в древности большинство государств возникло не спонтанно, а под влиянием уже появившихся передовых центров.

Разобраться в исторических обстоятельствах, приведших к образованию первичных государств, ученые стремятся на протяжении многих десятилетий. Поскольку процессы подобного рода нигде не освещены письменными источниками (письменность в ранних обществах либо еще отсутствовала, либо использовалась в описанных выше чисто прикладных целях), мы опираемся на археологические материалы, а также на разного рода поздние аналогии. По археологическим данным нельзя надежно судить об уникальных явлениях и фактах, но материалы раскопок ценны при изучении повторяющихся событий, где возможны сравнение, типология и статистика. Сопоставление данных по центрам становления первичной государственности в Старом и Новом Свете всегда считалось самым эффективным методом выявления ведущих, универсальных закономерностей, сопутствующих зарождению обществ нового типа.

Хрестоматийные примеры первичных государственных образований — шумерский Лагаш середины III тыс. до н. э. в южном Двуречье и сапотекский Монте-Альбан
конца I тыс. до н. э. на юге Мексики.³¹ В Лагаше, по выкладкам И. М. Дьяконова, 150 тыс. человек жило на территории поперечником примерно 50 км. Монте-Альбан находился в центре долины Оахака, максимальная протяженность которой 70 км. В городе жило 10—20 тыс. человек. Общее население долины точно не подсчитывалось, но, по-видимому, находилось в пределах 50— 100 тыс. человек.

Современные археологи называют Монте-Альбан древнейшим государством Нового Света. С ним, возможно, соперничает Эль-Мирадор в низменностях Гватемалы, однако этот город майя, оставленный населением в I тыс. до н. э., еще недостаточно хорошо изучен. К середине I тыс. н. э. в основной зоне расселения майя имелось два десятка городов-государств. В отличие от сапотекского Монте-Альбана и особенно от Теотиуакана в Центральной Мексике, предпринявших успешные завоевательные походы и превратившихся в столицы крупных царств с населением до полумиллиона человек каждое,¹² политическое развитие майя на стадии города-государства так и остановилось.³³

Для нашей темы важнее всего определить, как сформировались первые государства в горных районах Боливии и Перу, т. е. на территории, ставшей впоследствии ядром империи инков. Судя по имеющимся данным, они прошли стадию города-государства, хотя их дальнейшая судьба еще недостаточно понятна. Особенно это касается Уари.

В VI веке н. э. вождества долины Аякучо вошли в состав политического объединения с вполне нормальной для города-государства территорией радиусом 30—40 км. Расположение поселений разного размера и типа, особенности их архитектуры, распределение находок убеждают археологов в том, что перед нами именно государство, а не всего лишь крупное вождсство.³⁴ В подобных границах культура уари просуществовала недолго. Характерные для нее парадная керамика и изысканно орнаментированные ткани вскоре появляются в погребениях в разных районах Перу, а близ Куско и Кахамарки (т. е. на противоположных концах этого нового ареала уари) строятся обширные архитектурные комплексы, не имеющие прототипов в местных традициях. Все это было соблазнительно счесть за доказательство сложения первой центральноандской империи.

Некоторые археологи, однако (среди них В.- А. Ба-шилов), давно указывали на существенные отличия провинциальных материалов культуры уари от тех, которые характерны для столичного района Аякучо. По мере прогресса археологических исследований такие различия становятся все очевиднее и число критиков «империи Уари» растет. Если образцы инкской архитектуры от Чили до Эквадора легко опознаются как характерные именно для кусканской традиции, то провинциальные объекты уари не слишком похожи на столичные образцы.

Имеющиеся данные все же склоняют к мнению, что крупное политическое объединение с центром в долине Аякучо в конце VI—начале VII века возникло. Однако его провинции обладали значительной независимостью, представляя собой автономные образования в пределах «территориального царства». В любом случае государство Уари просуществовало недолго, может быть, даже меньше столетия, хотя провинциальные центры могли продолжать функционировать и после оставления столицы. Считается, что строительство колоссальных административных комплексов в Кахамарке (Виракочапампа площадью 25 га) и близ Куско (Пикильякта площадью 70 га) так и не было завершено, и они никогда полностью не обживались.³⁵

Хотя механизм распространения культуры уари в Андах пока не вполне понятен, само влияние древнего центра в Аякучо неоспоримо, и значение его трудно переоценить. Религиозные идеи уари проникли не только во многие горные области, но и на тихоокеанское побережье, наложившись почти повсюду на более ранний «чавиноидный» субстрат. Обилие привозных изделий на всей подвергшейся воздействию уари территории свидетельствует и об оживленных внутрирегиональных хозяйственных связях.

Политическое развитие в бассейне озера Титикака кажется понятнее, чем в центральном Перу. Во второй четверти I тыс. н. э. здесь сложились два крупных вож-дества либо первичных государства (необходимый анализ распределения разнохарактерных памятников еще не проделан). Одно из них, Кея, или Тиауанако-Ш, располагалось с южной стороны озера, другое, Пукара, с северо-западной. В середине I тыс. н. э. они объединились вокруг Тиауанако. По оценкам археологов, число жителей столицы составляло в это время 20—40 тыс. человек, т. е. примерно столько же, сколько и в городе Уари.³⁶ После гибели уари культура тиауанако, как уже говорилось, медленно деградировала, хотя зона влияния
этого центра расширилась в западном направлении за счет появления колоний на крайнем юге перуанского и на севере чилийского побережья.

Итак, в горах Боливии и Перу город-государство не стал долговечной и преобладающей формой ранней государственности. В отличие от сиро-месопотамского ареала и от Гватемалы (зона майя) и аналогично центральной и юго-западной Мексике в начале I тыс. н. э. в Андах довольно быстро сформировались крупные царства. Тем не менее сама стадия города-государства была пройдена и здесь.

Иначе развивались события на побережье Перу. В этих районах стадия города-государства плохо прослеживается, и местные вождества могли быть непосредственно интегрированы в территориально протяженный государственный организм. Такой ход событий в истории редок, но не уникален, ибо параллели ему отыскиваются в Египте конца IV тыс. до н. э.

В силу особой конфигурации нильской долины номы (местные вождества) были вытянуты цепочкой вдоль реки и не могли расширять территорию на восток и на запад, где их ограничивала пустыня. И. М. Дьяконов высказал предположение, что когда один из номов Верхнего Египта победил ближайших соседей и подключил их ресурсы к своим, он начал громить соперников одного за другим, не опасаясь обходов с флангов и образования враждебных коалиций. В результате Верхний Египет был объединен необычайно быстро — до того как в отдельных номах успели сложиться специализированные, самостоятельные органы государственного управления.³⁷

На перуанском побережье также существовал естественный коридор между океаном и непроходимыми в меридиональном направлении предгорьями Анд. Вождества располагались в оазисах по берегам текущих с гор речек. Один из подобных индейских «номов» возник во II веке н. э. в долине реки Моче. К северу от нее в море впадает гораздо более полноводная река Чикама. По мнению специалистов по древнеперуанской ирригации, магистральные каналы Чикамы были столь велики, что каждый из них обеспечивал водой земли целого вождества.³⁸ В этих условиях задача политического объединения всей долины не стояла остро. Во-ждеству Моче удалось захватить этот крупный, но политически разобщенный оазис, а затем, опираясь на ресурсы сразу двух долин, поочередно разгромить

остальных соседей и поставить под свой контроль территорию, растянувшуюся на полтысячи километров вдоль океана. Органы государственной власти сформировались на северном побережье Перу лишь после завершения этой военной кампании. О данных событиях известно исключительно по материалам археологии и иконографии (вождеству, а потом государству со столицей в Моче соответствует культура мочика). О повторении того же процесса во вдвое большем масштабе при образовании и расширении в X—XV веках царства Чимор есть и исторические сведения. Они вполне подтверждают выводы археологов.

На центральном побережье аналогичным путем возникло, возможно, еще одно объединение, которому соответствует культура лима, но оно было в два-три раза меньше мочикского и изучено хуже. Дальше к югу власть местных вождей не распространялась за пределы отдельных оазисов. И это естественно: как сельскохозяйственный потенциал, так и рыбные ресурсы южного побережья Перу, и тем более чилийской Атакамы, меньше, чем в северных районах. Соответственно меньшим было там и население, проще социальные структуры.

Подсчеты общего числа жителей первичных перу-ано-боливийских государств делались только для культуры мочика. По выкладкам Р. Шеделя, в середине I тыс. н. э. на соответствующей территории обитало немногим более четверти миллиона человек.³⁹ Это, однако, консервативная оценка, так что данную цифру допустимо увеличить примерно на треть. В любом случае она примерно вдвое выше, чем число жителей такого крупного месопотамского города-государства, каким был Лагаш.

В эпоху расцвета культур уари, тиауанако и мочика были заложены основы последующего объединения Центральных Анд инками. В это время были опробованы те установления и идеи, на основе которых в дальнейшем возникла империя. Правда, в отношении социально-хозяйственных институтов подобный тезис лишь начинает находить подкрепление фактами: для его конкретизации нужны дальнейшие раскопки.

Наиболее несомненным и важным кажется развитие в I тыс. н. э. ротационной системы привлечения к труду крестьян-общинников. Исследуя пирамиды в столице мочика в Моче, археологи провели комбинаторный анализ знаков, прочерченных на кирпичах, сопоставили результаты с данными о составе глины, характере кладки и т. п. Оказалось, что каждую секцию возводила особая группа людей, отвечавших за весь процесс, начиная от замеса глины и кончая укладкой кирпичей на отведенном участке. Именно поэтому люди метили свою продукцию особыми знаками. Пирамиды строились несколько веков, а знаки, встречавшиеся на кирпичах в нижних ярусах кладки, через какое-то время появлялись вновь. Следовательно, трудившиеся здесь коллективы работников обладали устойчивостью и преемственностью традиций. Подобной многовековой стабильностью отличаются только общины крестьян. В наиболее ранних массивах кладки знаков еще нет: по-видимому, в период, предшествовавший образованию мочикского государства, мобилизация общинников еще не была столь же упорядоченной, как потом.⁴⁰

Менее однозначные свидетельства использования мобилизованных крестьян на строительных работах собраны в Пикильякте — упомянутом административном центре Уари к юго-востоку от Куско. Здесь ниже основных стен найдены остатки больших кухонь, в которых, скорее всего, готовили пищу для массы возводивших Пикильякту людей. Сам памятник представляет собой фантастический лабиринт из более чем 500 коридоров и комнат. Всякие передвижения внутри этого комплекса было легко направлять и контролировать.⁴¹

Археологи искали в Пикильякте и остатки государственных хранилищ, однако здесь их ждало разочарование: явных свидетельств подобного рода обнаружить не удалось. Более красноречивыми снова оказались материалы с побережья Перу. В VII веке столица государства мочика была перенесена из долины реки Моче на север в Пампа-Гранде. Этот город площадью 4.5 км² на короткое время стал самым крупным в Центральных Андах, превзойдя даже Уари и Тиауанако. Именно в Пампа-Гранде найдены самые ранние надежно идентифицированные стандартные складские помещения. Их совокупный объем еще невелик, всего лишь около 3 тыс. м³. В завоеванном инками Чан-Чане эта цифра достигала уже 217 тыс., сами же инки расширили масштабы складского хозяйства еще на порядок.

В Пампа-Гранде получены интригующие указания на возможное обострение противоречий между элитой общества и рядовым населением в период гибели ранних государств.⁴³ Они связаны с изучением Большой Пирамиды в центре городища — величайшего искусственного сооружения древней Южной Америки, причем построенного быстро, «в один прием». Общая высота пирамиды 54 м, основание имеет площадь 270 на 185 м. Однако особенно поражает воображение верхняя платформа с гладкими и почти совершенно отвесными стенами 25-метровой высоты, на вершине которой располагались богатые жилые помещения. Ведший туда узкий и крутой пандус можно было без труда оборонять самыми незначительными силами. И все же постройки как на верхней, так и на нижних платформах погибли в огне — настолько жарком и мощном, что глина местами сплавилась до стекловидного состояния. Следы намеренных разрушений заметны и на других элитарных объектах Пампа-Гранде, в то время как жилища рядовых горожан совершенно не пострадали. Высказано предположение, что город погиб в результате народного восстания, а не нашествия врагов. В последующий период строительство столь колоссальных пирамид в Перу прекращается. Если гипотеза изучавших столицу мочика археологов правильна, то можно заключить, что создатели более поздних перуанских культур (сикан, чиму, инки) учли опыт своих предшественников. В обществе выработались механизмы, позволявшие избегать, открытого противостояния социальных слоев, развивать более изощренные методы изъятия и перераспределения прибавочного продукта.

Для третьей четверти I тыс. н. э. мы располагаем красноречивыми свидетельствами формирования идеологической общности, охватывающей большую часть населения Центральных Анд. Иконография главного божества в пантеонах уари и тиауанако (обращенная к зрителю фигура с жезлами в руках) стандартна и восходит еще к культуре чавин. После того как столица мочика была перенесена в Пампа-Гранде, этот канон усвоили и на северном побережье Перу. С образом главного мифологического персонажа повсюду связаны пума (ягуар) и дневная хищная птица, которым на изображениях придаются фантастические черты. Об унификации ритуалов свидетельствует повсеместное использование большого цилиндрического, слегка расширяющегося кверху- кубка (будущий инкский керд). От северного Перу до оазисов чилийской Атакамы и до восточных границ Боливийского плоскогорья в захоронения кладутся предметы с изображением сжатой в кулак руки с отставленным паль- цем. Судя по поздним этнографическим аналогиям, подобный символ имел отношение к идеям благополучия и богатства.

4. Империя

Четвертой стадией политической интеграции Центральных Анд стало образование единого государства, население которого приближалось к 10 млн. В конце XIV—начале XV века Куско, вероятно, эволюционировал из вождества в город-государство, подчинив своей власти долину протяженностью около 40 км. Касающиеся этих событий сообщения письменных источников, к сожалению, ненадежны. Содержащиеся в хрониках сведения об этой поре больше помогают разобраться в принципах общинной организации индейцев Анд, в их мифологии и космологии, чем в последовательности исторических эпизодов. Мало помогает и археология. Слои доимперского периода уничтожены при строительных работах конца XV—начала XVI века и затем — при испанцах. То, что сохранилось, перекрыто постройками современного города. Так или иначе, но на стадии города-государства Куско задержался недолго. Инки явно пошли тем же путем, что и создатели культур уари и тиауанако за восемь-девять веков до них. И если первые попытки объединения Центральных Анд не удались, то правители Куско этой цели достигли.

Переходя в следующей главе к описанию социально-экономического устройства империи, еще раз напомним о важнейшем условии возникновения андской «сверхдержавы». Военные и организационные дарования первых императоров смогли проявиться столь эффективно лишь потому, что древнее Перу оказалось подготовлено к объединению всем ходом своего предшествующего развития. К началу XV века население региона превысило уровень, достигнутый в период существования ранних государств. Изобилие освоенных природных ресурсов позволяло отвлечь массу людей (порядка десяти процентов всего населения) от производства продуктов жизнеобеспечения и превратить их в постоянных или временно призванных воинов, строителей, администраторов, служителей культа и т. д. Второе условие успеха инков — создание превосходной сети-коммуникаций, также на основе предшествующих достижений в этой области. Запущенный в ход хозяйственно-административный механизм империи содействовал накоплению огромных запасов как продовольствия, так и престижных ценностей, распределявшихся по мере надобности, исходя из интересов центральной власти. Первые — запасы продовольствия — обеспечивали лояльность народных масс, вторые — престижные ценности — привилегированных слоев общества.

Глава III.
ОБРАЗОВАНИЕ, УСТРОЙСТВО И СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ИМПЕРИИ

ЗАВОЕВАТЕЛЬНЫЕ ПОХОДЫ ИНКОВ

Военно-политическая история создания инкского государства известна хуже, чем это иногда кажется. Походы, сражения, законодательные акты, вознаграждение союзников и наказание непокорных — обо всем этом в хрониках содержатся достаточно путанные и противоречивые сведения. Приблизительны также даты, особенно когда речь идет о времени правления двух первых императоров — Пачакути и Тупака Юпанки. Нельзя забывать, что от кипу-ка-майок (специалистов по составлению и толкованию кипу) информация дошла до нас в самом лучшем случае через вторые и третьи руки. В последние годы многие данные хроник удалось уточнить, сопоставляя их с результатами археологических исследований. Этот перспективный путь изучения истории инков когда-нибудь приведет к созданию весьма подробной и достоверной картины. Определив время основания отдельных инкских поселений за пределами долины Куско, археологи уже сейчас смогли подтвердить соответствие одних легендарных версий историческим фактам и опровергнуть другие. Однако впереди еще очень много работы.

Из тумана легенд и мифов инки выступают около 1438 г., когда они, как уже говорилось, победили соседний народ чанка. Организатор этой победы, сын правителя Куско—Виракочи Инки — принял верховную власть, а вместе с ней имя Пачакути. Слово это имеет ряд значений, среди них «эра», «эпоха», конец крупного временного цикла и начало нового. Действительно ли Пачакути назвал так себя уже при «вступлении на трон», сказать невозможно, но в целом историчность его личности сомнений не вызывает.

Самым ответственным и мудрым решением Пачакути был правильный выбор стратегии завоеваний.
Они начали развертываться преимущественно в южном и юго-восточном направлениях. В середине XV века инки вмешались в борьбу между вождествами аймара и в результате сравнительно легко подчинили себе район вокруг озера Титикака. Их главным соперником здесь оказалось племенное объединение Колья, которое, однако, как раз накануне появления армии Пачакути потерпело поражение от другого аймарского протогосударства Лупака.

На берегах Титикаки инки завладели колоссальными стадами лам и альпак — по некоторым сведениям, сотнями тысяч голов. Это был выдающийся успех. Отныне армии Куско не испытывали нужды в транспортных средствах, одежде и продовольствии. Не совсем ясно, кому принадлежали стада у самих аймара: общинникам, знати, верховным вождям или все эти группы владели каждая своей частью стад. Пачакути объявил животных царской собственностью. Так был сделан первый значительный вклад в создание имперского сектора экономики, ресурсами которого распоряжалась непосредственно царская власть.¹ Для идеологического оправдания и закрепления своего верховенства на Боливийском плоскогорье инки основали богатейшие храмы на островах посреди озера Титикака. Независимо от того, действительно ли предки инков пришли из Тиауанако, соответствующая легенда пропагандировалась, превращая правителей Куско в «законных» обладателей земель древнего государства.

Пока Пачакути воевал на юго-западных берегах Титикаки, у него вырос наследник — Тупак Юпанки. Впрочем, определенного порядка престолонаследия у инков не существовало, и выбор одного из сыновей в качестве кандидата на престол зависел от многих обстоятельств. Отношения между Пачакути и Тупа-ком Юпанки были, по-видимому, напряженные, если не прямо враждебные, однако в большом северном походе старый и молодой военачальники действовали сообща. В ходе этого похода инкское государство окончательно утвердило свой статус империи, стремящейся к объединению всей древнеперуанской ойкумены.

Поворотным моментом в северной войне было овладение Кахамаркой — самой значительной из межгорных котловин северной части горного Перу. Население Кахамарки, как указывалось еще в первой главе, поддерживало тесные связи с побережьем. Обитатели приморских оазисов получали отсюда прежде всего металлы или руду, посылая взамен сельскохозяйственную продукцию. Поэтому если инки решались на захват Кахамарки, они должны были быть готовы и к борьбе с царством Чимор. Однако как горцы, так и обитатели низменностей старались, похоже, оттянуть начало прямой конфронтации. Те и другие испытывали трудности, когда попадали в непривычную ландшафтно-климатическую зону, расположенную на два, три, а то и четыре километра выше или ниже их собственной. Правитель царства Чимор Минчансаман при известиях об инкской экспансии на плоскогорье близ Титикаки тоже стал расширять свои владения, границы которых почти достигли нынешней Лимы, однако он не делал попыток подняться в горы. Со своей стороны Тупак Юпанки не спешил спускаться на побережье. Вместо этого его армия вторглась в горный Эквадор, где ей пришлось вести изнурительные бои с местными племенами. Там, где расположен современный город Куэнка, была основана Томебамба, ставшая чем-то вроде второй столицы империи. При внуке Пачакути Уайна Капаке она отчасти уступила свою роль расположенному еще дальше на север Кито. Инки пробовали делать вылазки на приморскую равнину Эквадора, но жаркая болотистая земля оказалась малопривлекательной для людей, привыкших к горному воздуху. К тому же ее многочисленное население тоже активно сопротивлялось. В дальнейшем прибрежные эквадорские вождества, видимо, посылали инкам нерегулярную дань, но в основном независимость сохранили. Если правители Куско и оказывали на них при этом давление, то скорее с моря, чем с суши. Следы присутствия инков отмечены на одном из прибрежных эквадорских островков, где обычно останавливались торговцы, плававшие вдоль западного побережья Южной Америки. Видимо, сюда и совершил свое знаменитое паломничество Тупак Юпанки, сообщения о котором содержатся в испанских хрониках и не раз служили основой для фантастических домыслов о путешествиях перуанских индейцев через просторы Тихого океана.

Решение о нападении на Чимор было принято в конце 60-х — начале 70-х годов XV века. Существуют разные легендарные подробности хода боевых
действий, которые пока невозможно проверить. Так или иначе победа осталась за инками, имевшими очевидные преимущества перед просуществовавшим уже не одно столетие прибрежным царством. Археологические раскопки весьма наглядно показывают, как из века в век разрастался бюрократический аппарат Чимор. Сотни помещений особой формы, так называемые «аудиенсии», истолковываются в качестве присутственных мест множества чиновников, действовавших как в столице, так и в разбросанных по стране административных центрах. На способности Чимор к сопротивлению, скорее всего, отразились и стихийные бедствия, случившиеся в поздний период существования этого государства. Продолжавшиеся многие годы работы по прокладке 70-километрового канала, который должен был оросить земли близ столицы, к желаемой цели не привели. В результате тектонической подвижки местности изменился ее наклон и готовую трассу не удалось наполнить водой. События такого рода могли оказать деморализующее воздействие на население, ибо наверняка воспринимались как гнев богов. Это предположение справедливо и в том случае, если строительство большого канала изначально преследовало не экономические, а чисто пропагандистские цели.²

Война с инками завершилась относительно почетным для Чимор миром, но после разразившегося восстания прибрежное царство было окончательно разгромлено.³ Минчансамана, а вместе с ним и квалифицированных ремесленников увели в Куско. Все же авторитет Чимор оставался высок, поэтому инки сочли для себя выгодным символически сохранить местную династию, отстранив ту ее ветвь, которая связала себя с восставшими. Чимор лишилось всех владений за пределами Моче, да и в самой этой долине обосновались инкские военные посты. Номинальные владетели Чан-Чана продолжали жить в опустевшем городе. Окрестные крестьяне не опасались разбирать деревянные столбы колоннад для собственных надобностей и разбивать огороды во дворах дворцовых комплексов, куда они прежде и не мечтали проникнуть.

В результате покорения царства Чимор в руки инков должны были попасть неслыханные богатства. После конкисты испанцы нигде больше в Америке не обнаружили таких сокровищ, как в разграбленных ими гробницах царей и знати Чимор. Общая ценность подобных кладов оценивалась на сумму около одного миллиона золотых кастельяно. Можно подозревать, что большая часть того золота, которое индейцы собрали в качестве выкупа за плененного в Кахамарке Атауальпу, было либо шестьюдесятью годами раньше самими инками лаграблено на побережье, либо по крайней мере обработано руками мастеров, угнанных из Чан-Чана в Куско.

Хотя инки систематически ущемляли экономические интересы жителей многих районов перуанского побережья, в культурном отношении эта область продолжала соперничать с внутриконтинентальной частью империи. После ликвидации прежних политических границ влияние культуры чиму распространяется далеко на юг за пределы территории, находившейся ранее под властью Чан-Чана. В XVII веке индейцы побережья растворились в испаноязычной среде, но передали новым поселенцам многие хозяйственные навыки. Древнее противостояние побережья и гор в преображенном виде сохраняется в Перу и сейчас.

ОБЛАСТИ В ЧИЛИ И АРГЕНТИНЕ

Завоевание Чимор около 1471 г. престарелый Пачакути еще застал. После его смерти Тупак Юпанки отправился в новый поход. Мелкие государства и вождества центрального и южного побережья Перу были присоединены без особого труда. Храмовый центр Пачакамак с самого начала оказался союзником инков. Те, как уже говорилось, нуждались в идеологической поддержке местных жрецов, а последние видели в инках защитников против экспансии Чимор. С упорным сопротивлением инки встретились лишь в небольшой долине Каньете, южнее Лимы.

В царствование Тупака Юпанки было также завершено покорение аймара и пукина на плоскогорье, где едва удалось усмирить восставших индейцев колья. Подчинена была и плодородная долина Кочабамба на восточных склонах боливийских Анд, ставшая позднее опытным полем для самого значительного социально-экономического эксперимента, который инкам когда-либо доводилось проводить. Наконец, в состав империи вошла обширная территория на юго-западе Боливии, северо-западе Аргентины и севере
Чили, примерно равная по площади всем остальным ее землям. Трудно сказать, знали ли инки, предпринимая южный поход, что близ современного Сантьяго-де-Чили находятся месторождения меди и драгоценных металлов. Во всяком случае создается впечатление, что именно этот район и был конечной целью Тупака Юпанки. Покорение тысячекилометровых пространств к югу от Титикаки прошло даже легче, чем захват южного побережья Перу. Небольшие группы скотоводов, земледельцев и рыбаков в местных оазисах не были в состоянии оказать его армии заметного сопротивления.

Территория до реки Лоа в Атакаме в культурно-хозяйственном отношении весьма напоминала горные районы перуано-боливийских Анд. Среди развалин прединкских поселений этой области обнаружены вместительные башни-хранилища для кукурузного зерна/ Подобные склады связаны с системой общественного распределения продуктов, получившей при инках дальнейшее развитие. Южнее Лоа культура была примитивнее, но все же сходна с центральноандской. Совсем иная ландшафтная и хозяйственная зона начиналась к югу от Сантьяго; в ней инкам закрепиться не удалось. Жившие в лесах южного и центрального Чили арауканы занимались подсечно-огневым земледелием и разводили лам. Себя эти индейцы называли «мапуче» («люди земли»), но для инков стали не иначе как «врагами» (аука) и «дикарями» (пурун). Подробности сражений на южной границе неизвестны. По-видимому, инки, как после них испанцы, сперва продвинулись далеко в глубь арауканской территории, но были вынуждены отступить. Арауканы отстояли независимость, хотя контакты с инками оставили след в их культуре. Главным источником перуанского влияния была меновая торговля.⁵

ВОСТОЧНАЯ ГРАНИЦА

После южного похода Тупака Юпанки империя достигла своих естественных границ. Были объединены под одной властью народы, жившие на плоскогорье, в горных долинах и в оазисах Тихоокеанского побережья. Начиная с Пачакути и кончая его внуком Уай-на Капаком (царствовал с 1493 по 1525 г.), инкские правители пытались раздвинуть рубежи своего госу- дарства также и на восток. В северном Перу Уайна Капак сосредоточил всю военную мощь государства на покорении обитателей Восточной Кордильеры индейцев чачапоя. Эта победа вряд ли стоила затраченных усилий и стала возможна лишь потому, что инки действовали хотя и в лесистой, но все же в горной местности с умеренным климатом. Если какие-нибудь отряды и проникали в жаркую и влажную Амазонию, они гибли там или возвращались ни с чем. У современных индейцев восточного Перу, говорящих на языках группы пано, память об «Инке» до сих пор сохранилась в мифах. Этот «Инка» — жадный и злой людоед, у которого хитроумные первопредки племени похищают огонь, воду и прочие ценности.

Восточная граница была единственной, которая нуждалась в постоянной защите. Особенно сложным было положение в Боливии. Здесь с конца XV века племена гуараны достигли, продвигаясь на запад, подножья Анд. Эти воинственные индейцы стали совершать глубокие рейды и в горы. Обороняясь, инки возвели серию крепостей и соединили их тянущейся по гребням гор каменной стеной протяженностью почти 200 км. Подобная система укреплений не была новшеством: стены в Центральных Андах и раньше возводили не по периметру поселений, а на границах оазиса или долины. Подобные сооружения не отличались мощностью, имея скорее символическое значение. Инкская стена также была ниже роста человека и годилась лишь для отражения противника, не знакомого с искусством правильной осады. В Перу на обращенных к востоку склонах Анд инкские крепости не обнаружены, но они известны в северо-западной Аргентине, где завоеватели из Куско столкнулись с воинственными племенами ди-агита.

ТАУАНТИНСУЙЮ — МИРОВОЕ ГОСУДАРСТВО

Инки называли свое государство Тауантинсуйю — «Четыре стороны света», или, точнее, «Четыре четверти», имея в виду четверти земного круга. В исходном значении термин «суйю» связан с небольшим миром сельской общины, в которой две половины («ханан» — верх и «хурин» — низ) в свою очередь делятся на два суйю. В каждом из четырех суйю общины Куско было определенное (и не во всех случаях равное) число
айлъю — подразделений, основанных на фиктивном или реальном родстве. Каждому айлью соответствовал свой азимут — исходящая из общего центра прямая, называвшаяся, как уже говорилось, секе. По мере того как инки завоевывали все более удаленные земли, границы между суйю продлевались, но сохраняли однажды заданное направление. Поскольку меридиональная протяженность империи намного превосходила широтную, а Куско находился у самых восточных пределов государства, по площади суйю оказались разновеликими. Чинча-суйю и колья-суйю охватывают большую часть территории империи к северо-западу и к юго-востоку от Куско, тогда как кунти-суйю (юг) и анти-суйю (север) — намного меньше.

Идея деления государства на четыре четверти, соответствующие странам света, коренилась, как только что было сказано, в традиционном членении земель общины Куско, возникшем еще в те времена, когда на месте будущей имперской столицы существовало всего лишь небольшое рядовое поселение. Американский археолог М. Андерс привела, однако, недавно данные в пользу того, что уже до инков концепция четырех суйю использовалась в горном Перу в качестве основы для той крупномасштабной территориально-политической организации, которая характерна для государств, а не племен или мелких вождеств. Оказалось, что в пределах основной территории государства Уари наиболее важные поселения расположены таким образом, что они вполне могли являться административными центрами четырех четвертей-суйю. Без опоры на письменные источники доказать такую гипотезу трудно, но следует учесть, что в начале XV века точно на этой же, ранее принадлежавшей Уари, территории располагался племенной союз Чанка, для которого подобное четырехчленное деление документировано сообщениями хронистов.⁵³ Самое любопытное заключается в том, что как раз в центре данной области, на пересечении границ, разделявших четыре суйю Чанка, инки возвели одну из своих наиболее значительных провинциальных столиц, Вилькас, и полагали при этом, что именно она, а вовсе не Куско, расположена в географическом центре их империи. Весьма вероятно поэтому, что правители Куско, создавая свое огромное государство, принимали во внимание тот административно-организационный и идеологический опыт, который был ранее накоплен в эпоху существования политических объединений с центром в долине Аякучо.

В центральном Перу, где располагались основные земли государства Уари и племенного союза Чанка, деление страны на четыре четверти сравнительно неплохо соответствовало особенностям ландшафта — расположению как плодородных долин, так и главных снежных вершин, которые считаются в Андах обителью божеств. Однако при перемещении центра системы далеко на восток, в Куско, реальная география централь-ноандской области оказывается в совершенно вопиющем противоречии с представлением о мире как четырехчленной структуре с осевой симметрией. Неудивительно поэтому, что в административной практике инков значение суйю было ограничено. Их роль была скорее идеологической. Деление на суйю, простирающиеся от центра в бесконечность, подчеркивало вселенский характер государства, его единственность и исключительность. Подобная установка не просто типична для любой империи, но и служит самым очевидным и обязательным признаком данного класса государств, найдя в древности свое классическое выражение в китайской концепции «Поднебесной». Земли, остающиеся за границами империи, рассматриваются либо как временно отколовшиеся и подлежащие включению в состав государств, либо как незначительные и малоценные земли «дикарей» и «варваров». Таким образом, сами древние перуанцы сознавали исторические масштабы происходивших событий, и характер их мировоззрения соответствовал политико-экономической реальности.

Внутри Тауантинсуйю не все территории были равноценны. Судя по археологическим и архивным материалам, ядро, или, скорее, «позвоночный хребет», государства составляли густонаселенные горные долины и котловины от бассейна Титикаки, а позже Кочабамбы, на юго-востоке до области вокруг Кито на севере. Здесь пролегала благоустроенная стратегическая дорога с рядом ответвлений, к ней тяготели центры ремесленного производства и склады. Между Кито и западным берегом Титикаки находились все те поселения, которые допустимо именовать городами. Что же касается долин Тихоокеанского побережья, то во многих из них влияние инков ощущается слабо. Доимперские традиции, по-видимому, господствовали и на некоторых южных окраинах. Хроники, однако, обращают мало внимания на особенности периферийных районов, перенося данные, характерные для центральных областей, на всю империю.

От завершения эпохи завоевания до начала междуусобицы и последовавшей за ней испанской конкисты прошло менее сорока лет. Все это время пришлось на царствование Уайна Капака. Именно при нем социально-хозяйственный механизм инкского государства заработал на полную мощность, раскрыв как свои слабые, так и сильные стороны. Империя достигла апогея развития, и начало ее заката совпало с вторжением чужеземцев. Индейцы запомнили Уайна Капака в роли устроителя и администратора, противопоставляя его в этом смысле Тупаку Юпанки, которого больше заботили чисто военные проблемы.⁶

ПРИВИЛЕГИРОВАННЫЙ СЛОЙ ТАУАНТИНСУЙЮ

Мы подошли к центральной для нас теме — характеристике инкского общества. Здесь интересны прежде всего организация управления подчиненными территориями, формы собственности и социально-имущественная структура. Начнем с положения привилегированных слоев.

В Тауантинсуйю имелись две группы знати, весьма неравные по численности: столичная и провинциальная. Представители первой получали назначения на самые высокие посты в армии и государстве и считались прямыми (по мужской линии) потомками Манко Капака — легендарного инкского первопредка. В 1603 г. насчитывалось 567 человек подобного ранга — как полагают, примерно столько же, что и к началу конкисты.⁷

Цифра эта достаточно интересна сама по себе. Р. Адаме, например, приводит данные в пользу того, что община, связанная с определенной территорией, наиболее устойчива при численности порядка четырехсот человек. При дальнейшем росте и в случае обладания особым, элитарным статусом территориальная замкнутость перестает быть значимым элементом самосознания, и община превращается в страт, класс, противостоящий другим уже не в этническом, а лишь в социально-имущественном отношении.⁸

Инкское общество находилось где-то на пороге перехода от общинно-родственной формы определения социальных связей к сословно-классовой. Правящая группа в нем являлась одновременно кастой и этносом. В индейских догосударственных обществах внутри- и межобщинные отношения находят свое самое” яркое выражение (и тем самым закрепляются как должные, утвержденные волею божественных первопредков) во время так называемых переходных обрядов — посвятительных и поминальных. У инков такие обряды были переосмыслены и использованы для закрепления уже не половозрастных или этнических, а социально-кастовых различий. Так, у многих южноамериканских племен прошедшим инициацию юношам вставляют в мочки ушей большие деревянные диски. В государстве инков огромные ушные вставки из золота превратились в знак принадлежности к столичной аристократии (испанцы называли этих людей «орехоны», от «ореха» — «ухо»). Многие индейцы делают из останков умерших реликвии, используемые в ежегодных обрядах. Инки превратили почитание мумифицированных останков своих вождей, а позже императоров, в государственный культ. Важный шаг на пути преодоления этнической замкнутости был сделан еще при Пачакути благодаря предоставлению десятку живших в районе Куско мелких «племен» статуса «инков по привилегии». Это не только позволило восполнить недостаток в управленческих кадрах, но и ускорило переосмысление понятия «инки» как явления социального, а не этнического. Однако полного растворения инкской общины внутри правящего слоя Тауантинсуйю до самого появления конкистадоров все же так и не произошло.

Столичная аристократия являла собой лишь небольшую часть привилегированного слоя империи, в основном состоявшего из провинциальных вождей и старейшин. Степень знатности определялась местом человека в общинно-родовой структуре того или иного этноса и была неотъемлема от положения возглавляемой им группы.

Как и во всех древних обществах, главной производственной и социальной ячейкой в Перу была крестьянская община. Общины входили в состав иерархических объединений, но самостоятельно решали внутренние дела. Иерархия строилась на дуальной, двоичной основе: каждое объединение состояло из двух неравноценных по значимости половин. Главы отдельных общин и их объединений любого уровня и представляли собой аристократию. При инках эти люди назывались курака. Статус курака был наследственным.

После образования империи провинциальная знать свои традиционные привилегии в целом сохранила, и лишь вожди, оказавшие инкам сопротивление, были отстранены от власти, а некоторые убиты. Так, взятого в плен правителя колья принесли в жертву солнцу в Куско. Казнили и сдавшихся после трехлетней осады вождей Уарко в упоминавшейся долине Каньете. Однако лояльных курака инки всегда оставляли на своих местах. Те, кто благополучно прошел первоначальную «чистку», в дальнейшем смело передавали свои полномочия сыновьям. Хотя новые курака считались принявшими должность лишь после утверждения в Куско, Инка не вмешивался здесь в вопросы наследования. Случайные люди низкого происхождения могли получить назначение на ответственный пост главным образом в тех районах, где до появления инков политическая иерархия была развита слабо. Только центральной администрацией решался вопрос об утверждении кандидата на высшую провинциальную должность. Родственных связей здесь оказывалось недостаточно, и от претендента требовалось доказать определенную компетентность.

На положении отдельных слоев провинциальной знати инкское завоевание сказалось по-разному. Заняв административные посты и чувствуя отныне за собой всю мощь государственного аппарата, а в конечном счете — и вооруженной силы, курака стали меньше зависеть от поддержки подчинявшихся им общинников и вождей более низкого ранга. Но если тех, кто оказался на нижних этажах административной пирамиды, это превратило в простых исполнителей спущенных сверху решений, то главы крупных вождеств, приобретя функции провинциальных наместников, наоборот, укрепили свою самостоятельность. Правда, до тех пор, пока империя оставалась богатой и сильной, эта самостоятельность не слишком бросалась в глаза, оставаясь как бы в потенции.

В отличие от полунезависимых правителей завоеванных ацтеками городов Мексики высшая провинциальная знать инкской империи не столько выказывала признаки неповиновения власти Куско как таковой, сколько участвовала в политических интригах, касающихся судеб царского дома. Еще меньше ставилась под сомнение сама имперская идея. Так, в годы правления Тупака Юпа-нки восстали колья, но их предводитель, вместо того чтобы объявить независимость, принял имя Пачакути и провозгласил себя «новым Инкой».⁹

Каждая провинция Тауантинсуйю обладала собственной самобытной культурой. На Титикаке археологи обнаружили, что распространение типов местной керамики точно совпадает с административными границами. Тем не менее экономика подчиненных андских вождеств была тесно связана с общеимперской. Если у ацтеков дело ограничивалось данническими обязательствами завоеванных городов, то в Андах сотни тысяч людей оказывались вовлечены в осуществление проектов, исполнение которых непосредственно контролировалось из столицы.

Но хотя курака и были включены в общегосударственную структуру, это не мешало им в качестве законных уполномоченных центра организовывать хозяйственную жизнь на местах и копить собственные богатства. Поэтому развал империи не повлек за собой кризиса в ее отдельных провинциях. Услышав о пленении Атауальпы, часть местных лидеров расчетливо встала на сторону конкистадоров, предполагая либо добиться самостоятельности, либо обеспечить для себя привилегированное положение в той новой системе, которая придет на смену прежней. Получалось, что дальновидные курака сперва использовали инков для укрепления собственного положения внутри провинций, а теперь решили войти в такие же отношения с испанцами. Попытка эта увенчалась временным успехом, ибо поначалу лет на двадцать провинциальные вожди обеспечили себе значительную самостоятельность. Лишь со второй половины XVI века испанская корона устанавливает реальный контроль над населением Центральных Анд.

Курака выказывали открытое недовольство властью Куско главным образом до тех пор, пока оставались сомнения в прочности нового государства. В царствование Пачакути против него, например, устроили заговор жившие к северо-востоку от столицы индейцы куйо. Подобные заговоры и мятежи подавлялись безжалостно. Однако жестокий разгром восстаний у инков сочетался с привилегиями для добровольно подчинившихся. В целом поэтому между аристократией Куско и лидерами провинций сложились отношения скорее сотрудничества, чем вражды.

Тс изменения в положении курака, которые произошли с приходом инков, хорошо прослежены на примере народа уанка в центральной области горного Перу (верховья реки Мантаро).¹⁰ Уанка говорят на
самом южном из диалектов группы кечуа В/1. В XIV—первой половине XV века уанка вели между-усобные войны, в результате которых более слабые вождества постепенно поглощались более сильными. К приходу инков (около 1460 г.) крупным местным правителям подчинялось по 15—20 тыс. человек, одному самому влиятельному, возможно, до 30—40 тысяч. Население все больше стягивалось в столичные городки, насчитывавшие до 10 тыс. жителей. Включив территорию уанка в состав империи, инки создали административную систему с учетом исторически сложившегося деления. Не имея в достаточном числе собственных административных кадров, они на все посты в управлении назначили традиционных вождей. При этом тяжесть повседневной организационной деятельности легла на плечи низшего персонала, а большинство привилегий получила высшая знать. Аристократы уанка стали жить в каменных зданиях, построенных в духе имперской архитектуры Куско, употреблять посуду в инкском стиле, носить одежды из драгоценной ткани кумби. По отзывам очевидцев, подобная шерстяная материя была мягкой как шелк; секрет ее выделки утрачен. Находившиеся в распоряжении верховных вождей уанка мастерские получили право на централизованное снабжение оловом, необходимым для производства бронзовых орудий и инструментов. Что же касается низших управляющих, то заботы об их стадах и посевах были переложены на рядовых общинников, однако при обработке государственных полей непосредственные организаторы (сотские) трудились вместе со своими подчиненными. Эти низшие курака не принадлежали к общеимперской «номенклатуре» и были соответственно лишены подобающих знаков престижа (кумби, золото, дома из шлифованного камня и т. п.), т. е. их бытовое положение не отличалось существенно от положения крестьян.

Если в доинкский период уанка оставались разобщены, то теперь открылся путь к объединению этого народа и к соответствующему усилению могущества верховных вождей. Инки учредили общепровинциальную столицу не в одном из существовавших раньше городков, а в построенном на пустом месте новом административном центре Хатун Хауха («хатун» значит «главный», «великий»; Хауха — другое название области Уанка). Одной из целей этого могло быть стремление подорвать традиционные устои власти. В провинции Колья, например, где общепровинциальная столица возникла до инков, они перенесли город на прежде необживавшийся участок. Однако в случае с уанка и с другими политически раздробленными народами (а таковых в середине XV века в Андах было большинство) инки объективно способствовали формированию местной государственности. При спонтанном развитии государства появление на ранее пустовавшей нейтральной земле новой общеплеменной столицы — характерный процесс, связанный с укреплением центральной власти. Так возник, например, Монте-Альбан в Оахаке. Надо сказать, что и гораздо позже, в Новое время, имперские власти, «подтягивая» более отсталые области к некоему среднему уровню и насаждая там сверху определенные политико-административные структуры, не раз, вопреки своей воле, содействовали консолидации населения в отдельных провинциях, что облегчало его дальнейшую борьбу за национальную независимость.

О росте богатства и влияния провинциальной знати при инках свидетельствуют и данные о погребениях этого периода. Те же колья, как мы помним, отнюдь не были верными союзниками инков, сопротивляясь установлению власти Куско при Пачакути и восставая при Тупаке Юпанки. Тем не менее именно инкским временем датируется роскошный некрополь в Сильюстани, где хоронили аристократов, живших в провинциальной столице Хатун Колья.¹¹ По обычаю аймара, усыпальницами знатных персон служили высокие башни (чулыгы), но теперь они строятся не из грубых булыжников, а из гладко отесанных каменных блоков в характерной для Куско трудоемкой, но дающей высокий эстетический эффект технике.

Говоря о положении местной элиты под властью инков, нельзя оставить без внимания этнический аспект их взаимоотношений. Сыновей курака посылали в качестве почетных заложников в Куско, так что ко времени Уайна Капака многие представители провинциальной знати успели подростками пожить в столице, усвоить там кусканский диалект языка кечуа, обычаи и мировоззрение инков. Курака были обязаны и впоследствии регулярно посещать столицу. Если курака имел нескольких наследников, предпочтение отдавалось прошедшему курс обучения в Куско. Таким образом, правящий класс в провинциях в культурном отношении все больше сближался с
собственно инками. В период расцвета империи ассимиляция, по-видимому, не вызывала противодействия, поскольку интересы местных вождей и столичной знати во многом совпадали. Утрачивая прежнее этническое самосознание, курака все больше превращались в представителей «новой исторической общности людей», как сказали бы мы сейчас.

АДМИНИСТРАТИВНАЯ СИСТЕМА

Инки несколько изменили и упорядочили соподчиненность провинциальных вождей, введя управление на основе десятичной административно-иерархической системы. Две самых низших ступени (руководители 5 и 10 домохозяйств) не были наследственными, и их занимали общинники. Сотня (пачака), тысяча (уаранга) и десять тысяч (хуну) домохозяйств подчинялись местным курака, хотя в редких случаях власть над хуну получал по воле Инки какой-нибудь низкорожденный выдвиженец. До открытия архивных документов сообщения хроник о существовании в Тауантинсуйю подобной искусственно сконструированной иерархии по понятным причинам подвергались сомнению. Совершенно ясно, что с точностью выдержать на практике десятичный принцип в администрации невозможно. Инки, однако, не выходя за пределы разумного, стремились приблизиться к этому идеалу.¹²

Главной административной единицей в государстве стала долина, или провинция (уам’ани), ограниченная природными и традиционными этническими рубежами. Провинция, опять-таки с учетом прежних этноязыковых делений, обычно состояла из двух, трех или четырех частей, которые в южных и центральных районах империи назывались сая. Число домохозяйств в каждой из них должно было соответствовать хуну (10 тысячам). Чтобы добиться этого, инки по мере необходимости соединяли под одним управлением более мелкие этнические группы и расчленяли большие. Если даже достичь идеала в 10 тысяч домохозяйств и не удавалось, количество жителей в каждом сая оказывалось по крайней мере однопорядковым. С десятичными подразделениями более низкого ранга решить вопрос было проще, ибо здесь не требовалось менять этнические рубежи. В области Чупачу, например, кураке низшего ранга пе- редавали под начало столько деревень (от 1 до 5), сколько соответствовало ста домохозяйствам. В ходе переписей населения учитывались происшедшие демографические изменения и в систему административных делений вносились требуемые поправки.

Архивные документы свидетельствуют о сочетании десятичного принципа с четвертичным. В упоминавшихся отчетах о распределении работников из Чупачу близ Уануко встречаются группы по 40, 200 и 400 человек, а общее число мобилизованных несколько превышает 4000. От имени Инки в Чупачу были назначены четыре главных курака, каждому из которых следовало руководить одной уаранга, т. е. тысячью домохозяйств, или примерно пятью тысячами человек. По-видимому, значение числа 4 определялось традиционным для народов Анд делением общины на четыре суйю.

Не исключено, что если бы в нашем распоряжении оказались статистические материалы по всем провинциям Тауантинсуйю, мы обнаружили бы в них и другие отклонения от единого десятичного стандарта. Однако ясно, что в любом случае инки вели учетно-контрольные операции на основе заранее выбранных постоянных числовых показателей. Это облегчало планомерное использование ресурсов как на местах, так и в масштабах государства. Характер административного районирования свидетельствует о том, что инки твердо контролировали жизнь провинций и не боялись менять традиционные устои, если того требовали интересы центральной власти, хотя и не перекраивали свою административную карту без необходимости.

ОБЩИННЫЙ СЕКТОР ЭКОНОМИКИ

В социально-хозяйственной системе инкского государства выделяется несколько подразделений, секторов. Их можно обозначить как общинный, государственный, корпоративный и храмовый. Начнем с общинного сектора, который в доинкский период занимал господствующее положение, но затем все более отступал, теснимый другими.

Традиционное крестьянское хозяйство принято считать натуральным, но в отношении древнего Перу это, по-видимому, верно лишь с существенными оговорками.
Мы уже писали о специализированных поселениях рыбаков, ремесленников или людей, занимавшихся выращиванием определенных сельскохозяйственных культур. Сложный и менявшийся от века к веку характер имели хозяйственные взаимоотношения земледельцев и пастухов. Исследование подобных вопросов лежит за пределами нашей темы. Достаточно сказать, что отдельное домохозяйство в Центральных Андах редко являлось вполне самодостаточным. Тем не менее община в целом и уж во всяком случае сельское население отдельного района вполне могли сами обеспечить себя всем необходимым, в том числе и наладить доставку изделий, сырья и продуктов, которые в данной зоне не производились. Неправомерность связанной с именем К. Виттфогеля теории, согласно которой деспотическая власть в древних обществах укрепилась благодаря своей способности организовать крупномасштабное освоение новых земель, опровергается буквально на каждом шагу. Недавно, например, удалось выяснить, что грядковые поля в бассейне оз. Титикака продолжали обрабатываться и после гибели тиауанакской цивилизации, а освоены были, скорее всего, до ее возникновения.¹³ Иначе говоря, для проведения сложных мелиоративных работ вовсе не требовалось государственное вмешательство — все это было под силу отдельным общинам. Если крестьянство и нуждалось в надобщинных институтах, то главным образом для организации обороны и удовлетворения религиозных потребностей. Напротив, все стоявшие над общиной уровни иерархии от местных вождей до империи экономически зависели от нее и эксплуатировали труд крестьян.

При инках существовали две главные формы подобной эксплуатации. Первая — регулярные отработки на полях, принадлежавших «Инке», «солнцу» и курака: Под полями «Инки» в хрониках, по-видимому, подразумеваются государственные земли, а поля «солнца» — это земли как старых местных, так и основанных инками новых храмов. Хроники единодушны в том, что поля «Инки» и «солнца» охватывали две трети обрабатывавшихся крестьянами земель и лишь оставшуюся треть общинники использовали для собственных нужд. В то же время об обработке земель курака хронисты пишут мало. На практике положение не всегда совпадало с этой нормой и наверняка различалось по отдельным провинциям. Так, в долине Чинча на южном побережье Перу земли местной знати в полтора-два раза превышали по площади земли «Инки», а большая часть земли вообще оставалась в непосредственном владении общин (последний вывод, впрочем, зависит от ряда допущений при истолковании архивных документов).¹⁴ Можно думать, что наиболее тяжелой государственной эксплуатации подвергалось население горных районов, жившее поблизости от основных административных центров, тогда как на окраинах соответствующие нагрузки были не столь значительными.

Исследование архивных документов показывает, что на провинциальном уровне повинности распределялись достаточно равномерно, так что все селения и домохозяйства оказывались в примерно одинаковом положении. При этом обязанность трудиться часть времени в пользу государства касалась не только полевых работ, но и домашнего ремесла, занятий охотой и собирательством. Так, судя по неоднократно упоминавшимся докладным запискам испанских чиновников, посетивших в середине XVI века деревни индейцев чупачу, из Куско и из провинциальной столицы Уануко Пампа сюда приходили дотошные, детальные разнарядки на все изделия и продукты труда местных крестьян. Через глав уаранга (тысяцких) задания доводились до сведения сотских, а те уже занимались непосредственным распределением трудовых «уроков» по семьям.

Вторая форма эксплуатации крестьян-общинников — это так называемая мита — периодическая мобилизация части населения с отрывом от постоянного места жительства и обычно от сельскохозяйственного производства. К подобным методам обращались, если надо было осуществить проекты, которые требовали единовременных усилий массы людей. Речь идет в первую очередь о строительных работах. Именно с помощью миты создавались в древнем Перу дороги, магистральные каналы, крепости и прочие трудоемкие сооружения. Археологические и исторические материалы показывают, что инки крайне расточительно расходовали поступавшие в их распоряжение трудовые ресурсы, и их практика ничем не отличалась в этом смысле от практики всех прочих древних и новых режимов, основанных на административно-командной системе.

Характерная особенность инкской архитектуры — использование многотонных и подогнанных один к другому каменных блоков. Камни такого размера и веса обнаружены в Тиауанако и на некоторых «чавиноидных» памятниках севера горного Перу, но в целом для строительной техники доинкской эпохи они представляют исключение, тогда как теперь становятся типичны. Если учесть, что инки осуществляли свои строительные проекты в течение месяцев и лет, а не десятилетий, то станет ясно, насколько большим должно было быть число работников. Господствующую над Куско крепость Саксауаман, например, возводили, Согласно принятым традиционным данным, 30 тысяч человек.¹⁵ Случалось, что построенный ценой колоссальных усилий грандиозный объект вскоре после его завершения разрушали или забрасывали по прихоти повелителя. Так, после упоминавшегося восстания индейцев куйо Пачакути не только предал огню их собственные поселения, но и велел разрушить им же самим построенный на земле куйо огромный дворец и церемониальный комплекс Писак.¹⁶ Существует предположение, что именно после этого и был отдан приказ о сооружении новой резиденции в Мачу-Пикчу. Тупак Юпанки, воюя с вождями Уарко в долине Каньете, потребовал возвести для себя Новый Куско (Инка Уаси). На площади почти в квадратный километр здесь располагались склады, дворец, дома знати и челяди, укрепления, множество ритуальных построек. Все это было брошено, как только осада Уарко закончилась.¹⁷ Конечно, Инка Уаси обеспечил армии Куско надежный тыл, однако усилия, затраченные на его возведение, совершенно несоразмерны с достигнутыми преимуществами.

Надо сказать, что хотя циклопические постройки инков и упоминаются эпизодически в характерных для нашего времени «новых» мифах (неизвестная высокоразвитая техника, космические пришельцы и т. п.), особого распространения эти сюжеты в данном случае не получили. Слишком хорошо известны карьеры, где инки вырубали блоки, и пути, по которым камни транспортировали на строительные, площадки. Устойчива лишь легенда о том, будто между плитами нельзя просунуть и иглу — так плотно они подогнаны. Хотя зазоров между блоками сейчас действительно нет, причина здесь кроется не в тщательной подгонке, а всего лишь в естественной деформации камня, заполнившего со временем все щели. Инкская кладка как таковая довольно примитивна: блоки нижнего ряда подгоняли под верхние, действуя методом проб и ошибок.

Как ни тяжела была инкская мита, она явно не переходила границы, за которой могла подорвать способность общин прокормить себя. При наборе в строитель- ные бригады мобилизовывалось не все подряд мужское население отдельных районов, а лишь определенный процент людей в каждой тысяче и сотне. Достоверных данных о восстаниях, вызванных призывом на государственные работы, нет. По архивным документам известно, что в провинции Лупака, например, члены 6 из 20 тысяч домохозяйств призывались на государственную барщину. Эта цифра была бы велика для единовременной мобилизации, но поскольку речь идет о всем периоде инкского господства, она представляется весьма умеренной.

Испанцы, унаследовав систему миты, ужесточили эту форму эксплуатации. Они стали обеспечивать таким путем рабочую силу для серебряных рудников, где многие, индейцы просто гибли. При инках же обслуживание рудников не отражалось существенно на распределении рабочей силы. Так, в списке из Чупачу отправляемые за пределы области рудокопы составляют менее ¹/₂о части мобилизованных.

Империя вела непрерывные войны, то расширяя свою территорию, то подавляя восстания уже подчиненных народов, и поэтому нуждалась в многочисленной армии. Срочная военная служба являлась еще одной повинностью, ложившейся на плечи крестьян. Согласно хронике М. де Муруа, в армию забирали физически наиболее развитых мужчин в возрасте 25— 50 лет, а в качестве оруженосцев — 18—25-летних юношей.¹⁸ О том, сколько лет длилась служба, и о размере армии точных данных нет. В архивных документах постоянно упоминаются как люди, мобилизованные для несения военной службы разных видов, так и работники, занятые изготовлением оружия и обмундирования. Ясно, что инкская армия не была простым ополчением и снабжалась централизованно.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
И КОРПОРАТИВНЫЙ СЕКТОРЫ

Даже если крестьяне трудились в пользу государства большую часть своего времени, они не были работниками государственного хозяйства, сохраняя известную правовую и экономическую независимость. Мобилизация общинников проходила в порядке очередности, сама мита являлась традиционным институтом, известным уже создателям первых перуано-боливийских цивилизаций. Постепенно, однако, все больше людей полностью исключалось из общинного сектора и, теряя самостоятельность, переходило в другие, прежде всего в государственный. Инка обладал правом передавать под прямое управление Куско любые группы общинников, но нет ни одного указания на случаи обратного превращения в общинников «государственных людей». К началу конкисты не менее пятой части населения империи уже утратило статус «свободных» общинников.

Государственный сектор охватывал почти все виды хозяйственной деятельности: земледелие, скотоводство, ремесло, управление. Рост производства на общеимперском уровне шел преимущественно через расширение именно государственного хозяйства. В частности, администрация Куско руководила освоением целинных и залежных земель и распространением скотоводства на новые территории. Все, кто был вынужден принять участие в подобных программах, теряли прежнюю свободу действий и превращались в зависимых работников. Обычно это выражалось в получении от государства части произведенной продукции (например, шерсти) в качестве благодеяния, за которое предстояло расплачиваться дальнейшим трудом.

Рядом с государственным сектором все явственнее выделялся еще один, который было бы соблазнительно назвать частным, если бы в инкском обществе вообще существовал институт частной собственности как таковой. В действительности речь всегда может идти только о правах и имуществе определенных родовых групп, так что правильнее именовать подобную собственность корпоративной.

Корпоративный сектор пополнялся за счет работников и земель, переданных государством во владение отдельным представителям провинциальной знати в награду за те или иные услуги с их стороны. Подобное владение не накладывало на кураку каких-то особых ответных обязательств по отношению к центральной власти, за исключением, разумеется, обязательства и дальше сохранять верность Инке. Во многих случаях Инка, по-видимому, лишь подтверждал традиционные права курака, которыми они обладали и раньше. В то же время курака не пользовался своими землями и работниками вполне единолично, выступая скорее от имени целой группы знатных лиц, связанных с ним родством. Об имущественных взаимоотношениях внутри таких родственных групп известно мало, хотя дальнейшее изучение архивных документов наверняка поможет здесь многое выяснить. Пока невозможно сказать и то, насколько велики были владения знати. Во всяком случае даже представители низшего слоя курака обладали втрое и вчетверо большим количеством земли и скота, чем приходилось на долю рядового домохозяйства. Об этом известно по документам 1591 г. из провинции Кольягуа на юге Перу, где имущественное расслоение в то время, по-видимому, оставалось примерно на том же уровне, что и до прихода испанцев. Можно полагать, что при инках расширение корпоративного сектора шло прежде всего за счет роста владений высшей знати, особенно столичной.

Процесс этот развивался по мере экспансии инкского государства и определялся принятым у инков порядком престолонаследия. Как и в целом ряде других обществ, высокое положение в иерархии было связано в Андах с возможностью иметь большое количество жен и наложниц. Соответственно Великий Инка (Сапа Инка) оставлял после себя многочисленное потомство. Верховную власть принимал один из сыновей. Выбор престолонаследника в принципе зависел от воли отца, хотя на практике на него оказывало влияние соотношение сил между боровшимися за власть группировками. Считается, например, что Тупак Юпанки добился престола благодаря поддержке жрецов с побережья и против воли Пачакути.²⁰ Новый правитель наследовал, однако, лишь трон, тогда как имущество отца передавалось остальным детям и женам, имевшим в свою очередь многочисленных родственников. Они образовывали объединение, называвшееся паника. Панака должна была заботиться о мумии умершего Инки, но фактически организовывала выделившееся из государственного сектора корпоративное хозяйство. Новый Инка, помня о своих наследниках, старался обеспечить их землей и имуществом, которые в будущем принадлежали бы основанной им панаке, а не государству. Собственность панак находилась вне общего реестра, составленного для четырех суйю, и соответствующие работники не включались в переписи.

Новые панаки возникали и в ранний период инкской истории, но как их размеры, так и запросы их членов были в то время невелики. Земли для них изыскивали неподалеку от города, обрабатывали их сами же инки.
С созданием империи масштабы всех процессов неизмеримо выросли.

Вполне вероятно, что институт панак получил столь большое развитие потому, что на Пачакути, заложившего основы имперской системы, оказал влияние пример царства Чимор. Первые правители столицы Чимор Чан-Чана, основанной в IX—X веках н. э., владели лишь долиной реки Моче, севернее устья которой находился город. Из археологических данных и генеалогических преданий следует, что на протяжении нескольких поколений цари Чимор пользовались одной и той же резиденцией. После же того как началось возвышение государства, каждый новый правитель стал строить собственную резиденцию рядом с предыдущей, а старая превращалась в место захоронения умершего властелина и, видимо, в его заупокойный храм. За остававшимися обитателями старой резиденции, скорее всего, сохранялись работники и особые приписанные к соответствующему хозяйству земли недалеко от Чан-Чана.

В перспективе институт панак создавал ощутимую угрозу для централизованной государственной организации. Хотя в общеперуанском масштабе значение этой формы собственности оставалось, по-видимому, невелико, в столичном районе — стратегически наиболее важном — государство постепенно утрачивало прямой контроль над земельными ресурсами.

ХРАМОВЫЙ СЕКТОР

Четвертый социально-экономический сектор инкской империи — храмовый. Храмы играли огромную и все более разветвленную роль в хозяйственно-политической структуре государства, являя собой реальную альтернативу царской власти. Наиболее мощным организмом такого рода был храм Пачакамака на центральном побережье. Уже на начальном этапе инкской экспансии его влияние было столь велико, что могло, как уже говорилось, даже отразиться на выборе государственного языка Тауантинсуйю. Союз инков с ичма (как назывался народ, на чьей территории находился Пачакамак) укрепился в период борьбы с царством Чимор и оставался нерушимым до самого прихода испанцев.

Подобно жрецам Дельфийского оракула, свое влияние на политические дела жрецы Пачакамака и других перуанских храмов практически осуществляли через пророчества и их толкования, которые необходимо было получать и правителям, и частным лицам, если те намеревались приступить к какому-либо важному предприятию. Включение новых территорий в сферу прямого воздействия храмового центра происходило путем основания дочерних оракулов. Их жрецы вещали от имени сверхъестественных персонажей, считавшихся родственниками верховного божества. Так, известны храм жены Пачакамака и храмы четырех его сыновей, а также святилища сыновей божества Катекиль. чей храм располагался в горной области Уамачуко.² Основанные вокруг храмов хозяйства посылали часть своих доходов в центр, а часть — оставляли себе. Судя по археологическим данным, становление сети дочерних святилищ происходило независимо от деятельности инкской администрации и даже охватывало территории, инкам не подчинявшиеся. Известно, например, о деятельности пачакамакских жрецов на побережье Эквадора. В то же время некоторые храмы были основаны Пачакамаком в середине XV века как раз на тех землях, которые инки готовились захватить. Это могло быть попыткой закрепить за собой возможно более обширную сферу влияния, но могло и отражать координацию усилий Пачакамака и Куско по установлению общей гегемонии.

Помимо Пачакамака, особенно крупные храмовые хозяйства существовали в области Куско и на Боливийском плоскогорье. Их активно поддерживал Пачакути, тогда как интересы Тупака Юпанки были сосредоточены на побережье. Временами у отдельных храмов возникал с царской властью острый конфликт. Так, жрецы упоминавшегося божества Катекиль на севере Перу пытались через пророчества определенного рода вмешаться в борьбу претендентов на власть в государстве. В результате храм Катекиль был сожжен, хотя хронисты расходятся во мнениях, было ли это сделано по приказу Атауальпы (что вероятнее) или Уаскара.

Точное определение размеров храмовой собственности в древнем Перу — работа будущего, требующая изучения большого количества документов. Не исключено, что храмовый сектор в экономике соперничал с государственным и превосходил по значению корпоративный. Источники упоминают, например, миллион лам, принадлежавших «солнцу», т. е. в данном случае, скорее всего, храмам солнца. «Солнцу», как
уже говорилось, шел, по утверждению хроник, и урожай с третьей части земель.

ЯНАКОНА И АКЛЬЯ

В Тауантинсуйю было несколько категорий трудящегося населения, полностью исключенного из общинного сектора. Это янакона, аклья, камайок и митмак, причем принадлежность человека к одной из этих категорий могла сочетаться с принадлежностью к другим. Рассмотрим их по порядку.

Начнем с янакона. В колониальный’ период этим термином стали обозначать всех оказавшихся в городах индейцев, не подлежащих ни призыву на общественные работы, ни обложению податями, но зато лично зависимых от своих хозяев. И. М. Дьяконов включил бы, надо полагать, янакона в категорию «подневольных работников рабского типа», хотя рабами в обычно принятом, узком смысле янакона ни при испанцах, ни при инках ни в коем случае не являлись. Все же янакона Тауантинсуйю либо были полностью лишены средств производства, либо по крайней мере утратили те освященные традицией права на обрабатываемую ими землю, которыми располагали общинники.

В отличие как от крестьян, так и от знати янакона стояли вне системы общинно-родовых связей, определявшей место человека в древнеперуанском обществе. Многие янакона обслуживали представителей провинциальной и столичной элиты, входили в состав их челяди. Янакона отдавали также в храмовые хозяйства или назначали для обработки полей, урожай с которых шел в закрома государства или (что более типично) отдельных панак. В последних случаях, правда, перевод в разряд янакона бывал массовым и эти люди сохраняли общинную организацию. Есть мнение, что именно стремление обеспечить рабочей силой корпоративные хозяйства стало причиной развития «янаконажа» в инкском государстве.²³ Но не менее вероятно, что еще задолго до инков янакона были прежде всего храмовыми служителями, ибо храмовое хозяйство наверняка оформилось раньше дворцового. Интересно, что у индейцев такана, живущих у восточных подножий боливийских Анд, словом «янакона» обозначают жреца, шамана—возможно, в значении «слуга божества».

В сравнительно отдаленных от столицы провинциях янакона составляли незначительную часть населения, вряд ли больше трех-пяти процентов. Поскольку, однако, положение янакона было наследственным, а люди, предки которых не имели данного статуса, могли по разным причинам приобретать его, доля янакона среди индейцев Центральных Анд постепенно росла. Особенно много янакона оказалось сосредоточено в районе Куско. В янакона порой превращали военнопленных или мятежников, но эта категория пополнялась и за счет обычных общинников.

Однозначно охарактеризовать условия жизни янакона невозможно. Многие из числа личных слуг действительно занимались черной работой («яна» значит «черный» на кечуа, хотя подлинная этимология термина с этим словом вряд ли связана), но некоторые достигали важных постов. Так, именно янакона был поставлен Уайна Капаком управлять недавно завоеванной областью Чачапояс. Не менее высокие назначения получили несколько янакона после завоевания инками побережья. ²⁴

Патриархальные рабы, в той или иной мере близкие к янакона, существовали в любых догосударственных, но стратифицированных обществах. Поэтому неудивительно, что испанские документы свидетельствуют о наличии янакона в доинкский период по крайней мере в вождествах аймара на берегу Титикаки. Однако там на них приходилось лишь немногим более одного процента жителей, причем статус отца наследовал только один из сыновей, а остальные вливались в состав общины.²⁵

Близкую к янакона категорию работников, точнее работниц, образовывали у инков аклья (или акльякуна, акльякона, если сохранять в транскрипции показатель множественного числа) — «избранные». В провинциях ежегодно отбирали девочек, формально предназначенных для служения «солнцу». Большинство аклья не исполняло, однако, жреческих обязанностей, а занималось в своих «монастырях» (как называли дома аклья испанцы) прядением и ткачеством. Престижность карьеры аклья давала инкам возможность, не создавая лишнего социального напряжения, мобилизовывать для нужд государственного сектора десятки тысяч дополнительных рабочих рук. По данным одной из хроник, институт аклья существовал и в государстве Чимор. Роспись на сосуде культуры мочика изображает ткацкую мастерскую со множеством работниц и другими персонажами,
по-видимому, администраторами. Не исключено, что перед нами первое свидетельство о существовании аклья, относящееся, таким образом, к V веку н. э.

Аклья входили и в состав челяди. Кусканские аристократки имели в услужении десятки аклья точно так же, как их мужья получали слуг-янакона. Мужчинам-янакона в вознаграждение за службу предоставляли жен из числа аклья, независимо от того, были ли эти янакона уже женаты или нет. Вступавшие в подобный брак происходили чаще всего из разных провинций и оказывались теперь в смешанной кечуаязычной среде. Они и их дети пополняли ряды той быстро растущей группы, в которой этническое сознание совпадало с чувством принадлежности к надэтнической имперской общности.

КАМАЙОК

Еще один обширный контингент работников государственного, корпоративного и храмового секторов составляли камайок — специалисты-профессионалы. Подобно янакона, они лично, а не опосредованно через общину зависели от администрации. Нередко их переселяли из разных мест в крупные центры и в новые основанные инками города. В царстве Чимор на положении камайок находились, по-видимому, ремесленники Чан-Чана. Все камайок обладали какой-нибудь квалификацией, будь то умение выплавлять медь, выращивать коку или истолковывать «узелковое письмо» кипу. Их профессиональные навыки ценились, но в определенном смысле и препятствовали карьере. Личные слуги из числа янакона обладали большими шансами пробиться на административные посты, чем камайок со своей пусть высокой, но слишком узкой квалификацией. В основном камайок состояли на казенном довольствии. В горных районах им выделяли участки для ведения подсобного хозяйства, но материей для изготовления одежды всегда снабжали с государственных складов.

Камайок — наименее изученная группа населения древнего Перу. Недостаточно выяснены источники ее пополнения, численность. В списке мобилизованных из Чупачу из четырех тысяч человек ремесленники и другие квалифицированные специалисты составляют примерно треть. Неясно, однако, означал ли для всех из них призыв на государственные работы окончательный или лишь временный переход в новую социальную кате- горию. Возможно, что эти люди занимали особое положение изначально, еще оставаясь в структуре местной общинной организации.

В разных районах Центральных Анд доля квалифицированных специалистов среди государственных работников не была одинаковой. За пределами столицы и главных провинциальных центров больше всего ремесленников работало на побережье, где они составляли пять-шесть процентов населения.²⁶ Ремесленным трудом занималось большинство жителей Чан-Чана. По своему положению эти люди были определенно близки инкским камайок. Именно побережье и некоторые горные области с давней культурной традицией поставляли основные кадры специалистов для инкских государственных мастерских, тогда как обитателей имперской периферии чаще использовали на, так сказать, «общих работах».

МИТМАК

Самой многочисленной частью выделившихся из общинного сектора подданных Тауантинсуию являлись мшпмак — переселенцы. Практика массовых депортаций в Тауантинсуию определялась как политическими, так и экономическими соображениями. Крестьян из центральных областей перемещали в приграничные районы, а только что завоеванное или склонное к мятежам население — в давно замиренные местности либо на противоположные окраины империи. Хотя подобные депортации были обычным делом в древних и средневековых государствах Востока и в тоталитарных империях XX века, инки, похоже, придали им особенно широкий размах. Если верить хроникам и архивным документам, то приходится заключить, что в Центральных Андах практически не осталось долин, этнический состав которых при инках сохранился бы в неизменности. Считается, что митмак составляли не менее десяти процентов населения Тауантинсуию, а в некоторых провинциях их доля достигала четырех пятых.

С помощью переселенцев на целинных или на недостаточно интенсивно обрабатываемых землях организовывались большие государственные хозяйства, которым порой придавалось стратегическое значение. Наиболее крупным и хорошо документированным предприятием такого рода было освоение долины Кочабамба на восточных склонах боливийских Анд.²⁸

По своим почвенно-климатическим условиям Кочабамба на редкость благоприятна для выращивания кукурузы, поэтому Уайна Капак решил превратить ее в житницу для армии. Коренное население долины, кроме небольшой группы пастухов, было изгнано, а взамен сюда прислали земледельцев из южного Перу и западной Боливии. Общее число единовременно находившихся в Кочабамбе переселенцев составляло четырнадцать тысяч (без членов их семей), но они делились на две категории. Одна часть (несомненно меньшая, хотя точной цифры мы не знаем) прибыла сюда на постоянное жительство. Для собственных нужд этим людям разрешалось обрабатывать второсортные земли по краям долины и, кроме того, примерно десять процентов более плодородных земель. Служба же их состояла главным образом в том, чтобы поддерживать в порядке огромные зернохранилища. Что же касается полевых и, вероятно, строительных работ, то их осуществляли «вахтенным методом»: из центральных районов империи в Кочабамбу ежегодно прибывала очередная смена работников, получавших зерно и чичу (кукурузное пиво) с государственных складов. Скорее всего эти люди были общинниками, мобилизованными по системе мита, и принадлежали к тем же этническим группам, что и работники, оказавшиеся в числе постоянных переселенцев.

О массовых переселениях с целью освоения целины свидетельствуют и данные археологии. В горах центрального Перу в зоне сеха де сельва в 60—70-е годы Д. Бонавия исследовал огромные скопления жилищ, покинутых обитателями очень скоро после прихода испанцев. До инков этот район также оставался необжитым из-за дождливого и сравнительно холодного климата. Очень похоже, что колонисты попали сюда не по своей воле и бежали, как только поставленный над ними управленческий аппарат развалился.²⁹

Труд митмак использовался не только на государственных, но и на корпоративных землях. Так, долина Абанкай на юге горного Перу, полностью очищенная от местного населения, стала, подобно Кочабамбе, житницей для армии. Ее обрабатывали индейцы, присланные сюда с северного побережья Перу и из южного Эквадора. А вот долина Юкай, неподалеку от Куско, была объявлена принадлежащей непосредственно Инке (т. е.,
очевидно, его панаке). В Кочабамбе небольшую часть земель Уайна Капак также оставил за пределами государственного сектора и передал одному из своих сыновей. Об использовании митмак на храмовых землях данных нет: подневольные работники в подобных хозяйствах всегда упоминаются в составе небольших групп, а не целых переселенных общин. В то же время как храмовые работники, так и митмак на корпоративных землях имели статус янакона, отличаясь этим от митмак на государственных землях.

В долине Юкай выращивать кукурузу инки заставили не только переселенцев, но и оставленную здесь часть местных жителей, переведенных по такому случаю из «свободных» общинников в разряд янакона. Тем не менее в обычную практику подобное закабаление по каким-то причинам не вошло. Так как каждый новый Инка стремился, однако, наделить своих родственников землей неподалеку от столицы, а не где-нибудь в Эквадоре или Чили, ему не оставалось ничего другого, как очистить очередную долину от коренных обитателей и прислать вместо них еще одну партию митмак. Упоминавшаяся перуанская исследовательница М. Ростворовски де Диес Кансеко приводила данные, указывавшие на особую интенсивность переселенческой политики именно в области Куско, что обусловливалось необходимостью удовлетворять запросы царских панак.

Среди прочих групп «принадлежащих государству» людей митмак стояли ближе других к рядовым общинникам. Два года после переселения они оставались на иждивении государства, после чего начинали заниматься обычным земледельческим трудом, сохраняя традиционную организацию. Источники оставляют впечатление, что митмак были достаточно обеспечены землей — порой, возможно, лучше, чем прежде, на старом месте. Так, митмак в Майобамбе в 16 км к юго-востоку от Куско после прихода испанцев совершенно не пытались претендовать на расположенные рядом государственные земли, которые раньше обрабатывали.³⁰ Им хватало тех участков, которые инки им выделили в общинное пользование. Митмак в Кочабамбе находились в лучшем положении, чем те сезонные работники, которых присылали сюда собирать урожай. Однако все материальные преимущества вряд ли компенсировали культурный шок, вызванный оставлением родины и могил предков.

Вполне понятно, сколь разрушительные последствия имела переселенческая политика для вовлеченных в нее этносов. Однако задачи культурно-языковой унификации все же вряд ли стояли у имперских властей на первом плане. В противном случае митмак старались бы рассеивать в кечуаязычной среде и не давали бы им возможность сохранять традиционную социальную структуру. Депортация целыми общинами была экономически выгоднее, позволяла возложить большую долю забот по обустройству на новом месте на самих митмак и сократить расходы по конвоированию. Известно, что митмак, попавшие в долину Абанкай, были сгруппированы таким образом, чтобы каждая пачака (сотня семей) оказалась этнически однородной, а каждая уаранга (тысяча семей), наоборот, включала представителей разных этносов.³¹ Если подобный мудрый расклад был правилом, то удается понять, почему митмак, даже депортированные в наказание за борьбу против власти Куско, редко восставали снова, достигнув отведенных для них районов проживания.

Этническая политика инков свидетельствует об их манере решать дела не спеша, но основательно. При расселении общинами, а не семьями или поодиночке, требовалось несколько поколений, чтобы процесс ассимиляции стал необратим, однако затем остановить его мог бы лишь полный распад всех (а не только именно инкской имперской) государственных структур. В стране, где оказались беспорядочно перемешаны сотни мельчайших разноязычных групп, язык кечуа стал необходимым средством общения и для поддержания его статуса больше не требовалось никакой пропаганды или принуждения.

ДЕРЕВНЯ И ГОРОД

Юридически и психологически та или иная «сословная» принадлежность подданных Тауантинсуйю — либо к числу общинников, живущих на земле предков, либо к другим группам населения, непосредственно подчиненным государству, — имела, очевидно, большое значение. Это ясно уже из того, что для описания подобных отдельных категорий работников существовали разные термины. Другой вопрос, насколько различались реальное положение, уровень благосостояния всех этих людей Источники показывают, что объективная социально-имущественная стратификация инкского общества не полностью совпадала с официально признанной шкалой социальных делений.

Прежде всего работников государственного сектора лишь с непозволительной натяжкой можно противопоставить общинникам как несвободных — свободным. Дж. Роу, один из крупнейших специалистов по культуре Тауантинсуйю, заметил, что в обществе типа инкского в принципе никто не был свободен в выборе ни места жительства, ни рода занятий, ни времени, отводимого тем или иным видам деятельности, ни в большинстве случаев даже в выборе супруга.³² Все это регулировалось, с одной стороны, обычаем, а с другой — решениями, выносимыми на самом «верху». Однако, как и на древнем Востоке, отсутствие настоящей свободы подразумевало также и отсутствие настоящего рабства, при котором человек мог бы быть низведен до положения «говорящего орудия». Любая личность не столько исполняла конкретно чью-то персональную волю, сколько растворялась в коллективе (общине, крупном домохозяйстве, родственной группе), подчиняясь прежде всего тому, кто выступал в качестве главы этого коллектива. Даже сам Сапа Инка, будучи неограниченным властелином империи, среди своих родственников «орехонов» оставался скорее вождем, чем автократом. Об этом свидетельствует, например, отсутствие существенных внешних отличий в костюме Сапа Инки по сравнению с одеждой орехонов. Не получила распространения ни в древнем Перу, ни вообще в индейском искусстве Америки традиция изображать фигуру правителя нарочито гигантской, как это делалось, например, в Древнем Египте.

По мере развития командно-бюрократических методов управления государством положение человека в перуанском обществе начинало все больше зависеть не только от формального статуса (общинники, янакона, курака), но и от близости места, где он жил, к столице или большому городу, от доступа к тем административным каналам, по которым циркулировали информация и материальные ценности. Поэтому янакона, в общем-то ущемленный в правах по сравнению с общинником, порой достигал такого положения на социальной лестнице, о котором и не мечтал уважаемый в своем селении глава десяти домохозяйств.

Степень «бюрократизации» Тауантинсуйю не стоит преувеличивать. Структурообразующей основой общества оставались родственные связи, соподчиненность «родоплеменных» групп и их вождей. Тем не менее с образованием инкского государства социально-имущественное положение индивида стало зависеть от более разнообразных факторов, не говоря о том, что верховная власть своим произвольным решением могла теперь возвысить любого человека, в котором она нуждалась или к которому благоволила. К подобному заключению приводят не только известные нам факты о головокружительных карьерах отдельных простолюдинов, но и массовый археологический материал.

О реальном благосостоянии едва ли не более всего свидетельствуют размеры и облик жилища. Дома из тесаного камня в стиле Куско были, как уже говорилось, признаком принадлежности к высшей аристократии. Судя по раскопкам в центральных районах Перу, обычный жилой дом в инкском городе представлял собой огороженную глухой стеной усадьбу (каанча}, внутри которой находилось от трех до восьми прямоугольных строений, обращенных входами на центральный дворик.³³ Строения были сравнительно крупными (от 9 до 14 м длиной и 4—6 м в ширину). Под крышей находился чердак, в редких случаях имелся и второй этаж. Подобную усадьбу занимала семья из трех поколений родственников, реже — супруги с маленькими детьми. Сходные по размерам и основательности, хотя и более хаотично распланированные, семейные домохозяйства исследованы американскими археологами в бедных (населенных ремесленниками) кварталах Чан-Чана, столицы царства Чимор.

Не только облик отдельных домохозяйств, но и общая планировка инкских городов свидетельствует об определенном материальном достатке и благоустройстве. По крайней мере некоторые центры, среди них сам Куско, Ольянтайтамбо и другие, имели довольно правильную прямоугольную поквартальную планировку. В современном городке Калька в долине Урубамбы сохранилось пятнадцать кварталов,, дома в которых стоят на инкских фундаментах (при инках число кварталов, видимо, доходило до двадцати четырех).³⁴ Для сравнения отметим, что на Ближнем Востоке рассеченные правильной сеткой улиц города появляются в сущности лишь в эллинистическую эпоху.

Окраины инкских городов выглядели, однако, иначе, чем основной массив застройки. Здесь в полном беспорядке размещались круглые в плане жилища, средним
диаметром немногим более шести метров. В отличие от каанча с их достаточно капитальными каменными стенами, круглые дома возводились преимущественно из непрочных материалов, может быть, даже из дерна, и лишь их цоколь делался каменным. Несмотря на различия в размерах и конструкции круглые жилища и каанча содержат одни и те же наборы глиняной посуды, что отражает сходство домашних занятий их обитателей.

Можно с большой уверенностью предполагать, что все трудовое население инкских провинциальных центров и даже более мелких городков работало либо на государство, либо по личному заказу знатных персон. Об этом свидетельствует уже сама история этих поселений, внезапно возникших и столь же быстро опустевших после конкисты. Для бегства населения в 30-х годах XVI века имелось, конечно, много причин. Указывается, например, на уязвимость городов в период междуусобной борьбы конкистадоров, когда военные действия развертывались главным образом вдоль крупных, проложенных инками магистралей. Главным представляется все же полная зависимость городского населения от вышестоящих властей — работодателей и снабженцев. В каанча, таким образом, должны были жить в большинстве своем ремесленники-камайок, может быть, отчасти янакона; положение именно этих социальных групп характеризуют приведенные выше данные археологии. Многие личные слуги могли, кроме того, обитать непосредственно в кварталах знати — в царских дворцах по крайней мере соответствующие помещения предусматривались. Кому же принадлежали круглые дома на окраинах? Американские археологи полагают, что они служили лишь для временного проживания. Наиболее вероятно, что здесь обитали мобилизованные крестьяне-общинники — либо те, кто строил провинциальные столицы, либо прибывавшие на определенный срок в качестве неквалифицированной рабочей силы.

О жилище сельского населения Тауантинсуйю нет столь же подробных сведений, как о домах горожан. Для того чтобы уверенно датировать разбросанные по горам и долинам памятники и выделить среди них рядовые строения, относящиеся к периоду, непосредственно предшествующему инкскому завоеванию, ко времени инков и к ранним годам испанского господства, необходимо раскапывать чуть ли не каждый дом, а это вряд ли когда-нибудь станет возможным. Однако исследование сохранившихся развалин в центральных и южных районах горного Перу в любом случае свидетельствует об отсутствии там капитальных усадеб типа каанча. Похоже, что крестьяне жили в довольно примитивных, преимущественно однокомнатных постройках, весьма похожих на круглые жилища инкских городских окраин.³⁵ Поселения в горах Боливии и Перу, уверенно датируемые прединкской эпохой, определенно состоят именно из подобного рода построек.

Таким образом, в доиспанских Андах перед нами развертывается картина, характерная для многих как древних, так и более поздних обществ. Независимо от формально-сословных различий, городское население в среднем было богаче сельского. Не будет преувеличением сказать, что город паразитировал за счет деревни и в какой-то мере также мелких ремесленных поселков, ибо выкачивая из них рабочую силу и продукты, почти ничего не давал им взамен.

Впечатляющие данные были выявлены при изучении хозяйственно-профессиональной специализации обитателей поселений уанка.³⁶
Здесь в инкское время по сравнению с прединкским сократился радиус территории, обслуживаемой ремесленными мастерскими. Так, до инков 6.7% керамики и 21.2% кремневых изделий производилось далее чем в 10 км от места использования, при инках же соответственно 5.4% и 14.0%. Население доинкских городков занималось сельским хозяйством, а жители новых инкских центров — нет. В провинциальной столице Хатун Хаухе ремесленная специализация достигла высокого уровня, но продукция местных мастерских не предназначалась для сельской округи, а либо шла на удовлетворение нужд городской элиты (парадная керамика в инкском стиле, бронза), либо отправлялась в Куско (серебро). Судя по исследованиям в долине Урубамбы, столичные мастерские снабжали стандартной посудой построенные инками городки, находившиеся на расстоянии 50 км от Куско. Однако к занимавшимся сельским хозяйством обитателям деревень эта керамика почти не попадала.³⁷

В условиях древнего Перу рост государственного сектора за счет общинного вел к усилению эксплуатации, но те группы населения, которые утрачивали «свободу», не были здесь, видимо, главной жертвой. Если говорить о камайок и части янакона, то их благосостояние скорее возрастало. В то же время чем больше людей изымалось из сферы жизнеобеспечения (производство продуктов питания, простой одежды и т. п.), тем большая нагрузка падала на оставшихся. То же самое произошло и в первые десятилетия испанского правления, когда индейцы старались любыми путями уйти в города, превратиться в янакона и тем самым избавиться от миты и налогов. Это поставило экономику испанского вице-королевства на грань краха и заставило колониальную администрацию срочно принимать меры, чтобы остановить обезлю-дение деревни и распад общин.³⁸

Угрожала ли подобная опасность инкскому обществу, стал ли город значимым явлением в жизни Тауантинсуйю? Еще недавно многие исследователи ответили бы на подобный вопрос отрицательно, ибо само наличие в древнем Перу «настоящих» городов ставилось под сомнение. Материалы археологии заставляют отказаться от подобного взгляда. Крупных центров типа Уануко Пампа с населением порядка 10—15 тысяч человек в Тауантинсуйю действительно не набралось бы, по-видимому, и полных двух десятков, но значительная масса не занятых сельскохозяйственным трудом людей была собрана по городкам с числом жителей от полутора до трех с половиной тысяч. Общее число горожан можно оценить в пределах от 300—400 до 600—700 тыс., что составляло примерно 4—8% всего населения. Это не меньше, чем в средневековой Европе, хотя ниже, чем, скажем, в древней Месопотамии. Поскольку, однако, многие горожане Двуречья, подобно жителям столицы ацтеков, трудились на полях (у инков же, наоборот, жителей сельской местности периодически отправляли работать в город), уровень урбанизации инкского Перу отнюдь нельзя назвать незначительным.

ПОСЛЕДСТВИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА В СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЕ ПРОИЗВОДСТВО

Помимо роста городского населения, занятого в производстве престижных изделий и в обслуживании знати, перевод общинников в государственный сектор сопровождался еще одной тенденцией, таившей в себе угрозу экономическому благополучию страны. Общины сами себя кормили, так что здесь заботы центральной власти в основном были связаны с перераспределением продукции. В государственном же секторе администрации нередко приходилось вмешиваться и в решение вопросов, касающихся сельскохозяйственного производства. Это увеличивало затраты и заставляло правящую группу делать дальнейшие шаги все в том же направлении. Грандиозная операция по освоению целины в Кочабамбе была предпринята ради покрытия государственных расходов (в данном случае на армию), но в свою очередь и обошлась недешево. Вряд ли удастся когда-нибудь с удовлетворительной надежностью сравнить доходы от расширения посевных площадей с многолетними расходами на строительство дорог, складов, содержание многих тысяч переселенцев и временных работников, а также с убытками, нанесенными депортацией тем районам, откуда происходили митмак. Но если даже с точки зрения государства итог оказывался положительным, эти масштабные эксперименты в области социальной инженерии травмировали и ослабляли инкское общество точно так же, как и любое другое.

Негативные последствия вмешательства государства в сельскохозяйственное производство на первых порах могли оставаться незамеченными лишь потому, что в стране к началу XV века оказалось много свободных
земель. В предимперский период, в обстановке ожесточенных военных столкновений, лучшие земли в низовьях долин были заброшены, население сосредоточилось вокруг горных крепостей.³⁹ Пошедший в государственные закрома урожай с этих залежных земель и обеспечил процветание Тауантинсуйю. Однако по мере того как земельный резерв истощался, экономическая оправданность грандиозных государственных сельскохозяйственных проектов становилась все более сомнительной. Об этом свидетельствуют упоминавшиеся следы инкской колонизации в зоне сеха де сельва, где кукуруза не могла давать сколько-нибудь удовлетворительные урожаи.

СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ТАУАНТИНСУЙЮ

Подведем некоторый итог. Социальная структура Тауантинсуйю была в основе своей двухъярусной. Господствующий слой составляла столичная и провинциальная аристократия, жрецы крупных влиятельных храмов. Привилегированное положение этих групп всячески подчеркивалось внешне. Знать носила одежду из ткани ку-мби, владела изделиями из золота и прочими престижными редкостями, пользовалась для своего передвижения паланкинами, жила в зданиях, построенных из отшлифованных каменных блоков. За высокопоставленными представителями элиты следовали многочисленные администраторы и управленцы более низкого ранга. Они также пользовались привилегиями (освобождение от повинностей и тяжелого физического труда), но их образ жизни не отличался столь резко от образа жизни народа. Кроме курака (общинных вождей) к этой прослойке принадлежали, по-видимому, и выдвинувшиеся при разных обстоятельствах незнатные лица. По уровню благосостояния с низшими администраторами, вероятно, сближались квалифицированные камайок — такие, как мастера по обработке драгоценных металлов, истолкователи кипу и т. п.

Массы непосредственных производителей включали, во-первых, крестьян-общинников, работавших не только на себя, но и на государство, храмы и местных курака, а во-вторых, лиц, оказавшихся от государства (или же храмов, отдельных знатных родов и т. п.) в прямой зависимости. Это зависимое население не было однородно. Самые привилегированные группы по образу жизни сближались с господствующим слоем, а самые бесправные находились ниже крестьян.

Простолюдины и курака в доиспанском Перу не вступали друг с другом в брак. Известный миф с побережья Перу повествует об их разном происхождении: предки знатных родились из золотого и серебряного яиц, посланных божеством с неба-, а предки простонародья — из медного. Тем не менее андское общество не было совершенно закрытым, в полной мере кастовым. Возможно, что в будущем социальные перегородки и стали бы менее проницаемы, но до тех пор, пока еще велись завоевательные войны, правящий слой непрерывно должен был подпитываться выходцами из низов. С одной стороны, администраторов просто не хватало, с другой — в смутное, военное время было легче сделать неожиданную карьеру, да и личные таланты и способности в такие периоды больше нужны и больше в цене, чем во времена стабилизации и застоя. Последняя крупная завоевательная кампания, возглавленная Уайна Капаком, была направлена против индейцев чачапоя. Именно в результате ее высокий провинциальный пост достался тогда безродному янакона.

Подчеркнем, что социально-имущественное неравенство в Тауантинсуйю не было обусловлено неодинаковым отношением отдельных общественных групп к средствам производства. Главные из этих средств — земля и скот — находились в распоряжении и общинников, и знати, и государства. Положение каждого человека зависело не от владения им какой бы то ни было собственностью, а от его места в двух достаточно самостоятельных иерархических структурах: во-первых, традиционной, описываемой языком родственных связей и отношений, и, во-вторых, новой, государственно-административной.

ТОРГОВЦЫ

Помимо перечисленных, в империи существовали еще две группы населения, не получившие, однако, официального признания и сохранявшиеся как своего рода реликт более раннего состояния общества.

Во-первых, оставались этносы, не вполне инкорпорированные в государственную систему. В основном они были расселены по окраинам империи, но рыбаки уру жили в самом ее центре на озерах Титикака и Поопо.
Более близкие из таких народов выплачивали регулярную, а более далекие — нерегулярную — дань натурой. Широко известна легенда, будто бы то или иное дикое племя за неимением ничего лучшего обязано было собирать и отправлять в Куско вшей.

Вторая группа также зафиксирована источниками лишь в относительно периферийных районах. Речь идет о профессиональных торговцах. Те из них, кто жили в долине Чинча на южном побережье Перу, были заняты исключительно во внешней морской торговле, осуществляя связь империи с прибрежным Эквадором. Другие действовали в горном Эквадоре, их называли миндала. Миндала образовывали замкнутую корпорацию и пользовались правом экстерриториальности, безопасно пересекая государственные и племенные границы от западной Амазонии до Тихоокеанского побережья. Собственной сетью зарубежных контактов располагал Пачакамак и, быть может, другие крупные храмы, но об этом наши сведения слишком скудны.

Положение эквадорских миндала и торговцев долины Чинча не было одинаковым. Первых инки, по всей видимости, лишь терпели, постепенно подавляя их деятельность. По данным Ф. Саломона, много лет изучавшего архивные материалы по индейцам Эквадора, чем раньше та или иная провинция этой страны вошла в состав империи, тем меньшую роль в ее экономике продолжал играть свободный обмен. На полное искоренение торговых корпораций на юге горного Эквадора у инков ушло сорок лет. В районе Кито миндала к приходу испанцев уже были сильно стеснены, а в Пасто близ колумбийской границы еще процветали. По-видимому, миндала постепенно переходили в число зависимых от государства людей типа камайок или янакона. Получить статус крестьянских общин они вряд ли могли, так как не имели собственных родовых подразделений с вождя-ми-курака и не занимались ранее сельскохозяйственным трудом⁴⁰

Что касается торговцев Чинча, то их высокий статус был, по-видимому, определен в момент вхождения долины в состав Тауантинсуйю.⁴¹ Чинча принадлежали к числу тех этносов, которые решительно поддержали инков и обеспечили себе привилегированное положение в империи. Если в прединкский период наиболее высоким культурным уровнем на южном побережье Перу отличалась долина Ика, то расцвет Чинча начинается как раз с середины XV века. Союз инков и чинча был также обусловлен совпадением их экономических интересов. Нуждаясь в заморских товарах (прежде всего в эквадорских раковинах), инки не могли их добыть без помощи прибрежных торговцев, а чинча извлекали выгоду из своего монопольного положения на внешнеторговых путях. В определенном смысле торговцы чинча напоминают голландских купцов в их отношении к Японии времен ее самоизоляции, сохранивших право заходить в Нагасаки, несмотря на закрытые границы сёгуната Току гава.

Внешнеторговые операции чинча не были, вероятно, свободны от государственного контроля, ибо ввозимые культовые и престижные предметы являлись той особой «валютой», свободное хождение которой в империи запрещалось самым строгим образом. Скорее всего, чинча обладали статусом торговых агентов на государственной службе и были близки к камайок высших категорий.

ИСТОКИ СИСТЕМЫ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО РАСПРЕДЕЛЕНИЯ

Отсутствие независимо действовавших торговцев, рынков, свободного обмена и т. п. — одна из кардинальных особенностей центральноандской цивилизации, отличающая ее от всех более северных культур, начиная с Эквадора и кончая Мезоамерикой. Причины возникновения подобных различий изучены недостаточно. Поэтому остановимся на этой проблеме немного подробнее.

Своеобразная экономическая система древнего Перу не возникла на пустом месте и не могла быть учреждена по инициативе отдельных правителей, будь то Пачакути или цари Чимор. Если в Эквадоре до периода инкской оккупации мы находим разнообразные формы обмена и распределения, то в горах Боливии и Перу подобных следов незаметно. Коренным обитателям различных областей Нового Света были знакомы многие виды примитивных денег: бобы какао в Мексике и Центральной Америке, медные пластины в форме топоров на побережье Эквадора, костяные бусы чакира и золотые пуговки чагуаль в других районах Эквадора и Колумбии и т. д. И только на территории Центральных Анд даже со времен доинкских культур никаких свидетельств денежного обращения нет. Исключение составляет культура сикан на северном побережье Перу (VIII—XII века
н. э.), создатели которой употребляли как «деньги» топоры, так и тонкие медные пластинки, напоминающие игральные карты. Однако экономически и культурно сикан была тесно связана с Эквадором. После ее поглощения культурой чиму свободная торговая деятельность на северном побережье свертывается. Нет указаний на ее развитие здесь и в период существования предшествовавшей сикан культуры мочика.

Если в доиспанском Перу не было торговцев и примитивного денежного обращения, то как же осуществлялись хозяйственные связи между отдельными районами в отсутствие объединяющих государственных структур? В 70-х годах чрезвычайную популярность снискала теория американского историка-перуаниста Дж. Мурры, предложившего считать основной формой традиционного продуктообмена в Андах так называемый «вертикальный контроль».⁴² Отдельные общины или вождества направляли своих колонистов в различные ландшафтные зоны, и продукты, поставляемые ими, распределялись затем по каналам родства, а не через рынок. Приведенные Муррой примеры почти все, однако, относятся к южным районам Центральных Анд, где горцы действительно организовывали колонии на побережье океана и в восточных предгорьях. Однако в центральных и особенно в северных районах Перу свидетельства «вертикального контроля» нечетки и двусмысленны, а с помощью методов археологии даже на юге такая практика прослеживается лишь с заключительного этапа существования цивилизации тиауанако, т. е. с IX—X веков н. э. Отмечено также, что создателями колоний бывали главным образом общины, жившие по окраинам Боливийского плоскогорья. Путь в низменности из его центральных районов был слишком долог, чтобы обеспечивать надежную связь колонистов с «метрополией».

Другие исследователи видят причину «распределительного», а не рыночного характера центральноандской экономики в том, что она с очень раннего времени оказалась под контролем племенной знати. По мнению М. Мосли, немалую роль в становлении подобной системы сыграли особенности развития здесь приморских обществ III—II тыс. до н. э.⁴³ Когда благодаря рыболовству население этой области стало быстро расти, а его социальная структура усложняться, местная общинная верхушка продемонстрировала свое влияние и сильно упрочила его, организовав строительство монументальных сооружений. Затем, в первой половине II тыс. до н. э., индейцы побережья начинают осваивать сельскохозяйственные земли за пределами речных пойм. Знать и жрецы, используя уже имеющийся организационный опыт и авторитет, возглавили и работы по мелиорации. Тем самым они закрепили за собой и право на распределение продукции, произведенной на новых землях. В пользу данной теории можно добавить, что даже в начале нашего века в индейских селениях на тихоокеанском склоне Анд ремонт оросительной сети оставался частью религиозной церемонии. Руководили же ею люди, унаследовавшие функции доиспанских курака и религиозных лидеров.

Таковы традиции побережья. Что же касается горных районов, то мы уже упоминали, например, построенные там древнейшие святилища III тыс. до н. э. в Пируру в верховьях реки Мараньон. К началу II тыс. до н. э. подобные храмовые центры распространились весьма широко. Археологи именуют их «религиозной традицией котош» по названию исследованного еще в 50-х годах памятника. Особенность храмов котош в том, что рядом с ними нет значительных поселений. Каждое святилище обслуживало нужды жителей целой долины, вероятно, менявших места своего обитания в зависимости от сезонных занятий. Подобный тип расселения до сих пор сохранился у индейцев коги на севере Колумбии. Правда, храмы коги окружены жилыми постройками, но большую часть года дома остаются пустыми, а индейцы довольствуются легкими хижинами, стоящими поблизости от полей и огородов. Переходя с места на место, люди то собирают урожай картофеля высоко в горах, то ухаживают за плодовыми деревьями в теплых долинах. Храм как единственный устойчивый элемент этой динамичной системы становится естественным центром не только религиозной, но и хозяйственной деятельности, а жрец руководит всеми практическими делами общины. Ту же мысль можно сформулировать и наоборот: религиозное значение храма отражает его роль хозяйственного центра.

Из подобной системы взаимоотношений в дальнейшем могли развиться как традиция вывода общинных колоний («вертикальный контроль»), так и большие хозяйства вождей и храмов, регулирующие хозяйственную
деятельность на политически подвластной им территории. Таким образом, в горных районах, так же как и на побережье Перу, действовали факторы, способствовавшие сложению распределительной, а не рыночной системы товарообмена.

И все же одного лишь ландшафтного своеобразия Анд, диктующего необходимость одновременной эксплуатации многих природных зон и открывающего эту возможность, для объяснения мало. Ведь рядом, в условиях, сходных если не с боливийскими, то по крайней мере с североперуанскими, в горах Колумбии и Эквадора сложилась же реально другая система обмена — со своими торговцами и примитивным денежным обращением, т. е. модель, характерная для большинства древних цивилизаций.

Что же определило специфику Центральных Анд? Скорее всего наличие только здесь, в этом географическом регионе, в дополнение к его ландшафтному многообразию еще и экономически крайне важного транспортного скотоводства. Благодаря караванам лам поток грузов, следовавших из одного района в другой, из одной ландшафтной зоны — с теми продуктами, которые она могла дать, — в другую, был здесь намного большим, чем в остальных областях Нового Света.⁴⁴ Контролировать столь значительный объем перевозок способна была лишь та группа людей, которой принадлежала власть, либо, что то же самое, власть неизбежно принадлежала в древнем Перу тем, кто контролировал перевозки. Это могла быть поначалу крестьянская община, пока или поскольку она оставалась самостоятельной, мог быть затем и племенной вождь, и храм или, наконец, государство. Но с профессиональной монополией независимых, стоящих вне местной общественной иерархии торговцев типа миндала центральноандская хозяйственная система мириться не могла.

ОБСЛУЖИВАНИЕ РЕМЕСЛЕННИКАМИ ПОТРЕБНОСТЕЙ ЗНАТИ

Возможности развития рыночных отношений не только в инкской, но и в других древних цивилизациях были ограничены и относительно низким уровнем ремесленной технологии. Многие категории изделий, чье производство в принципе было освоено, оставались очень дороги и это не давало возможности сбывать их путем свободной продажи. Американские археологи У. Сэндерс и Д. Уэбстер недавно собрали сведения о том, потребности скольких семей удовлетворял в среднем древний ремесленник-специалист.⁴⁵ Исследование велось на материалах доиспанской Мексики, но соответствующие оценки для Перу и даже для древневосточных культур, учитывая сходный уровень развития технологии во всех подобных обществах, вряд ли значительно отличались бы. Оказалось, что гончар, лепивший и обжигавший простую бытовую посуду, покрывал годовые потребности 66 семей, а это значит, что каждая из них должна была в свою очередь как минимум обеспечивать семью мастера пропитанием на ¹/₆₆ часть года, т. е. в течение 5—6 дней. Это приемлемая цена, поэтому и в Мезоамерике, и в Месопотамии, и в Перу в эпоху сложения и развития ранних государств люди повсеместно употребляли изготовленную профессионалами стандартную посуду: приобрести ее было проще, чем делать самим. Зато ткач или ткачиха при круглогодичной работе обеспечивают нужды всего лишь 5—6 семей, и в этом случае здесь за купленную материю пришлось бы отдавать двухмесячный запас продовольствия. Столь крупными излишками продуктов питания крестьяне нигде не располагали, поэтому каждая семья была вынуждена обеспечивать себя такого рода необходимыми изделиями сама.

Высококачественные ткани, изделия из драгоценных металлов и прочую дорогостоящую продукцию могли приобретать у ремесленников лишь немногочисленные привилегированные лица, распоряжавшиеся запасами не ими произведенного продовольствия. Квалифицированные ремесленники поэтому легко оказывались в постоянной личной зависимости от потребителей их продукции и в сущности могли заниматься своим имеющим относительно узкий спрос ремеслом только потому, что в обществе существовали привилегированные группы. На эти группы мастера и работали, нуждаясь в их постоянных заказах, что порождало личную зависимость.

Редкостные и трудоемкие изделия в древних обществах превращались в своего рода «конвертируемую валюту», и неудивительно, если государство, стремившееся возможно более полно контролировать жизнь общества, делало все возможное, чтобы стать монопольным распорядителем подобных ценностей. Инки запрещали курака
приобретать предметы роскоши на стороне. Престижные изделия, или по крайней мере санкцию на владение ими, провинциальной знати следовало получать из Куско. Одному из верховных вождей аймара, например, в год высылалось от 50 до 100 кусков ткани кумби, из коих часть он должен был затем предоставить в распоряжение тех, кто путешествовал через его провинцию по делам государства.⁴⁶ По мере укрепления корпоративного сектора жесткость подобной системы, однако, ослабевала, ибо знатные дома, становясь обладателями земли и зависимого населения, получали в свое распоряжение и все больше ремесленников-камайок. Раскопки свидетельствуют, к примеру, о том, что на территории уанка парадная керамика и металлические изделия производились также и в хозяйствах верховных вождей. Упомянутый выше вождь аймара получал кумби не только из Куско, но и от собственных подданных. Все это вело к ослаблению отдельных форм контроля центра над провинциями, а при достижении известного «порогового значения» могло бы в будущем ощутимо содействовать распаду имперской политической структуры.

«ФИНАНСЫ» ИМПЕРИИ. ЦИРКУЛИРОВАНИЕ ПРЕДМЕТОВ РОСКОШИ

Мы не случайно сравнили некоторые виды ремесленных изделий с валютой. Отсутствие у инков рынка и денег не мешает ученым говорить о «финансах империи», подразумевая под этим способность инкского государства сводить баланс своих доходов и расходов.⁴⁷

Расходы Тауантинсуйю были двух категорий. Временно мобилизованным в трудовые команды, так же как и полностью выпавшим из общинной структуры и не способным обеспечить себя работникам нужно было предоставлять пищу, одежду и кров; армия нуждалась в обмундировании и стандартном вооружении. Соответственно государство должно было создавать запасы и, если надо, обеспечивать дополнительное общественное производство предметов первой необходимости и продовольствия. Другая категория расходов была вызвана потребностью оплачивать деятельность административного аппарата, лояльность столичной и местной знати. Здесь требовалось уже не только продовольствие в избытке, но прежде всего предметы роскоши и престижа. Престижные и жизнеобеспечивающие продукты циркулировали в имперском обществе на разных уровнях и по разным каналам. Обмен предметов роскоши на продовольствие и переход их тем самым в руки представителей низших общественных слоев не допускался. Есть данные, будто на побережье Перу прежде существовала иная практика, запрещенная инками после завоевания данных территорий.⁴⁸ Это может быть верно лишь в отношении центрального и южного побережья, так как социально-хозяйственная система Чимор вряд ли существенно отличалась от инкской.

Особой формой потребления престижных ценностей было их обрядовое уничтожение. При совершении подобных ритуалов преследуются примерно те же цели, что и при строительстве не имеющих утилитарного назначения монументальных объектов, однако такая практика в основном характерна для обществ с недостаточным опытом централизованного управления. Классическим примером служит здесь институт потлача у индейцев северо-западного побережья Северной Америки, когда высшего положения в иерархии достигал тот из вождей, который оказывался в состоянии раздарить или уничтожить больше накопленного имущества, нежели остальные. В эпоху инков подобные архаические обычаи сохранялись в Перу, по-видимому, лишь там, где опирались на особенно древнюю, глубоко укоренившуюся традицию. Как отмечалось в предыдущей главе, едва ли не раньше всего престижный характер приобрели в Центральных Андах орнаментированные ткани. В Тауантинсуйю во время жертвоприношений сжигалась материя кумби. Следы подобного гигантского жертвенного кострища, по-видимому, обнаружены и в Чан-Чане.⁴⁹

Потребность в престижных ценностях для удовлетворения запросов знати лишь в небольшой степени покрывалась в Андах за счет импорта редкостей. Наиболее заметным исключением из данного правила были многократно упоминавшиеся крупные тропические раковины, которые использовались в ритуалах, связанных с культом плодородия и воды. Уже на изображениях культуры мочика середины I тыс. н. э. показано, как лам с грузом подобных раковин ведут к монументальному строению, в котором находится некое высокопоставленное лицо. При инках, как говорилось, доставкой раковин из Эквадора занималась преимущественно корпорация торговцев долины Чинча на южном побережье Перу. Некоторое количество импорта (твердая древесина персиковой пальмы, ряд наркотических веществ, мед, перья тропических птиц) поступало, возможно, с восточной границы, но соответствующее сырье или исходные продукты добывались и в районах, которые инки держали под своим прямым контролем.

Основная масса престижных изделий изготовлялась древнеперуанскими ремесленниками внутри страны. Это были сосуды и украшения из драгоценных металлов, высококачественная керамическая посуда, ткань кумби, парадная утварь и т. п. Подобная самодостаточность экономики была в определенном смысле выгодна государству, в силу этого не зависящему от разного рода случайностей на дальних торговых путях. Вспомним для сравнения, как в древней Месопотамии стабильность политической жизни легко было подорвать, перекрыв поступление бадахшанского лазурита или малоазийских металлов. У инков же богатства и редкости, а следовательно, и экономические рычаги власти автоматически оказывались в руках тех, кто занимал высокие административные должности. Такая система оправдывала себя до тех пор, пока сохраняла прочность, пока власть в обществе не оспаривалась какой-либо оппозиционной силой, пока не ставились под сомнение идеологические основы существующей государственности, общепризнанность, легитимность правящего режима. Однако в случае кризиса власти или сложившейся экономической системы здание империи могло легко рухнуть, так как почти не имело внешних опор. Преднамеренная излишняя замкнутость есть, конечно, органический порок всех империй, но инкская «сверхдержава» — совершенно изолированная от других цивилизованных обществ (плавания эквадорских торговцев в Мезоамерику практически не в счет) — оказывалась в данном отношении особенно уязвимой.

В первые десятилетия после образования инкской империи функционирование ее социально-хозяйственного организма в большей мере, вероятно, зависело от правильного распределения престижных ценностей, чем от обеспечения непосредственных производителей всем тем, что было важно для них. Если бывшие прежде независимыми курака оказывались удовлетворены своим новым положением, они сами эффективно организовывали изъятие в пользу Куско необходимой продукции, используя традиционные, апробированные и привычные, рычаги власти и не забывая при этом о собственных интересах. Такая «престижная экономика» характерна для сложных вождеств и первичных территориальных царств. Однако по мере укрепления государственного аппарата и увеличения имперских расходов внимание центра должно было все больше переключаться на распределение, а затем и на расширенное производство продуктов первой необходимости.

СКЛАДЫ.
НАКОПЛЕНИЕ ПРОДУКТОВ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ