Категорія: нотатки

Кузьмищев В. А. Гарсиласо де ла Вега

Сборник ::: Культура Перу ::: Кузьмищев В. А.

В жизни каждого народа, в его истории, в его культуре имеются даты, значение которых трудно переоценить. Для национальной культуры Перу одной из таких выдающихся дат является 12 апреля 1539 г.: в этот день в городе Куско, бывшей столице «империи» инков Тауантинсуйю, родился человек, которому судьба угото­вила сыграть наиболее значительную роль в зарождении и станов­лении национальной перуанской культуры, национального само­сознания перуанского народа. Уже на склоне своих лет он напи­шет полные горечи и одновременно бесконечной гордости слова, пророческое значение которых станет возможным понять и по дос­тоинству оценить лишь в наше время: «Детой испанца и индеанки или индейца и испанки, — писал он в своем главном труде, обес­смертившем его имя, — нас называют метисами, чтобы сказать, что мы являемся смесью обоих народов; это [слово] ввели первые испанцы, у которых в Индиях родились дети, и поскольку это имя нам было дано нашими отцами и исходя из того, что именно оно означает, я в полный голос называю себя этим именем и гор­жусь им. Хотя в Индиях, если кому-нибудь из них [или о них] говорят «ты — метис» или «он — метис», они воспринимают это как пренебрежение. Отсюда родилось то огромное удовлетворение, с которым они стали воспринимать имя горец, навязываемое им взамен имени метис, что [фактически] стало еще одним среди про­чих других оскорблений и унижений, которым их подвергает сильный мира сего. Ибо они не учитывают, что. . . на всеобщем языке Перу, чтобы сказать горец, говорят [слово] сачаруна, что в прямом его значении означает «дикарь», и вот так, чтобы скрытно назвать их дикарями, тот добрый человек назвал их горцами; а мои сородичи, не понимая злонамеренности того, кто навязал им это имя, высоко ценят свое оскорбление, когда следовало бы избегать его и питать к нему отвращение, а себя называть так, как назвали нас наши отцы, и отвергать новые оскорбляющие имена…»[1]. Так писал о себе и своих сородичах-метисах Гарсиласо де ла Вега, первый писатель Латинской Америки, один из ее вы­дающихся сыновей.

Шел XVI век — век великих географических открытий, по­трясших «старую» Европу, век авантюр и героических подвигов; век Возрождения и мрачного господства инквизиции.

Великая «империя» инков лежала в развалинах. Горстка ис­панцев, захватившая огромную страну, протянувшуюся с севера на юг на 5 тыс. км, была полностью поглощена задачами закреп­ления своей военной, экономической и политической власти над чужеродной, этнически пестрой и в целом враждебной ей много­миллионной массой аборигенов только что завоеванных земель. Непрерывные стычки с «покоренными» индейцами, все новые и но­вые завоевательные походы, теперь, как правило, разорявшие, а не обогащавшие их участников, постоянные междоусобицы и раз­доры в лагере самих конкистадоров никак не способствовали раз­витию устойчивых культурных процессов в заморских колониях Испании. Несметные богатства, награбленные испанцами, не только уживались под одной крышей с невероятными лишениями и нищетой, но и в значительной степени сами порождали их. Отсутствие самых простых «предметов» культуры в быту, не го­воря уже о духовной жизни и ее потребностях, отнюдь не компен­сировалось сказочным обилием золота, серебра и иных драгоцен­ностей, хотя эти драгоценности по-прежнему оставались главной, если не единственной, целью всех мероприятий, предпринимав­шихся завоевателями Нового Света.

Сокровища инков, доставшиеся первым конкистадорам, пре­взошли самые смелые вымыслы: о сказочной «Золотой стране». Именно поэтому потребовались еще многие и многие жертвы, прежде чем легенда о новом «Эльдорадо» развеялась от столкнове­ния с суровой реальностью освоения гигантского континента Южной Америки, поставив на повестку дня куда более сложную задачу — колонизацию открытых и завоеванных европейцами земель.

Новые задачи потребовали новых исполнителей. История с ее жестокими законами борьбы, свойственными антагонисти­ческим классовым обществам, «позаботилась» и об этом, устранив насильственным путем с политической арены не только всех вож­дей конкисты, но и подавляющее большинство первых конкиста­доров Тауантинсуйю.

В такой обстановке прошли детские и юношеские годы будущего выдающегося писателя и мыслителя Инки Гарсиласо де ла Вега, «рожденного, — как он сам поведал, — среди огня и ужасов жесточайших гражданских войн своей родины, среди оружия и лошадей и обученного упражняться ими, ибо там [на родине] не было тогда ничего другого. . .»[2].

В отличие от инков испанские завоеватели не брали с собой в поход специально обученные подразделения, в задачи которых входило бы только экономическое и культурное освоение и пре­образование завоеванных земель для более эффективного пора­бощения побежденных народов. Утверждение испанского господ­ства на первоначальном этапе конкисты шло исключительно военным путем. Поэтому не следует удивляться тому, что оба глав­ных вождя конкисты — Франсиско Писарро и Диего де Альмагро были абсолютно неграмотными людьми и история сохранила нам лишь корявые крестики, поставленные ими вместо подписей. Но вместе с конкистадорами шла католическая церковь. Именно ее представители как раз и стали первыми «культуртрегерами» высокой европейской цивилизации в Новом Свете.

Первыми и единственными учителями маленького Гарсиласо также были католические монахи. Они появились в Куско с кон­кистадорами, хотя первая епархия в бывшей инкской столице была основана несколькими годами позже, а именно 3 сентября 1538 г.[3], т. е. почти за год до рождений Гарсиласо.

Гарсиласо учился недолго — он сам рассказывает об этом. Обучение носило сугубо частный и даже в некоторой степени само­деятельный характер, поскольку школы как таковой не было, а был единственный «класс» с дюжиной учеников, таких же, как и он, сыновей наиболее богатых конкистадоров, содержа­вшихся на деньги родителей. Что же касается учителей, то они, как правило, едва приступив к обучению, по тем или иным при­чинам покидали своих учеников. Занятия возобновлялись только тогда, когда их отцам удавалось найти очередного достаточно ученого монаха.

Тогдашние методы обучения хорошо известны, — напомним, что среди них не последнее место занимали розги. Молодых мети­сов учили испанской грамматике и элементарной арифметике, однако главное внимание уделялось богословию (ведь мальчики по материнской линии были язычниками) и латыни.

За три-четыре года обучения у Гарсиласо сменилось семь учи­телей. Остается лишь удивляться, как в подобных условиях смог сформироваться блестящий эрудит, великолепный знаток по мень­шей мере четырех языков, талантливый переводчик на испанский язык, великий писатель и мыслитель, сам факт появления кото­рого ознаменовал выход на мировую арену молодой, еще только формировавшейся перуанской культуры.

Какие же университеты должен был пройти он, чтобы достичь всего этого? Для Гарсиласо университетами стала его жизнь, внешне вполне благополучная и даже спокойная, однако полная глубочайшей внутренней трагедии, у которой не было и не могло быть «счастливого конца».

К сожалению, биография Гарсиласо представляет собой набор отнюдь не равноценных по своему значению и степени достовер­ности фактов, переплетающихся к тому же с пустотами неизвест­ности, над заполнением которых с весьма скромными успехами трудится уже не одно поколение иссдедователей-гарсиласистов. Еще сложнее обстоит дело с его творчеством. Укажем лишь, что в адрес Гарсиласо-писателя высказывались обвинения в пла­гиате и умышленном искажении истории инков.

Начнем с достоверного из жизни Гарсиласо. Известна точная дата его рождения — 12 апреля 1539 г. Как предполагают, в Куско сохранился дом или часть дома, в котором старые индеанки-акушерки приняли у «пальи», т. е. инкской принцессы по имени Чимпу Окльо, ее первенца. Мальчика при крещении нарекли Гомесом Суаресом де Фигероа, родовым именем его отца, капитана конки­стадоров Гарсиласо де ла Вега[4]. Сам капитан, будучи вторым сыном своего отца, согласно нормам майората, — сложнейшего средневекового института, определявшего права наследников не только на имущество, но и на социальные привилегии, включав­шие дворянские титулы, а также имена, — не имел права на­зываться этим именем. Впрочем, и сын капитана также не имел на него прав, поскольку был бастардом, т. е. незаконнорожденным, но он родился не в Испании, а в далеких заморских землях, где все выглядело проще.

Отец Гарсиласо скончался в Куско в 1559 г., а в 1560 г. мо­лодой метис переехал в Испанию, где и прошла остальная часть его жизни. Известны также даты выхода в свет всех его произве­дений и литературных трудов: 1590 г. — перевод на испанский язык «Писем любви» Леона Эбрео; 1605 г. — «приключенческая» эпопея «Флорида»; затем в 1609 г. выходит главный труд Гарсиласо, посвященный инкам, а в 1617 г., уже посмертно, вторая часть трударассказывающая о завоевании Тауантинсуйю испанскими конкистадорами и о войнах между ними. Все эти произведения сохранились в оригинале (имеются в виду их первые издания).

Известна и точная дата смерти гениального метиса — он скон­чался в Испании, в Кордобе, 24 апреля 1616 г. и был захоронен в знаменитом кордобском соборе-мечети, в небольшой погребаль­ной часовые; в эпитафии, высеченной на двух каменных плитах, правда, имеется несколько досадных неточностей: в частности, в ней ошибочно указано, что Гарсиласо умер 22, а не 24 апреля.

Гарсиласо-отец пришел в Перу не в числе первых завоевателей, а вместе с Педро де Альварадо, когда «империя» инков уже была обезглавлена Франсиско Писарро. Его личный вклад в конкисту свелся главным образом к подавлению восстаний индейцев и к уча­стию в войнах среди самих испанцев.

С 1554 по 1556 г. капитан Гарсиласо был губернатором и вер­ховным судьей Куско, ему принадлежали достаточно крупные репартимьепты, однако, если судить по хроникам тогдашнего периода, роль и место Гарсиласо-отца в общественной жизни колонии были настолько скромными, что его имя почти не упоми­налось в них.

О матери Гарсиласо мы знаем почти исключительно от него самого: «… моя мать, — писал он в обращенном к Филиппу II предисловии к переводу «Писем любви», — Палья донья Исабель была дочерью Инки Гуальпа Топака, одного из сыновей Топака Инки Юпаики и Пальи Мама Окльо, его законной жены, — роди­телей Инки Гуайна Капака, последнего короля, бывшего в Перу»[5]. Судя по этому заявлению, мать Гарсиласо принадлежала к клану чистокровных правителей Тауантинсуйю. Хотя отдельные исто­рики высказывают сомнения по поводу достоверности этого ут­верждения, все же следует отнестись к нему с доверием хотя бы потому, что Гарсиласо сообщал об этом испанскому само­держцу, который легко мог проверить правдивость писателя и су­рово наказать его за публичный обман. Кроме того, имеются и дру­гие доказательства правоты Гарсиласо, которые можно найти в его трудах[6]. Об этом же говорят, правда косвенно, обширные сведения об инках, которыми располагал Гарсиласо.

Перуанский период жизни Гарсиласо весьма подробно освещен им самим. Он интересен именно тем окружением, в котором вырос юный метис и которое оказало огромнейшее влияние на его само­сознание, на формирование его личности, его духовной культуры. Можно утверждать, что именно этот период при всей его неверо­ятной сложности и необычности, в основе которых лежало стол­кновение двух различных социально-экономических формаций, представляется относительно ясным и понятным звеном в биографии Гарсиласо. Единственное, что вызывает в нем недоумение, — это как и почему Гарсиласо избежал личного участия в тех вой­нах и непрекращавшихся стычках с индейцами и между самими испанцами, которые постоянно сотрясали его родину. Вряд ли это можно объяснить его молодостью, ибо по тогдашним стандар­там юноша уже в 14—16 лет считался вполне взрослым. Он был не только способен, но и обязан применять на практике то самое умение владеть шпагой и боевым конем, которому обучался, как утверждает Гарсиласо, с раннего детства. Напомним, что не менее известный хронист и одновременно солдат Педро де Сьеса де Леон отправился из Испании в Новый Свет в поисках боевой славы и богатства в возрасте 13 лет. Между тем мы не встречаем у Гарсиласо даже намека на его участие ни в сражениях, ни в тех многочисленных военных сборищах и походах, которыми была сплошь заполнена тогдашняя жизнь испанцев в Перу.

Совсем иначе представляется испанский период жизни Гарси­ласо, — здесь все неясно, запутанно, полно недомолвок, проти­воречий и многочисленных вопросов. Вот лишь некоторые, по, пожалуй, главные из них.

Почему будущий писатель меняет в Испании свое имя Гомес Суарес де Фигероа — родовое имя одного из знатнейших испан­ских вельмож, герцогов Фериа, — на малоизвестное имя своего отца Гарсиласо де ла Вега? Почему королевский двор не принял молодого метиса, в знатности происхождения которого не было сомнений? Почему Гарсиласо, так настойчиво добивавшийся раз­решения на возвращение в Перу, после того как подучил это раз­решение, все же остается в Испании и в течение двух десятилетий безвыездно живет в глухой провинции? Почему первым литератур­ным трудом Гарсиласо стал перевод с итальянского на испанский язык, хотя ни один из этих языков не был для него родным? Почему Гарсиласо вначале публикует книгу о том, что он знал лишь от третьих лиц («Флорида»), и только после этого появляется на свет его главное произведение, значительная часть которого написана им как очевидцем и даже участником некоторых событий?

Можно продолжить перечень подобных вопросов. Желание по­нять и раскрыть сложный, во многом необычный духовный мир гениального метиса делает неизбежным для любого исследователя поиск ответа на них. Попытаемся и мы высказать свое мнение.

Вопрос об имени, непосредственно связанный с происхожде­нием Гарсиласо, а следовательно, и с проблемой личного социаль­ного статуса, представляется совсем не простым, ибо, как пишет известный исследователь жизни и творчества Гарсиласо Авалье-Арсе, «. . . испанское общество, в котором Инке довелось играть свою роль, было разъедено самоубийственной навязчивой мыслью о чистоте крови. Целая сложная система правил по выявлению чистоты (происхождения) угнетала человека и душила свободное проявление личности»[7]. Чтобы попять, как и в какой форме эта «навязчивая мысль» могла сказаться па Гарсиласо, нам следует обратиться к испанскому периоду его жизни.

Если брать формальную сторону вопроса об имени, то, будучи бастардом, Гарсиласо в равной степени не имел права претендовать как на свое первое, так и на второе имя. Он мог ими пользоваться, но социальных привилегий, которыми обладали первородные на­следники испанских аристократических семей, он не получал. Прибыв в Испанию в 1560 г., молодой метис сразу же направля­ется в Бадахос к своему дяде — тезке Гомесу Суаресу де Фигероа (видимо, таков был предсмертный наказ его отца), однако там он не задерживается и вскоре оказывается в небольшом селении Монтилья в провинции Кордоба, у другого брата своего отца — Алоысо де Варгас. Он не мог даже предположить, что именно здесь ему пред­стояло провести 30 лет (1561—1591)! Судя по всему, племянник и дядя сразу же понравились друг другу, ибо уже в 1561 г. Алонсо де Варгас практически усыновляет его и делает наследником своей сестры (акт от 16 сентября 1561 г.).

В самом конце 1562 г. (скорее всего в декабре) Гарсиласо едет в Мадрид. Все исследователи его жизни считают, что он рассчиты­вал на получение места при королевском дворе. О том, что он думал задержаться в Мадриде на продолжительное время, свидетель­ствует, хотя и косвенно, такой малоприметный факт — приоб­ретение (или аренда) им в Мадриде дома, часть которого он сдавал в наем: «Este moco estnvo en Madrid аnо de mil у qninientos у sesenta у dos у sesenta у tres; posava en mi posada. . . »[8] Но пребы­вание в Мадриде оказалось кратковременным, ибо уже в 1563 г. он снова в Монтилье, что зарегистрировано в ряде нотариальных актов. Именно после возвращения из Мадрида метис Гомес Суарес де Фигероа навсегда исчезает и вместо него появляется Инка Гар­силасо де ла Вега (ноябрь 1563 г.). Добавим, что в том же 1563 г. Гарсиласо получает разрешение на выезд в Перу (им он так никогда и не воспользуется), которое дано на имя Гомеса Суареса де Фи­героа[9].

Как и чем можно объяснить эти противоречивые факты?

Авалье-Арсе, обнаруживший сравнительно недавно 14 новых документов, касающихся Гарсиласо и его родственников, полагает, что перемена имени произошла из-за антипатий молодого метиса к своему бадахскому дяде-тезке, который одолжил у пего в первые же дни приезда (в Бадахос) «примерно 300 дукатов» и не вернул их[10]. Вряд ли можно принять подобное объяснение.

Распространена и другая точка зрения: перемена имени связана с очевидной неудачей в Мадриде, которая изменила планы Гарси­ласо на будущее. Соглашаясь с этим, мы, однако, считаем, что здесь необходимо уточнение: после Мадрида Гарсиласо принял оконча­тельное решение не возвращаться в Перу. Попытаемся обосновать такое утверждение.

Для Перу 60-х годов XVI в. знатность имени человека играла куда менее важную роль, нежели его фактическое социально-поли­тическое положение, определявшееся в то время размерами личного состояния. В самой же Испании дело обстояло иначе. Здесь одно только имя само по себе открывало двери любого дворца, в том числе и королевского. Нищий граф или герцог ценился выше богача, простолюдина и тем более инородца. К тому же приставка «инка», воспринимавшаяся как принадлежность к «царскому» роду, уже одной своей «экзотикой» давала серьезные преимущества престиж­ного характера. В Испании она никого не задевала в морально-этическом и экономическом плане, поскольку не давала возмож­ности покушаться на чьи-либо привилегии или интересы.

Совсем иным выглядело бы появление молодого метиса в Перу с этим новым именем. Во-первых, имя капитана Гарсиласо де ла Вега, прослывшего ярым сторонником братьев Писарро (сам Гар­силасо настойчиво опровергает этот факт в своих сочинениях), было уже непопулярным, если не сказать больше. Что же касается при­ставки «инка», то в Перу она превращала Гарсиласо в самозванца (напомним, что инками назывались лишь чистокровные мужчины— представители семейного клана правителей Тауантинсуйю). Все это дает основание утверждать, что появление Инки Гарсиласо де ла Вега означало его решение не возвращаться в Перу.

Однако вопрос об имени не ограничивался только этим. Он имел для Гарсиласо куда более важное значение, ибо это был воп­рос о происхождении Гарсиласо. Именно в проблеме «кем он был?» заключалась главная трагедия, та глубочайшая духовная драма, которая и заставила его в конечном итоге взяться за перо и пода­рить человечеству замечательный памятник литературы сложного и трагического периода истории, последствия и прямое воздей­ствие которого и сегодня остро сказываются в жизни Латинской Америки. Вот почему Гарсиласо считал необходимым убедительно обнажить и показать те два начала — испанское и индейское, кото­рые слились в нем, дав жизнь новому расовому сплаву, предста­вителем которого он был.

И сегодня расовая, этническая проблема Латинской Америки представляет собой одну из самых сложных проблем. Тогда же, в XVI в., дело обстояло намного сложнее, и можно с уверенностью сказать, что Гарсиласо не мог проникнуть в суть этой проблемы, понять ее и тем более дать ответ на мучивший его вопрос «кем он был?» Однако то, что именно этот вопрос становится для него воп­росом всей жизни, возвеличивает Гарсиласо, ставит его имя в один ряд с выдающимися деятелями культуры той эпохи.

Гарсиласо стремился попять, какое из двух начал являлось доминирующим — испанское или индейское. С этой целью он тщательно изучил генеалогическое древо своего отца, результатом чего явился любопытнейший документ, известный под названием «Сообщение о потомках Гарей Переса де Варгас» (Relacion de la descendencia de Garci Perez de Vargas). В нем Гарсиласо устано­вил, что среди его родственников по мужской линии было много воинов и самый известный из них — знаменитый капитан Гарей Перес де Варгас, принимавший активное участие в освобождении от мавров Севильи. Среди мужчин Гарсиласо были и известные литераторы: из них выделялся поэт Гарей Санчес де Бадахос, уро­женец Эсихи. Таким образом, мужская половина его рода служила испанской короне мечом и пером. Что же касается матери, то о ее происхождении мы уже говорили выше.

Получив испанское и индейское воспитание и образование, Гарсиласо уже в юношеские годы осознал, что его духовный мир имел два совершенно различных источника — индейский (кечуанский) и испанский. Его культурный или духовный дуализм постоянно и во всем давал о себе знать; он метался из одного ла­геря — лагеря победителей в другой — лагерь побежденных. Ни он сам, ни окружавший его мир еще не научились понимать эту слож­нейшую расовую и социальную проблему недавно завоеванных ко­лоний и самой метрополии. Гарсиласо не мог ответить — испанец он или индеец; он знал и гордился тем, что являлся метисом, но он не знал и не мог знать, что вместе с ним рождалось еще одно новое понятие — латиноамериканец.

Между тем богатства обоих миров, вместившихся (по еще не слившихся воедино) в его сознании, помноженные на талант и вы­дающуюся одаренность, не позволяли ему пойти па компромисс, к которому принуждала жизнь. Вот почему он должен был принять и принял решение рассказать свою правду, правду о себе.

Здесь мы хотим высказать еще одно предположение. Изучение творчества Гарсиласо, тщательное сопоставление тех немного­численных фактов, которые известны из его биографии, наталкива­ют на мысль о том, что участие Гарсиласо в подавлении восстания морисков в Альпухаррас (1568—1570 гг. с перерывами) могло явиться тем решающим моментом, который заставил его рассказать о Тауантинсуйю и его разгроме испанскими конкистадорами. Дей­ствительно, воина с морисками в Альпухаррас, проходившая на юге Испании в гористой, труднодоступной местности, не могла не навести Гарсиласо на определенные аналогии с тем, что он знал об испанской конкисте и что он видел сам в Перу. И хотя за участие в подавлений восставших морисков он получил звание капитана, моральные аспекты этой войны должны были быть для него скорее отрицательными, нежели положительными. Именно после Аль­пухаррас Гарсиласо уже совсем безвыездно живет в Монтилье це­лых 20 лет — факт труднообъяснимый. Круг его знакомств чрез­вычайно ограничен (его дядя Алонсо умер в 1570 г.), зато именно в этот период ближайшим и верным другом Гарсиласо становится книга. К этому же периоду относятся его первые пробы пера.

Нет сомнений, что Гарсиласо гордился званием капитана, од­нако ни в одном из своих произведений он не описал ни одного со­вершенного им самим военного подвига и не рассказал ни об одной военной операции, в которой принял личное участие. Подобное отношение к собственной «военной славе» плохо согласуется с об­щим духом, пронизывающим все его произведения и отнюдь не грешащим избыточной скромностью и самоуничижением (исклю­чением являются лишь те места, где речь идет о его родителях). Однако, повторяем, высказанные нами соображения следует рас­сматривать всего лишь как предположения.

Изложенное выше отвечает сразу на два вопроса: Почему Гарсиласо изменил свое имя и почему он не вернулся в Перу. Добавим только, что в Перу он не смог бы найти ответа на главный вопрос своей жизни, поскольку этому никак не могла способствовать со­циально-политическая реальность колонии. Пребывание в Перу было бы для него бесперспективным в социальном плане и катаст­рофическим в экономическом, ибо Совет но делам Индий отказал Гарсиласо в какой-либо материальной компенсации «заслуг» его отца в деле завоевания и покорения Перу. Отказ мотивировался близостью капитана Гарсиласо к узурпатору Гонсало Писарро, не­сколько лет правившему в Перу (казнен в апреле 1548 г.). По-види­мому, по этой же причине он не был принят королевским двором. В Испании же Гарсиласо имел хотя и скромную (особенно по срав­нению с его жизнью в Куско), но все же гарантированную обеспе­ченность, а после смерти дяди Алонсо, наследником которого он стал, и его жены он стал принадлежать к числу состоятельных людей тогдашнего испанского общества. Конечно, отказ коро­левского двора нанес Гарсиласо ощутимую моральную травму, и все же в морально-психологическом плане метис Гомес Суарес в Перу не мог соперничать с «Инкой» Гарсиласо в Испании.

Однако после того, как Гарсиласо принял решение поведать миру свою правду, перед ним неизбежно должен был возникнуть вопрос — как ее следует рассказать? В Монтилье Гарсиласо вел отнюдь не замкнутый образ жизни; по-видимому, красавец-метис, потомок «императоров» Перу пользовался большим успехом у мест­ного общества, о чем свидетельствует любопытный факт: сотни раз он выступал в роли крестного отца — но тем временам: «дол­жность» весьма почетная[11]. Там же он сблизился с местными лите­ратурными кругами, изучил итальянский язык, — его учителем мог быть дядя Алонсо, прививший ему интерес и симпатии к этой прекрасной стране, в которой он воевал много лет.

Медленно текут в Монтилье годы его сытой и спокойной жизни. Он много читает, размышляет над прочитанным, сам берется за перо. У Гарсиласо не было оснований скрывать свои литератур­ные занятия от близких к нему людей. Он пишет, что именно друзья посоветовали ему опубликовать его первый литературный труд. Однако этот труд по сей день вызывает массу недоуменных вопро­сов: почему Гарсиласо начинает свою литературную деятельность с перевода «Писем любви» Леона Эбрео, которые к тому времени уже дважды (в 1548 и 1582 гг.) издавались в Испании? Чем и как объяснить его появление?

Известно, что «Письмами любви» увлекалась значительная часть тогдашнего испанского общества, но их публикация была не совсем безопасным делом. «Святая» инквизиция довольно косо смотрела на увлечение философией неоплатонизма, ярким выра­зителем которой был Леон Эбрео. (Не случайно, как свидетельствует Менендес-и-Пелайо, именно перевод Гарсиласо был впос­ледствии занесен инквизицией в индексы — списки запретной литературы[12].) И все же Гарсиласо издал свой труд.

Нам представляется, что перевод и издание «Писем любви» не были для Гарсиласо самоцелью, для него это был важный подго­товительный этап, который должен был открыть дорогу его глав­ному литературному труду. Популярность «Писем любви» должна была сыграть роль гаранта.

Чтобы заинтересовать читателя и привлечь особое внимание к автору перевода, Гарсиласо использует само название книги: «Перевод индейцем «Трех писем любви» Леона Эбрео, сделанный с итальянского на испанский [язык] Гарсиласо де ла Вега, урожен­цем великого города Куско — главы королевств и провинций Перу. . .».

С этой же целью в посвящении Филиппу II появляются следую­щие слова: «. . . от имени великого города Куско и всего Перу я дерзаю представиться Вашей Августейшей Милости, предлагая нищету этой первой, жалкой и ничтожной услуги, которая, однако, потребовала от меня очень больших усилий и времени, ибо ни италь­янский язык, на котором оно [это произведение. — В. К.] напи­сано, ни испанский, на который я его перевел, не являются моими родными языками. . .»[13].

Более того, в другом предисловии к «Письмам» он прямо ука­зывает, что работает над произведениями, которые расскажут о за­воевании испанскими конкистадорами Нового Света. Все это, как нам кажется, дает право утверждать, что публикация перевода «Писем любви» для Гарсиласо означала стремление утвердить свое литературное имя.

Пройдут годы, и в свет выйдет его «Флорида» (1605) — беллет­ристический рассказ о неудачном походе известного конкистадора Де Сото. И только в 1609 г. в Лиссабоне будет опубликована книга, которая обессмертит его имя.

Обратимся теперь непосредственно к творчеству Гарсиласо. Мы еще ни разу не упомянули русское название его главного труда. На то имеется причина. В русской историографии «Comentarios reales de los incas» известны под разными названиями, однако в них неизбежно фигурирует прилагательное, производное от слов «король», «царь» и т. п.: «Королевские комментарии Инков», «Цар­ские сообщения об Инках», «Королевские истории Инков». (Нам не удалось установить, кто первым ввел эту традицию.)

Между тем изучение самого труда и работа над его переводом на русский язык показала, что Гарсиласо вложил иной смысл в свое название. Здесь слово «reales», означающее не только «королев­ские», но и «подлинные», «достоверные», имеет второй смысл: оно должно подтвердить достоверность содержащегося в труде мате­риала, а не его «королевское происхождение».

Почему же тогда возникла ошибка? Нам думается, что она идет от первых переводов труда с испанского на французский (1633) и английский (1687) языки; в них оба переводчика допустили кальку, видимо, посчитав ее вполне возможной для данного случая. Так появились «Le commentaire royal. . .» (франц.) и «The Royal Commentaries. . .» (англ.)[14]. Перевод же этих названий дает только один вариант — «королевские» («царские»), исключая иное тол­кование прилагательного «royal». Эта же ошибка попала в немецкий язык (уже без кальки) — «Konigisclie» и в русский перевод.

Но, может быть, здесь пет ошибки? Обратимся не к принятому ныне сокращенному названию, а к тому тексту, который был дан Гарсиласо своей книге в качестве ее названия и который, в со­ответствии с .нормами той эпохи, занимает чуть ли не половину книжной страницы. В нем почти сразу за словами «Comentarios Reales» идут слова «Reyes del Peru». Очевидно, что возникающее при этом сочетание «.. .Королевские комментарии. . . Королей Перу. . .» было чуждо такому тонкому стилисту, как Гарсиласо. Но здесь лишь формально-стилистическая сторона вопроса, однако имеется и другая ее сторона — смысловая. Гарсиласо многократно подчеркивал, что целью его книги являлся правдивый рассказ об «империи» инков, что он взялся за перо только для того, чтобы дополнить и уточнить «истории» испанских авторов, поскольку последние не всегда располагали надежной информацией и, как правило, не знали языка индейцев. Вот почему и ради чего он внес в заголовок слово «reales», — он хотел подчеркнуть правди­вость, достоверность, подлинность своих «комментариев».

Естественно, что у испаноязычных гарсиласистов проблема названия не возникала. Не возникала она и при подготовке новых французских и английских переводов и изданий[15]. И все же нам удалось найти среди многочисленной литературы о Гарсиласо пе­руанского автора, обратившего внимание именно на заинтересовав­шую нас проблему. Вот что он пишет: Гарсиласо «. . .принял ре­шение обязательно написать их (книги об инках. — В. К.), придав им правдивый характер своим присутствием (как автора), отыски­вая по возможности подлинную (real) правду о тех событиях. Его уточнения, приближавшие к реальной действительности (realidad), были тем, что побудило его назвать книги «Подлинными коммен­тариями. . .»[16].

Следует сказать, что рассмотренная нами проблема не так уж проста. Гарсиласо действительно писал «Подлинные комментарии», т. е. его целью был рассказ о той правде, которую оп знал и кото­рую решил поведать миру.

Здесь мы вплотную подошли к ответу на одно из двух обвинений, которые выдвигались в адрес Гарсиласо, — на обвинение в умыш­ленном искажении истории государства инков, в попытке со сто­роны автора приукрасить и обелить своих родичей — инков, бывших полновластными господами безбрежной «империи» Тауантинсуйю. В «Подлинных комментариях» государство инков дей­ствительно предстает в виде некоего общества, в котором царят справедливость и согласие; там нет нужды, искоренены пороки; благородные правители, как истинные отцы народа, все силы и вни­мание отдают на благо своим подданным. Фальсифицировал ли Гарсиласо инкскую историю? Нет! — и другого ответа быть не может. Гарсиласо лишь попытался изложить официальную версию возникновения Тауантинсуйю и царствования всех ее правителей, начиная от первого инки-правителя Манко Капака и кончая по­следним из них, вероломно казненным испанскими конкистадорами. Он сам, словно опасаясь обвинения в искажении действительности, неоднократно повторяет: все, что он рассказывает об инках, он узнал от своих сородичей-инков, а они в свою очередь излагали ему то, чему их учили еще в детстве, готовя к управлению «им­перией» в мире и на войне, к физическому и духовному подчине­нию и покорению широких народных масс как кечуанского, так и некечуанского происхождения. Для них, правителей, офици­альная история, в основе которой лежало божественное (чудотвор­ное) начало, являлась эффективным гарантом незыблемости их реальной власти на земле. Это было мощное оружие психологи­ческого воздействия, и, судя по Гарсиласо, инки умели им поль­зоваться.

Гарсиласо не ставил перед собой задачу критического осмыс­ления этой «истории», но, будучи человеком выдающегося ума, понимал, что испанский читатель, и тем более будущие поколения, которым он также адресовал свой труд, не смогут воспринять его рассказ как действительную, реальную историю Тауантинсуйю. Бот почему он многократно повторяет, что сообщает читателю те «легенды», те «сказки», которые слышал от своих родичей — старых инков. Он говорит о сказках, о легендах, а не о подлинной истории инков и даже не об официальной истории Тауантинсуйю (Гарсиласо сам не рискнул так назвать свой труд, хотя имел для этого все основания), чем в действительности являлся собранный, переос­мысленный на европейский манер, переведенный им на европейекие категории и понятия, огромный по объему и по глубине мате­риал.

Можно лишь поражаться той колоссальной информации, ко­торую читатель находит в «Подлинных комментариях» Гарсиласо. Здесь буквально все, чем жило, что делало и что умело государство Тауантинсуйю: своеобразие его язычества с подробным описанием ритуалов, праздников и иных церемоний их идолопоклонства[17]; «правовые нормы» пиков и их обычаи; методы ведения войны и ор­ганизации трудовых процессов как в общегосударственном, так и в индивидуальном масштабе; способы врачевания и наиболее характерные проявления духовной культуры; методы строитель­ства мостов и подробное описание такого циклопического соору­жения, как крепость Саксайуаман; удивительные ирригационные сооружения для возделывания маиса и своеобразная «гидропоника» в бесплодных песчаных пустынях Косты; формы фиксации и пере­дачи в кипу информации и высочайшее искусство «штопки» разор­ванной одежды.

Но если в вопросах политической истории и жизни Тауантин­суйю Гарсиласо ограничивается лишь передачей того, что условно можно назвать «официальной пропагандистской версией» самих инков, то во всем остальном он предстает перед читателем как на­блюдательный, эрудированный человек, а его многочисленные «я видел сам», «я посетил», «я испытал на себе» и другие подобные свидетельства личного присутствия и участия делают его книгу важнейшим документом той эпохи. Достаточно напомнить, с какой скрупулезной точностью он описывает доиспанскую флору и фауну Перу, чтобы понять и оцепить научную глубину и энциклопедичность его труда.

Как уже говорилось, еще до появления «Подлинных коммента­риев» Гарсиласо издал свою историю завоевательного похода во Флориду знаменитого конкистадора Де Сото, который до того был одним из главных действующих лиц завоевания Перу. Напомним, что именно его Франсиско Писарро направил в военный лагерь Атауалъпы под Кахамаркой и именно он пригласил правителя Тауантинсуйю «в гости» к испанцам. Писарро доверил Де Сото и другое важнейшее мероприятие — посещение Куско, куда Де Сото и один из братьев Писарро отправились вдвоем, сопровожда­емые лишь индейцами из свиты уже плененного Атауалъпы. Многие (если не большинство) испанские историки утверждают, что Атауальпа не был бы казнен испанцами, если бы в тот трагический мо­мент, когда решалась его судьба, Де Сото находился в Кахамарке, ибо он не допустил бы подобной несправедливости. Таков облик Де Сото, вырисовывающийся со страниц многочисленных хроник и сообщений той эпохи.

Гарсиласо еще больше облагородил этого несомненно выдающе­гося воина, человека невероятной храбрости и огромного мужества. В своей «Флориде» он даже излишне «сгустил краски», в резуль­тате чего испанский идальго и конкистадор стал чем-то походить на героев рыцарских романов. Но неудачный поход завоевателей во Флориду был не вымыслом и не романом, а трагической реаль­ностью, подтвержденной многими сотнями убитых или умерших от лишений и тягот конкистадоров.

Несомненно, что «Флорида» — во многом «приключенческое» произведение, и, пожалуй, в творчестве Гарсиласо оно стоит особ­няком, являя собой наиболее чистый образец его беллетристики. Нам важно отметить одну особенность этого произведения, сбли­жающую его со знаменитой «Арауканой» Алонсо де Эрсилья-и-Суньига (1536—1594): во «Флориде» перед читателем проходит целая галерея портретов индейских вождей и воинов, наделенных высо­кими человеческими чувствами и страстями. Для той эпохи, когда еще сравнительно недавно и абсолютно серьезно обсуждался воп­рос о том, считать или не считать индейцев людьми, подобная по­зиция Гарсиласо представляется чрезвычайно важной, смелой и несомненно прогрессивной. Свое дальнейшее развитие она по­лучила в «Подлинных комментариях», но об этом несколько позже.

Уже после смерти Гарсиласо, в 1617 г., вышла в свет его «Все­общая история Перу». Она была задумана как продолжение «Под­линных комментариев», однако это произведение все же следует рассматривать как вполне самостоятельное, хотя хронологически и продолжающее предыдущее повествование.

«Всеобщая история» охватывает чрезвычайно короткий истори­ческий период. Она начинается с подготовки конкисты Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и священником Луке и заканчивается казнью последнего законного претендента на престол Инки-правителя во время правления вице-короля Толедо (1572 г.). Но эти 30—40 лет истории были настолько насыщены событиями, что они не только полностью изменили облик того, что именовалось Тауантинсуйю, но и оказали необратимое влияние на Испанию, а че­рез нее и на весь Старый Свет.

Во «Всеобщей истории», за редкими исключениями, Гарсиласо выступает как хронист, последовательно описывающий одно за другим наиболее важные и значительные события конкисты, а по­сле ее завершения — те достаточно бурные события, которые сотря­сали Перу вплоть до конца 60-х годов XVI в. Правда, и здесь читатель может почерпнуть некоторые сведения об инках, однако их не так уж много.

Нашей целью не является разбор настоящего произведения. Мы ограничимся лишь указанием на то, что в оценке описываемых событий, особенно в той их части, которая так или иначе непос­редственно касается отца Гарсиласо, имеет место известная субъективность автора, но она не искажает историческую правду, как пытаются доказать некоторые, в том числе перуанские, историки. Вместе с тем именно во «Всеобщей истории» мы находим у Гарси­ласо совсем иное, нежели в «Подлинных комментариях», отношение непосредственно к самим испанцам (частично это вызвано тем, что ему приходилось сравнивать, сопоставлять испанцев с самими же испанцами); оно куда более критическое, несомненно, менее восторженное и никак не всепрощающее. Более того, казнь послед­него Инки, виновником которой Гарсиласо прямо называет вице-короля Перу испанца Толедо, показана у него как величайшая несправедливость и еще большая трагедия для широких индей­ских масс. Это был один из самых жестоких и несправедливых ударов, нанесенных испанцами индейцам Перу. Никакой другой хронист того периода не сумел или не захотел взглянуть на эти события так, как их увидел, прочувствовал и поведал о них миру Гарсиласо.

Мы вновь возвращаемся к «Подлинным комментариям». И хотя обвинения Гарсиласо в плагиате ун-те давно сняты, все же необхо­димо сказать и об этом несколько слов.

Гарсиласо в своих «Подлинных комментариях» неоднократно цитирует рукопись монаха Бласа Валеры, которая досталась ему от друзей — монахов-иезуитов, сумевших сохранить после нападения англичан на Кадис лишь часть этого интересного доку­мента, едва не погибшего целиком во время пожара. Обширные цитаты, переведенные самим Гарсиласо с латыни, настолько сов­падают с мыслями Гарсиласо и всегда так точно приходятся к месту в тексте, что были высказаны два предположения, диаметрально противоположные по своему характеру.

Первое из них заключалось в том, что Гарсиласо с помощью «цитат» из несуществующей рукописи им самим придуманного Бласа Валеры подкреплял проинкские позиции в своих сочинениях. Однако подобное «умозаключение» отпало, ибо было докумен­тально установлено, что монах Б. Валера — личность абсолютно реальная (ему даже стали приписывать одну из анонимных хро­ник), что он жил в Перу и в Испании примерно в те же годы, что и Гарсиласо, и скорее всего также был метисом[18].

Второе предположение впадало в другую крайность: Гарсиласо якобы списал свои «Подлинные комментарии» (или их большую часть) у Бласа Валеры и поэтому не имеет права претендовать на авторство этого выдающегося произведения.

Нетрудно понять, что подобное умозаключение уже само по себе страдает массой изъянов. Действительно, зачем было Гарси­ласо часть рукописи использовать для цитат, а другую часть пере­писывать без кавычек? Не проще ли и не безопасней было бы пол­ностью воспользоваться ее текстом для своей работы, тем более что Гарсиласо являлся единственным владельцем этого уникаль­ного сочинения? О рукописи Бласа Валеры известно только от него, ибо она никем и никогда больше не упоминалась.

Гарсиласо часто обращается к этому уникальному манускрипту, и — не лишне будет указать — каждый раз он искренне сожалеет о.том, что большая его часть оказалась потерянной для человечества. Он много цитирует его, но не чаще, чем других авторов. Нетрудно подсчитать (первым это сделал видный английский ученый Маркхем), сколько раз Гарсиласо цитирует крупнейших хронистов того периода: Сьесу — 30 раз, Акосту — 27, Валеру — 21, Гомару — 11, Сарате — 9, Алькобасу — 7 и «Палентинца» — 2 раза. Таким образом, ясно, что рукопись Бласа Валеры была активно использована Гарсиласо при написании своего труда, но она явля­лась не единственным и даже не главным источником подобного рода.

«В литературе колониального периода Гарсиласо стоит особня­ком, — писал Хосе Карлос Мариатеги в «Семи очерках». — В его творчестве встретились две эпохи, две культуры. Но Гарсиласо был больше инка, чем конкистадор, больше кечуа, чем испанец, что бывает довольно редко. И именно в этом и состоит его инди­видуальность, его величие.

Гарсиласо — первый плод знакомства, результат плодотворной встречи двух рас: конкистадоров и индейцев. Исторически Гарси­ласо был первым «перуанцем», если под «перуанцем» понимать социальное явление, возникшее в результате испанского завоева­ния и колонизации. Имя и творчество Гарсиласо — это целый этап развития перуанской литературы. Гарсиласо — первый перуанец, оставшийся в то же время испанцем. С историко-эстетической точки зрения его творчество относится к испанскому эпосу. Оно неотделимо от крупнейшей испанской эпопеи — открытия и завоевания Америки»[19].

Как историк, Гарсиласо передал на наше суждение огромную информацию о Тауантинсуйю, осмысление которой потребует усилий еще не одного поколения историков. Как писатель, он по­дарил миру великолепный образец испанской беллетристики эпохи Возрождения, явившийся одновременно первым выдающимся произведением не только перуанской, как отмечает Мариатеги, но и латиноамериканской литературы в целом. Он сумел осознать и раскрыть внутренний мир человека (свой собственный мир), в сознании которого произошло трагическое столкновение двух смертельно враждовавших, непохожих, но одинаково грандиозных и прекрасных миров, к примирению и взаимному пониманию ко­торых он страстно стремился всю жизнь.

Но Гарсиласо пошел еще дальше. Он сумел из далекого и в то же время близкого, но навсегда ушедшего прошлого своей первой родины придумать прекрасную легенду о лучшем, справедливом, добром государстве, усилия которого были направлены на всеобщее благо для его подданных; легенду о мудрых, благородных и забот­ливых правителях этого государства, воплотивших в жизнь из­вечное стремление человека к счастью.

Это был дорогой его сердцу идеал, прекрасная утопия, которую мы рискуем назвать своеобразным утопическим социализмом в его латиноамериканском варианте.

Мы не знаем, был ли Гарсиласо знаком с «Золотой книгой» Томаса Мора (напомним, что она вышла в свет в 1516 г., т. е. бо­лее чем за 20 лет до его рождения), но даже если он не читал ее и не слышал об идеальном социалистическом обществе «на новом ос­трове Утопия», вес же рожденные ею идеи справедливости и вы­сокого гуманизма не могли пройти мимо пытливого метиса.

Имеется и другая сторона этого вопроса. Совершенно очевидно, что сам Гарсиласо был одним из тех, кто принес в Европу ростки тех идей, которые на новой почве помогли вызреванию золотой утопической мечты. Вспомним, что великий сын Италии Томмазо Кампанелла назвал свою мечту о человеческом счастье «Городом Солнца» (1623), и вполне допустимо, что его рассказ о соляриях — жителях этого города — складывался под влиянием рассказов о дру­гих людях, поклонявшихся Солнцу в далеком и таинственном «царстве» Тауантинсуйю. Между тем никто не сумел поведать миру о Тауантинсуйю с такой страстностью и такой любовью, как Инка Гарсиласо де ла Вега.

Но мечты Гарсиласо уходили не только в прошлое, — они были устремлены в будущее и во многом предназначались именно грядущим поколениям. Он знал, он твердо верил, что не напрасно посвятил лучшие годы жизни созданию своего труда, ставшего бессмертным.

Примечания:

[1] Iпса Garcilaso de la Vega. Comentarios reales de los incas. Montevideo, 1963, p. 440—441.

[2] «Obras completas del Inca Garcilaso de la Vega», t. I. Madrid, 1965, p. 8.

[3] См.: С. Pereyra. Historia de America Espaniola, t. VII. Peru у Bolivia. Madrid, 1921, p. 267.

[4] Предполагаемый дом капитана Гарсиласо де ла Вега был частично разру­шен во время землетрясения 1650 г., а затем перестроен. Фасад дома ныне выходит на улицу Эладерос, а сам он принадлежит семье Лунас.

[5] «Obras completes del Jnca Garcilaso de la Vegas, t. I, p. 7.

[6] См., в частности: «Comentarios reales de los Incas», libro IX. cap. XXXV—XXXIX

[7] J. В. Avalle-Arce. El Inca Garcilaso en sus «Comentarios» (Antologia vivida). Madrid, 1964, p. 11.

[8] Inca Garcilaso de la Vega. Op. cit., p. 387.

[9] См.: «Obras completas del Inca Garcilaso de la Vega», t. I, p. XIX.

[10] «San Marcos», Numero Septimo, Segunda epoca, diciembre 1967, enero-febrero 1968. Lima, p. 13.

[11] См.: «Obras completas del Inca Garcilaso de la Vega», t. I, p. XVII.

[12] См.: Menendes у Pelayo. Historia de las ideas esteticas en Espana, vol. III. Madrid, 1883, p. 14.

[13] «Obras completasdel Inca Garcilaso de la Vega», t. I, p. 8.

[14] «Le commentaire royal ou l’Histore des Yncas, rois du Peru… Ecritte en langue peruvienne (? — B. K.) par l’Ynса Garcilaso de la Vega, natif de Cozco et fidellement traduitte sur la version espagnolle, par 1. Baudouin». Paris, 1633; «The Royal Commentaries of Peru in two part. . . written origi­nally in Spanish by the Inca Garcilasso de la Vega and rendered into English by Sir Paul Rycant». London, 1687.

[15] «Les commentaries rouaux, . . des Incas de l’lnca Garcilaso. . .». Paris, 1959; «. . . the royal commentaries of the Inca Garcilaso. . .». London, 1963.

[16] L. A. Ratio. Garcilaso de la Vega. «Biblioteca Hombres del Peru», t. IV. Lima, 1964, p. 33.

[17] Пожалуй, именно в вопросах религии Гарсиласо допустил, как нам ка­жется, преднамеренную неточность, представив монотеистические тенден­ции развития религии инков как уже завершившийся процесс, что не на­ходит подтверждения в официальном пантеоне инкских богов (см. статью Ю. А. Зубрицкого «Культура Тауантинсуйю» в настоящем сборнике)

[18] См.: G. Valcarcel. Peru. Mural de un pueblo. Apuntes marxistas sobre el Peru prehispanico. Lima, 1965, p. 416.

[19] X. К. Мариатеги, Семь очерков истолкования перуанской действитель­ности. М., 1963, стр. 266—267.

Источник: www.indiansworld.org

Культура Тауантинсуйю

Сборник ::: Культура Перу ::: Зубрицкий Ю. А.

Материальная и духовная культура государства древних кечуа Тауантинсуйю чрезвычайно богата и обширна. Она необъятна, как необъятно было гигантское государство инков, протянувше­еся с севера на юг на 5000 км. Инки-правители не утруждали себя изобретением названия для своей страны, а просто называли ее Тауантинсуйю, что на языке кечуа означает «Четыре соединенных между собой стороны света». Это было крупнейшее государствен­ное образование не только древней Америки. Оно охватывало огромную территорию, на которой в настоящее время располо­жены большая часть Эквадора и Перу, значительная часть Боли­вии, Чили и Аргентины, южные районы Колумбии. Северные от Куско (на кечуа «пуп земли») области назывались Чинчайсуйю — северная сторона света, южные — Кольясуйю, вос­точные — Антисуйю, западные — Контисуйю.

Начало становления Тауантинсуйю следует отнести примерно к XII—ХШ вв. н. э., когда возникли неизвестные нам условия для возвышения «городской» общины Куско, сложившейся в ре­зультате смешения пришельцев-инков — видимо, одного из кечуанских племен — с местным кечуанским же населением, засе­лившим долину Куско задолго до этого. Соперничество со стороны чанков и других индейских племен способствовало созданию со­юза кечуанских племен и общин. Во главе союза также в силу неизвестных обстоятельств встали инки, которыми уже правил военный вождь, постепенно приобретавший черты царя — дес­пота.

Социально-политическая структура Тауантинсуйю была не­обычайно сложной. Инка считался богом на земле и обладал не­ограниченной властью. Разделения властей не существовало. Господствующий класс состоял из нескольких каст: «инки по крови», «инки по привилегии», кураки и другие вожди общин и племен. Их следует отнести к категории населения, не платив­шей «налоги» (по Гарсиласо). Эксплуатируемая часть общества — те, кто платил «налоги», — также подразделялась на группы, из которых можно условно выделить следующие: митимае первой категории (привилегированная часть общинников, основывавших поселения, в том числе военные, во вновь завоеванных областях), хатун руна (формально свободные, но фактически порабощенные рядовые общинники и ремесленники), митимае второй категории (переселенцы из вновь завоеванных районов), янакуна (рабы). Существовала еще одна особая категория населения, так назы­ваемые «избранницы Солнца», в подавляющей массе — рабыни, занятые главным образом ткачеством.

История Тауантинсуйю знает много случаев классовых вы­ступлений, а также восстаний покоренных племен и народностей. Разноязычное и разноплеменное население страны составляло по разным данным от 6 до 40 млн. человек. Наиболее вероятной представляется цифра в 10 млн.

Хозяйственной основой государства было земледелие с исполь­зованием грандиозных ирригационных сооружений, удобрения (гуано) и искусственных насыпных террас по склонам гор. Тау­антинсуйю — единственное государство древней Америки, в кото­ром существовало некое подобие животноводства как особая от­расль хозяйственной деятельности. Высокого уровня достигли ремесла, особенно текстильное, обработка металлов, строитель­ная техника.

Культура инков — это поистине панперуанская культура, и не только потому, что она охватила территорию всей страны и даже вышла далеко за ее нынешние пределы, но и потому, что она органически включала в себя многие наиболее ценные эле­менты предшествующих цивилизаций и культур, создала условия для совершенствования и развития многих из них и обеспечила затем их широчайшее распространение.

Очевидно, что до своего появления на исторической арене, в так называемый период «тиауанакской экспансии», кечуа могли находиться под известным влиянием тиауанакского государства. Уже в то время их предки могли поклоняться всемогущему тиауанакскому богу Уиракочи, отождествив его с образом своего .древнего тотемного божества Солнца (Инти). Позже, встав во главе кечуанского союза и завоевав побережье, они берут в свой пантеон древнего бога этих мест, «творца» мира и света Начака-мака как еще одно из воплощений Уиракочи-Инти. Такая же судьба постигла древнего бога Тикси («основа сущего») и бога воздуха Кон, творца людей. В результате возникает сложный образ Инти-Кон-Тикси-Пачакамак-Уиракоча. Поскольку он вы­ступает в различных «видимых» на изображениях или в природе (Солнце) ипостасях, то естественно возникает представление о его другой, некоей общей, невидимой сущности. Так па пути от поли­теизма к монотеизму у инков и у всех древних кечуа складывается концепция «Единого Вездесущего, Всемогущего и Незримого Бога», по отношению к которому все другие многочисленные божества становятся в положение детей, жен, слуг и служанок оставаясь в то же время «святыми».

Таков официальный пантеон богов Тауантинсуйю. В то же время массы трудового кечуанского населения продолжали при­держиваться культа древнего земледельческого божества Пача-мамы — Матери-Земли, близкого и понятного им, а также культов” Матери-Воды, Повелителя Гор, тотемических культов кондора, пумы.

В системе религиозных взглядов древних кечуа, в том числе инков, присутствовало понятие «уака». Термин «уака» приме­нялся к некоторым (не верховным) богам. Священное древнее: захоронение — уака; роща, гора, ручей, озеро, дерево, просто участок зеленой поверхности, прославившийся какой-либо сверхъ­естественностью, таинственностью, поверьем, — это тоже уака. Понятие «уака», таким образом, сходно с полинезийской «маной» — сверхъестественной силой, разлитой в пространстве и способ­ной снисходить на конкретное существо или предмет.

Для отправления культа Единого Бога, а также местных куль­тов имелась огромная армия жрецов, одной из функций которых было безусловное подчинение религиозному влиянию всех без исключения сторон духовной жизни общества: политики, права, морали, искусства, а также — что очень важно! — материаль­ного производства.

Древние кечуа обладали богатой и развитой мифологией.. Большой популярностью в Тауантинсуйю пользовались, в част­ности, мифы о возникновении рода собственно инков. Согласно одному из них, из пещеры Тампутоко, расположенной в долина Апуримак, неподалеку от Паукартамбо, вышли четыре брата Айяр: Качи, Манко, Учу и Аука (Саука). Одетые в роскошные одежды, сопровождаемые своими женами, они шли в поисках места, где бы могли построить столицу великой державы. Самым сильным из братьев был Качи. Из своей золотой пращи он мог ме­тать камни до самых облаков. Позавидовав силе и ловкости Качи,братья хитростью заставили его вернуться в пещеру и наглухо замуровали вход. Три брата продолжали свой путь, как вдруг они в вышине увидели гигантскую птицу, от которой исходило сияние. Лицо у птицы было человечье. Качи (это был он) сказал, что прощает братьям обиды и будет отныне их покровителем. Во время дальнейших следований Учу превращается в камень. Аука и Манко достигли долины Куско и основали город. Однако, через два года смерть скосила Ауку и Айяр Манко оказался пол­ным властителем города и основателем династии инкских прави­телей, или Единственных Инков.

Уже в этом мифе, зафиксированном в различных вариантах разными хронистами[1], инки предстают перед нами как пришельцы. Но они были пришельцами из близлежащих районов, продуктом внутрирегиональных миграционных процессов.

Л. Э. Валькарсель полагает, что за мифом о происхождении братьев Айяр скрываются реальные события, связанные с реаль­ными внутрирегиональными миграциями племен кечуа, с их борь­бой против других групп, с их внутренними раздорами и, наконец, с образованием союза кечуанских племен во главе с инками. Имеется и другой миф о происхождении инков, переданный хронистами также в различных вариантах. Отец-Солнце и Мать-Луна сжалились над людьми, жившими в невежестве, дикости и бедности, и послали с неба на землю своих детей — сына Манко Канака и дочь Маму Окльо Уаку, дабы они наставили людей почитать Отца-Солнце как бога, дали бы людям законы, обучили их ремеслам и искусству, научили жить в домах, обрабатывать землю, выращивать овощи, фрукты и злаки, разводить скот и т. п. Вначале Отец-Солнце поместил своих детей в озеро Титикака. Затем он разрешил им выйти оттуда и направиться в любом на­правлении, вооружив Манко Канака при этом золотым жезлом и приказав всюду, где они будут останавливаться для трапезы или сна, пытаться вонзить этот жезл в землю. Там, где он войдет в почву, дети Солнца должны были основать город, которому впо­следствии суждено превратиться в столицу великой державы. Получив этот наказ, Манко Капак и Мама Окльо двинулись на се­вер, достигли долины Куско и остановились возле горы Уана-каури. Здесь золотой жезл без всякого труда вошел в землю. Здесь же сын Солнца, первый Инка, и его жена выполнили наказ отца и основали свое «государство». Любопытно, что один из ми­фов прямо указывает на то, что первый Инка, Манко Капак, вы­полнял волю какого-то могучего человека, появившегося в Тиауанако[2].

Космологические мифы древних кечуа объясняли появление земли как проявление воли богов (обычно Пачакамака или Уиракочи). Что же касается Луны, других планет и звезд, то им от­водились роли жены Солнца, его сестер, родственников и слуг. Каких-либо мифов о происхождении самого Солнца, подобных, например, древнемексиканским, до нас не дошло.

Космогоническая мифология древних кечуа воспринимала вселенную как единое целое, состоявшее из отдельных частей — миров. Согласно официальной инкской религиозной догме, таких миров три: Ханан Пача — «Верхний», звездный, Мир, куда после смерти уйдут достойные и безгрешные, Урин Пача — «Нижний Мир», т. е. обитель греха и соблазна, и Уку Пача — «Внутренний Мир», заключенный в сердцевину земли, куда после своей смерти уходят дурные люди. Этот мир порой назывался также Супайпа-Уасия, т. е. обитель Супай, одного из злых богов. Если в «Верхнем! Мире» люди после своей смерти должны жить в праздности и спо­койствии, то жизнь во «Внутреннем Мире» была очень тяжелой, полной треволнений и болезней. Мы видим, таким образом, что» по мере становления в религии древних кечуа монотеистических тенденций в их религиозной мифологии постепенно возникают понятия, близкие к концепциям «ада» и «рая», хотя злое божество Супай вовсе еще не альтернатива Всемогущему и Вездесущему Богу, у которого в свою очередь нет пока еще одной ипостаси — Всемилостивейшего.

Чрезвычайно развитой частью древнекечуанской мифологии являлись теогонические и теологические мифы, особенно в период, предшествующий становлению деспотического государства инков. Происхождение богов часто связывают с волей Солнца. Боги ведут себя совсем, как люди, завидуют один другому, ссорятся и состязаются между собой. В этом отношении древние боги Андской области очень напоминают богов Олимпа. По мере же укрепления рабовладельческой инкской деспотии верховные бо­жества, сливаясь воедино, все более «теряют» человеческие черты., становятся грозной, недоступной для человеческого восприятия силой, существование которой невозможно доказать, в которую можно только верить, перед которой человек — раб и ничтожество. Богатая и развитая мифология древних кечуа, а также других этнических групп, населявших Тауантинсуйю, составляла не толь­ко арсенал, но и почву искусства в Тауантинсуйю, его предпосылку. Пожалуй, самой развитой областью искусства у древних кечуа была поэзия. Поэт — «арауик», или «харауик», — обычный персонаж инкского общества. Арауикам хорошо было известно деление поэзии на жанры, среди которых одним из самых распространен­ных был так называемый «хайлъи». Трудно найти ему эквивалент в европейских языках. Наиболее близко по значению слово «гимн». Понятно, что первое место среди этих гимнов занимали священ­ные гимны.

Приведем текст одного из хайльи, посвященного верховному богу:

О Тикси Уиракоча,

Определяющий: это пусть будет мужчиной,

Это пусть будет женщиной.

Светлый господин

Рождающегося света!

Пачакамак!

Кто ты?

Где ты?

Я не могу тебя видеть?

В Верхнем Мире,

Или в Нижнем Мире,

Или рядом с Миром

Находится твой трон?

Произнеси для меня

Хоть один звук

Из глубин небесного моря

Или из земных морей,

В которых ты обитаешь.

Пачакамак!

Творец человека!

Повелитель!

Твои рабы

Поднимают к тебе

Затуманенные взоры,

Мечтая узреть тебя[3]-[4].

Несколько в ином «ключе» составлен гимн-хайльи «творцу человека», отрывки из которого цитируются ниже. В нем нет прямого обращения к богу. Гимн явно призван утверждать спо­койствие в душах верующих, восхищение миром, созданным бо­гом и управляемым Единственным Инкой.

Над землей рассветает,

Свет ее покрывает,

Чтоб хвала возносилась

Творцу человека…

А на ветках зеленых

Птицы песни щебечут.

В этих песнях пичужки

Пачакамака славят…

Камни, горы, ущелья

Перед Ним неподвижны.

Змеи, жителя леса

Перед Ним распростерлись.

Быстроногий гуанако

И викунья с вискачей

Рядом с Ним замирают

И покорно внимают…

Так и сердце мое

С каждым новым рассветом

Благодарность возносит

Созидателю мира![5]

В качестве третьего и последнего примера священного хайльи процитируем отрывки из гимна, посвященного богине дождя, изображенной в виде юпой ньюсты — принцессы, весталки Солнца, взятой им на небо и держащей в руках кувшин, наполненный жи­вительной влагой для людей, животных и растений. Ее брат, раз­бивая этот кувшин, производит гром и молнию.

Прекрасная ньюста,

Только твой брат

Твой кувшин

Способен разбить…

И ты, ньюста,

Заставляешь

Влагу

Пролиться дождем…

Пачакамак,

Уиракоча

Именно для этого

Тебя поместил па небе

И так повелел[6].

Наряду с гимнами богам, правителям и героям л понятие хайльи включались и трудовые песни. Приведем в качестве при­мера «Айяу хайльи», что часто испаноязычными авторами перево­дится как «Еа, el triunfo», т. е, примерно так: «Вот уже победа». Трудовые хайльи обычно исполнялись двумя хорами мужчин и женщин:

Мужчины: Айяу хайльи, айяу хайльи!

Вот рука моя, вот сила,

Вот мотыга, вот и пашня.

Женщины: Славься, мужчина, славься!

Мужчины: Айяу хайльи, айяу хайльи!

Где же прекрасная ньюста?

Где семена для посева?

Женщины: Славься, сеятель, славься!

Мужчины: Айяу хайльи, айяу хайльи!.. и т. д.[7]

Следующий поэтико-музыкальный жанр, лирический в своей основе, — арауи. Он включал несколько видов: песня любовного страдания, песня прощения, искупления, очищения, песня веселья. В качестве примера познакомимся (в отрывках) лишь с одной разновидностью арауи, а именно с песней воспевания кра­соты:

Ушла, голубка, ушла, родная.

Голубка, где ты?

Тебя зову я, не уставая,

Но нет ответа.

Звезда моей неверной имя.

На небе нашем

Ее не спутаешь с другими,

Она всех краше.

Луна и Солнце друг с другом спорят,

Хотят светила

Сиять в горящем веселом взоре

Подруги милой.

Коса чернее на белой шее

Моей подруги,

Бровей изгибы еще стройнее,

Чем радуг дуги.

У милой пальцы, как сталактиты,

В одно мгновенье

Огонь почуешь в своей груди ты

От их движенья![8]

Уауаки — тоже лирическое произведение, которому известный боливийский писатель и литературовед-кечуолог Хесус Лара дает следующую характеристику: «Уауаки, наполненный особым ароматом,, имел форму песенного диалога. Несколько развязное любовное чувство, отточенное страстью ухаживания остроумие мужчин и еле заметная оборонительная позиция со стороны жен­щин наполняли его жизненной правдивостью. Хор, составленный из лиц одного пола, начинал песню; ему отвечал хор лиц иного пола. Характерной чертой уауаки был короткий рефрен, повто­ряющийся в виде восклицания после каждого стиха… Уауаки исполнялся главным образом на празднествах в честь луны или в период охраны посевов от набегов животных»[9].

Хесус Лара публикует классический пример уауаки:

Принцы: Ты только при свете луны

Да!

Делаешь вид, что зовешь,

Да!

Но если я приближаюсь,

Да!

Ты превращаешься в лед.

Да!

Принцессы: Если тебя позову я,

Да!

Ты приближайся скорее

Да!

А если я в лед превращаюсь,

Да!

Огнем растопи этот лед.

Да![10]

Среди песенно-танцевальных жанров большой жизнеспособ­ностью обладали уайныо, кашуа и самакуика. Первые два из них до сих пор широко распространены в Перу и Боливии. Приведем для иллюстрации текст уайныо:

Одежду, вытканную цветами,

Носишь ты на себе.

Вытканы они на ткани

С золотой основой.

Их тонкую бахрому

Выткала нежность моя.

И связана она

Жаждой взглядов моих[11].

Поэтический жанр арануай несколько напоминает европей­скую басню. Это всегда юмористическое стихотворение, по мо­раль как таковая, как крайний вывод из содержания в ней не встречается. Видимо, подразумевалось, что персонажи арануая, его образы и фабула настолько понятны и близки слушателям, что они сами должны сделать соответствующий вывод — мораль. Живые и веселые арануай развлекали народ во время коллектив­ных сельскохозяйственных и общественных строительных работ, декламировались для воинов во время тяжелых походов и т. п.

Противоположностью задорному, живому и насмешливому арануаю был уанка. Название этого жанра, пожалуй, правиль­нее всего перевести словом «элегия». Уанка развился, по всей вероятности, из плача, что особенно заметно при конкретном зна­комстве с текстами данного жанра. Ниже приводим отрывок:

Прохладная тень от дерева,

Дорога жизни,

Чистая струя водопада,

Ты ушел.

В тебе, как в густой листве,

Мое сердце свило гнездо.

Под твоей благодатной сенью

Расцвело мое счастье…

Как могу я остаться на свете

Совсем одинокой?

Вся вселенная стала теперь

Для меня лишь пустыней [12].

Некоторые уанка отражают конкретные исторические собы­тия — вторжение испанцев, смерть Атауальпыи др.

Наряду с поэзией заметную роль в жизни инкского общества играла драматургия. Отсутствие письма усиливало значение те­атральных представлений, о которых имеется много упоминаний в сочинениях ряда хронистов. Довольно полный обзор этих упо­минании сделан Хесусом Ларой[13]. Особый интерес представляют данные, которые Николас де Мартинес Арсанс-и-Вега приводит в своем сочинении «История имперского поселения Потоси». Согласно этим данным, в 1555 г. во время празднеств в Потоси ставилось восемь спектаклей. Один из них воспроизводил историю происхождения Инков, восшествия на престол первого Инки Манко Канака, завоевания им десяти провинций, сцены Праздника Солнца (Инти Райми) и т. д. Второй спектакль посвящался под­вигам Инки Уайна Канака. Трагедия Уаскара и его близких, ставших жертвами жестокости Атауальпы, была содержанием третьего спектакля. Четвертый спектакль отражал актуальные для того времени события — вторжение испанцев и гибель «импе­рии» инков. О содержании остальных четырех спектаклей хронист, к сожалению, умалчивает. Но вполне достаточно названных четы­рех театральных произведений, чтобы понять их социальное па-значение — утверждение официальных концепций правящей вер­хушки о законности инкской «царской» династии, об истинности официального культа и т, п. Были, разумеется, и театральные произведения иного характера, отражавшие положение и настро­ения широких масс, о чем мы скажем ниже. Из сопоставления мно­гочисленных источников становится ясным, что инки и другие древние кечуа различали два театральных жанра: уанка и ара­нуай. Эти термины мы уже встречали при знакомстве с поэзией Тауантинсуйю. Весьма приближенно и условно их можно в данном случае сопоставить с европейскими понятиями трагедии и коме­дии. Спектакли для народа разыгрывались обычно на открытых площадках, называемых арануа, вокруг которых собирались зрители. До нас дошли тексты лишь двух древнекечуанских драм— «Апу-Ольянтай»[14] и «Уткха Паукар», не считая уанка, посвящен­ной смерти Атауальпы.

Народная драма «Апу-Ольянтай», крупнейший памятник ду­ховной культуры народа кечуа, заслуживает того, чтобы уделить ему особое внимание. Стройная и ясная композиция, утверждение высокогуманных идей, ярко очерченные, полные естественных человеческих достоинств и недостатков характеры, необычайная образность, богатая рифма — все это позволяет поставить «Апу-Ольянтай» в один ряд с гомеровским эпосом.

Действие драмы, развертывающееся в правление Инки Пачакутека и Инки Тупака Юпанки, охватывает значительный отре­зок времени и значительное число действующих лиц. Ольянтай — центральная фигура драмы — неустрашимый воин, вождь — правитель Антисуйю, одной из областей государства инков. Однако, занимая столь высокое положение, он не принадлежит к касте собственно инков, не является «никой по крови». Жизнен­ные перипетии превращают Ольянтая в вождя крупного народного восстания, в борца против деспотизма инков-правителей.

Бунтарское содержание драмы, сомнения в законности власти инков, идеи свободы поставили «Ольянтая» вне официального инкского репертуара или сделали его достоянием крайне узкого круга лиц. Видимо, в этом нужно искать причину того удиви­тельного факта, что самое замечательное литературное произве­дение древних кечуа, по крайней мере из тех, что дошли до нас, не упоминается ни в одной из хроник, как, впрочем, и само восста­ние Ольянтая, воспоминание о котором инкская «цензура» стара­лась вытравить из народной памяти. Будучи широким художествен­ным полотном, обработанным в своем окончательном варианте неизвестным нам гением, «Ольянтай» являет собой органическое сочетание разных поэтических и драматургических жанров инк­ской эпохи.

Второй образец древнекечуанской драматургии, дошедший до наших времен, «Уткха Паукар», заключает в себе все признаки театрального арапуая. Это повествование о двух братьях — Уткха Паукар и Уткха Майта. Оба они влюблены в прекрасную юную Има Сумах, чье имя на кечуа означает «Какая красота!». Отец Има Сумах, правитель области, решает отдать дочь тому, кто быс­трее сможет изменить направление горного потока так, чтобы он протекал возле самого дома Има Сумах.

Паукар, будучи одним из военачальников в инкской армии, бросает на выполнение этой работы тысячи подчиненных ему во­инов. Младшему же брату, Майте, помогают лишь несколько друзей. Но дружба и любовь оказываются сильнее многотысячной армии. Через два месяца воды потока заплескались по каналу, про­веденному Майтой и его друзьями. Разъяренный своим поражением, старший Паукар объявляет войну младшему брату. На клич Майты и его друзей собираются многочисленные дружины. Во­енное счастье улыбается то старшему, то младшему брату. Согласно традиции, братья в этом случае должны вступить в личное едино­борство. Паукар намного сильнее Майты, и, кажется, исход борьбы уже предрешен. Но в последний момент он подавляет в себе неспра­ведливый гнев и в благородном порыве признает права брата, примиряясь с ним.

Уступая по своим художественным достоинствам и по своему социальному звучанию «Ольянтаю», «Уткха Паукар» тем не менее дает богатый материал для изучения жизни инкского общества.

Хореографическое искусство также получило широкое распро­странение в «империи» инков. Танцы играли большую роль при свершении религиозных обрядов, были их неотъемлемой частью. Существовало очень много танцев. До сих пор в перуанских Андах живут десятки традиционных танцев. Видимо, в древности их было еще больше[15].

Рис. 6. Развалины Мачу-Пикчу. Культура инков

Изобразительное искусство древних кечуа также было про­питано религиозными воззрениями и тесно связано с мифологией; это же относится и к архитектуре. Величественные и помпезные храмы должны были вызывать страх, религиозный фанатизм и экстаз среди миллионов подданных Солнца и Лупы, держать их в повиновении и покорности. Уже сами циклопические кладки стен крепостей наводили на мысль о несокрушимости и могуществе их владетелей. Много таких построек или их руин сохранилось до наших дней (рис. 6, 7). Им не страшны мощные землетрясения, которые легко разрушают кладки позднейших периодов. Поверх­ности каменных глыб очень гладко отполированы, а сами глыбы, будучи неодинакового размера, так плотно пригнаны друг к другу, что самое тонкое лезвие ножа не пройдет между ними.

Рис. 7. Куско. Испанские надстройки на фундаментах кладки инков

Очень часто инкские монументальные сооружения немного наклонены внутрь; круглая башня имеет в этом случае вид усе­ченного конуса, а четырехугольное помещение — усеченной пи­рамиды. Немало замечательных памятников инкского зодчества находится в бывшей инкской столице Куско и ее окрестностях. Это прежде всего большой архитектурный комплекс Храм Солнца. В эпоху Тауантинсуйю он сверкал золотой и серебряной обли­цовкой, в его залах хранились мумии инков и их жен, громадное (несколько метров в диаметре) золотое изображение Отца-Солнца, серебряный лик Матери-Луны подобных же размеров. Богатые залы имели Венера, Юпитер, Молния и Гром, Радуга.

Значительный интерес представляет также скульптура инков, в частности их керамика. Инки унаследовали от мочиков традиции изготовления сосудов в виде человеческих фигур и голов-портре­тов. Подобного рода керамическая скульптура дошла до нас в до­вольно большом количестве, поскольку керамика мало интересо­вала испанских захватчиков. Но у инков была также иная скульп­тура, скульптура из золота и серебра. Инка Гарсиласо и другие хронисты описывают «золотой сад», который действительно су­ществовал. И только мизерная часть шедевров инкского искусства была сохранена и доставлена в Испанию.

Изобразительное искусство древних кечуа было представлено также росписями на сосудах и в вышивках и окрасках тканей. И здесь инки многое заимствовали из опыта, накопленного пред­шественниками, но при этом вносили и свои новшества. Так, изобретением именно инков можно считать остродонные сосуды. Л. Э. Валькарсель считает, что такого рода сосуды использовались не только в повседневном быту, но и в декоративных и в религи­озно-магических целях[16]. Они расписывались простым и в то же время столь оригинальным орнаментом, что он вызывает удивле­ние даже в наши дни. Часто наряду с орнаментальной росписью присутствуют несколько стилизованные изображения колибри, пьющих сок из цветов, мотыльков, животных. Фигуры людей на сосудах обычно подвергались настолько сильной стилизации и схематизации, что их человеческие черты трудно распознать. Не исключено, что н подобных случаях имеют место антропоморфизация каких-то представителей фауны и флоры, а также по­пытки схематичного изображения наиболее характерных черт иных этнических групп. Особый интерес представляют росписи деревян­ных сосудов «керо», реалистично воспроизводящие сцепы из быта инков, их мифологии и некоторые реальные исторические события. Существует мнение, что в области керамики и ткачества инки уступали своим предшественникам[17]. Действительно, инкские ткани, вырабатывавшиеся из хлопка и шерсти, уступали тканям Паракаса, хотя инки умели изготовлять и толстую ковровую ос­нову, и легкую ткань типа газовой. Правда и то, что сосуды мо­чиков и чиму своим скульптурным разнообразием превосходили инкские. Но зато древние кечуа были подлинными кудесниками цвета. Недаром они находили в своем пантеоне место для радуги и поклонялись ей. С невиданной до них тонкостью они передавали оттенки цвета, широко используя для этого метод отмыва. Соче­тание многочисленных тонов и полутонов производит огромное впечатление, хотя обычно инкской керамике свойственно огра­ниченное количество цветов. Но на керо и тканях сияют все цвета и оттенки радуги. В этом смысле инки не только восприняли и сохранили насканские традиции полихромных изображений, но и приумножили их.

Много споров и гипотез породил вопрос об инкской письмен­ности. Само по себе существование обширной рабовладельческой деспотии просто немыслимо без развитой системы фиксации сооб­щений. В наши дни уже неправомерно ставить вопрос о том, была ли в древнем Перу, в частности у инков, письменность. После тщательных изысканий, проведенных Диком Эдгаром Ибаррой Грассо, ответ на такой вопрос может быть лишь утвердительным[18]. Инкская и доинкская письменность килька (или калька) была типичным иероглифическим письмом. Однако оно имело крайне узкое распространение; им пользовались по существу лишь сам Инка, принцы, верховный жрец и самые высокопоставленные лица государства. Тенденция ограничения числа лиц, имеющих доступ к письменности, является всеобщей или почти всеобщей для древних государств. И в Египте, и в Вавилоне, и в древней Индии искусство письма было монополизировано сравнительно узкой группой правителей, жрецов и чиновников, что давало в руки господствующего класса дополнительное средство упро­чения своего привилегированного положения, а также подавления и эксплуатации трудовых масс.

В данном случае эта тенденция проявилась с особой силой, превратив письменность в тайнопись, используемую инкским дво­ром в целях фиска и получения других сведений о земле и населе­нии Тауантинсуйю и смежных стран.

Вместе с тем широко распространенной формой фиксации сооб­щений в Тауантинсуйю было так называемое «узелковое письмо», или кипу (кино). Внешне оно представляет собой шнур-основу, к которому подвешивались разноцветные нити с завязанными на них узлами. В отношении кипу ученые, в том числе и советские, высказывали самые различные соображения. Так, Б. И. Шаревская считает кипу условной системой передачи сведений, усовер­шенствованным мнемоническим письмом, не имеющим ничего об­щего с письменностью[19]. В. А. Кузьмищев выдвигает гипотезу, согласно которой кипу вместе с кипукамайоком (специалист по кипу) составляли некое единое «счетно-вычислительное устрой­ство», хранившее и по первому требованию выдававшее обширную информацию о Тауантинсуйю[20]. Большого внимания заслуживает комплексное исследование системы языка кечуа и системы кипу, выявившее дополнительные аргументы в пользу гипотезы о фоне­тическом характере «узелкового письма», предпринятое перуан­ским ученым Сантьяго Астете Чокано[21]. Интересно, что инки разработали также специальную начертательно-цветовую си­стему определенных сигналов, позволявшую им фиксировать от­дельные понятия и термины[22].

Одной из сторон процесса этнической консолидации древне-кечуанской народности было становление единого языка, языка Куско в Тауантинсуйю, и его повсеместное насаждение в районах проживания некечуанского населения. Совершенно очевидно, что производственные отношения и общественно-политическая организация инкского общества оказывали определяющее влия­ние па формы и темпы этнических процессов в Тауантинсуйю, на такие важнейшие признаки этнической консолидации, какими являются территория, язык, культурно-психологический склад, этническое самосознание.

Как и всем древнейшим деспотическим государствам, Тау­антинсуйю была присуща политика захвата новых территорий. Инкская экспансия в целом несла с собой более высокий тип про­изводственных отношений или более высокий уровень отношений того же типа. Для некоторых наиболее отсталых районов она как бы служила стимулятором общественного развития. Целый ряд пле­мен и даже государственных образований добровольно, или, точнее, без применения инками вооруженной силы, вошли в со­став инкского государства. Как правило, это государство сохра­няло привилегии вождей, правителей и аристократии присоеди­ненных к Тауантинсуйю «царств» и «провинций», а также тамош­ние религиозные культы при условии признания главенствующей «роли» инкского верховного божества — Солнца. Инки «прощали» даже тех вождей и правителей, которые оказывали им сопротив­ление.

В результате осуществления экспансионистской политики го­сударственная территория инков достигла огромных размеров. К моменту появления испанцев она составляла примерно 800 000 кв. км и простиралась с севера на юг почти на 5000 км. Физико-географические условия не благоприятствовали со­хранению территориального единства Тауантинсуйю. Бурные горные реки, глубокие ущелья, высокие горные цепи, обрывы, пропасти разрезали страну на достаточно изолированные друг от друга районы. Несмотря на высокий уровень ирригации, в силу самих географических условий в Тауантинсуйю не было и не могло быть единой системы орошения — экономической основы длитель­ного существования древнейших государств. Естественно, отсут­ствовало и экономическое единство. При таких условиях сохра­нение территориальной целостности стало зависеть от двух других факторов: от степени политико-административной централи­зации и от этнической консолидации населения. Лишь они могли в тех условиях противостоять разрушительному действию центробежных сил, сепаратизму и местничеству. На практике оба эти фактора оказались тесно слитыми, так как усиление политико-административного единства страны прямо воздействовало на про­цессы этнической консолидации, а последняя в свою очередь, не­сомненно, укрепляла политико-административное единство.

Центральная власть всячески стремилась устранить террито­риальную раздробленность страны, уменьшить неблагоприятное, т. е. «разъединительное», воздействие географического фактора. В какой-то степени это удалось. Из столицы, города Куско, в раз­ных направлениях были проведены благоустроенные дороги с мно­гочисленными мостами и даже тоннелями в горах, использовав­шиеся исключительно для государственных нужд: передвижения войск, массовых переселений населения, почтовой службы и т. п. Общая протяженность дорог превышала 15 000 км.

Вскоре после захвата новых территорий туда переселялись преданные инкам, как правило, кечуанские общины, целые пле­мена или часть какой-то «старой» инкской провинции. Этих пере­селенцев называли митимае, или митмакуна. Помимо функции «разжижения» покоренных племен практика массовых переселе­ний оказывала ускоряющее воздействие на этнические процессы, способствуя слиянию различных племен и народностей в единую кечуанскую народность. Сходную роль играли инкские военные гарнизоны. Как следствие всего этого происходило сравнительно быстрое распространение языка и многих элементов материальной и духовной культуры кечуа.

Далеко идущие этнические последствия имели мероприятия центрального правительства по налаживанию разработанного инками передового производства во вновь присоединенных обла­стях. Разумеется, это делалось не в целях подъема благосостоя­ния их жителей (хотя и этот фактор учитывался), а ради укрепле­ния экономики данных областей, ее активного включения в обще­государственную «экономическую машину», обеспечивавшую все возраставшие нужды господствующих классов и жречества.

Для этого инки содержали целую армию специалистов по ир­ригации, опытных земледельцев, мастеров по изготовлению сельскохозяйственных орудий, по строительству трасс, дорог и т. д. Они приносили с собой новые орудия производства, новые трудовые процессы и трудовые навыки, новые результаты труда и, соответственно, новую терминологию. Однако эти специалисты лишь руководили всеми трудовыми процессами, обучали им мест­ное население, руками которого возводились все новые сооружения и усовершенствования. Тем самым они оказывали существенное влияние и на характер материальной культуры, и па язык поко­ренных народов.

Трудно переоценить такой фактор этнической консолидации, каким являлась языковая политика инков — повсеместное внед­рение языка кечуа. Этому активно способствовала местная знать, сама стремившаяся овладеть им, чтобы походить на своих господ.

Язык кечуа изучали в специальных школах. Так, руна-сими («язык человека»), или кечуа, превратился в «lingua franca», в сред­ство общения между различными этнолингвистическими группами обширного государства. К моменту появления испанцев на боль­шей части территории страны индейцы говорили на кечуа либо употребляли его в качестве второго активного языка. Из средства межплеменного общения руна-сими постепенно превращался в род­ной язык всего населения инкской державы.

Аппарат инкской деспотии предпринимал также серьезные шаги, направленные на слияние разнородных элементов духовной культуры многочисленных племен и народностей в единый куль­турный комплекс на базе кечуанского субстрата. Эти мероприятия были тесно связаны с официальными задачами экспансии, которые сводились к тому, чтобы заставить «варваров» познать и признать культ «истинного бога» Уиракочи и его материальное воплоще­ние — Солнце, не всегда низвергая местных богов.

Ссылки на веления Отца-Солнца служили инкам веским осно­ванием для вмешательства почти во все стороны жизни покорен­ных племен вплоть до фасона их одежды и формы брачных отно­шений. На новых территориях строились дворцы, храмы и кре­пости, в общих чертах повторявшие особенности традиционного кечуанского архитектурного стиля. Инкские торжества, посвя­щенные Солнцу и Луне, затмевали местные праздники. Введение дисциплины труда, свойственное общественным отношениям рабо­владельческой деспотии, налагало свой отпечаток непосредственно на психический склад новых покоренных «граждан» Тауантинсуйю.

Было бы неправильным представлять этническое слияние раз­личных племен и народностей Тауантинсуйю как односторонний процесс, как процесс, сводящийся исключительно к кечуанизации. Инки и другие кечуа неизбежно должны были испытать влияние со стороны подчиненных племен.

Таким образом, процесс культурно-этнической и лингвисти­ческой консолидации в Тауантинсуйю имел весьма сложный, многосторонний и противоречивый характер. В результате этого процесса обширная государственная территория Тауантинсуйю превращалась в этническую территорию многочисленной народ­ности кечуа, культура которой может быть названа синтезом андских культур.

Примечания:

[1] См.: Inca Garcilaso de la Vega. Comentarios reales de los Incas. Lima, 1959,. p. 106—107; D. Fernando de Montesinos. Memorias antiguas historiales у politicas delPeru. Cuzco, 1967, p. 5—8; /. de Betanzys. Suma у narracian, de los Incas. «Biblioteca Peruana», t. III. Lima, 1968, p. 210—214.

[2] См.: Inca Garcilaso de la Vega. Op. cit., p. 99 —105; Phelipe Iluaman Poma de Ayala. El Primer Nueva Coronica у Buen Gobierno. La Paz, 1944, p. 81—86; P. de Cieza de Leon. El sefiorio de ios Incas Yupanquis у de sus granges hechos у gobernacion, «Biblioteca Peruana», t. Ill, p. 33—34.

[3] Е. Choy. Desarrollo del pensamiento esclavista en la sociedad de log Incas. Lima, 1961, p. 99—100. Перевод стихов здесь и далее выполнен автором статьи

[4] Е. Choy. Desarrollo del pensamiento esclavista en la sociedad de log Incas. Lima, 1961, p. 99—100. Перевод стихов здесь и далее выполнен автором статьи

[5] J. Lara. La literalura de los Quechuas. La Paz, Bolivia, s. a., p. 191—192.

[6] Inca Garcilaso de la Vega. Op. cit., p. 205—206.

[7] J. Lara. Op. cit., p. 191 — 192.

[8] «Ollantay». Cuzco, 1958, p. 38—40

[9] J. Lara. Op. cit., p. 49—50.

[10] J. Lara. Op. cit., p. 49—50.

[11] Ibid., р. 52—53.

[12] Ibid., p. 212-213.

[13] Ibid., p. 56—59.

[14] Наряду с названием «Апу-Ольянтай» можно встретить «Ольянта» и «Ольянтай». Наиболее древний вариант драмы был обнаружен в Куско в монастыре Санто Томас.

[15] См.: P. Verger. Fiestas у danzas en el Guzco у cnlos Andes. Buenos Aires, 1945, p. 9.

[16] См.: L. E. Valcdrcel. Etnohistoria del Peru Antiguo. Lima, 1964, p. 165.

[17] См.: G. P. Muzzo. Historia de la cultura peruana. Lima, 1951, p. 55.

[18] См.: D. E. Ibarra Grasso. La escritura indigena andina. La Paz, 1953; «Со­ветская этнография», 1956, № 1; 1957, № 6.

[19] См.: Б. И. Шаревская. Культура пародов области Анд. «Народы Америки». т. IL М., 1959, стр. 297.

[20] См.: В. Л. Кузьмищев. Говорящие узлы Тауантинсуйю. «Латинская Аме­рика», 1971, № 6, стр. 122.

[21] См.: S. A. Chocano. Coordinada investigacidn del Qeshua у del Kipu. Cnzco, 1960.

[22] См.: В. де ла Хара, Ю. В. Кнорозов. Дешифровка письменности инков я проблема кипу. «Латинская Америка», 1972, Кг 5, стр. 165—184.

Источник: www.indiansworld.org

Фелипе Гуаман Пома де Айяла и его «Хроника»

Сборник ::: Культура Перу ::: Кузьмищев В. А.

Среди нарративных источников XVI—XVII вв., повествующих об «империи» инков Тауантинсуйю и ее разгроме испанскими кон¬кистадорами, «Первая Новая Хроника и Доброе Правление, Сочинение Дона Фелипе Гуамана Помы де Айяла»[1] стоит особняком. На то имеется несколько причин. Одни из них на¬столько очевидны, что не вызывают каких-либо сомнений, — достаточно взглянуть на сам манускрипт. Другие, хотя точно так же «лежат на поверхности» его страниц, все же требуют раз¬думий, нового осмысления и даже догадок.

Первая из особенностей интересующей нас хроники состоит в том, что она фактически является единственным иллюстриро¬ванным, и к тому же чрезвычайно широко, сочинением той эпохи: из 1179 его рукописных страниц 456 занимают иллюстрации, точнее, рисунки, выполненные черными чернилами в размер стра¬ницы. Во-вторых, в отличие от подавляющего большинства книг, написанных самими завоевателями, т. е. выходцами из Старого Света, названная «Хроника» создана индейцем. Среди дошедших до нас сочинений XVI—XVII вв. имеются и другие труды, также созданные индейцами, например Хуаном де Сантакрус Пачакути Йанки[2], или метисами, — достаточно напомнить имя Инки Гарсиласо де ла Вега[3], — но все они били потомками инков-пра¬вителей, т. е. представителями того всемогущего семейного клана, который безраздельно господствовал в Перу до прихода испанцев. Видимо, не требуется каких-либо разъяснений, чтобы понять, что родство подобного характера не могло не накладывать определен¬ный отпечаток на содержание их трудов.

Между тем Гуаман Пома хотя и принадлежал к древнему и знатному индейскому роду, правившему в Уануко еще до при¬хода туда завоевателей из Куско, однако не был связан узами родства с инками[4] — подлинными и единственными хозяевами Тауантинсуйю, в состав которого вошло «царство» его предков. Именно поэтому «социальное происхождение» и связанное с этим общественное положение Гуамана Помы играют чрезвычайно важ¬ную роль для правильного понимания не только его монументаль¬ного труда, но и места последнего в.«инкской историографии».

Наконец, имеется еще одна существенная особенность «Хро¬ники» Гуамана Помы: она заключена в ответе на вопрос о том, зачем, с какой целью был написан им гигантский труд, ставший по существу делом всей его жизни. Вопрос этот совсем не простой, и ответить на него столь же трудно, сколь необходимо.

Гуаман Пома, как уже говорилось, был чистокровным ин¬дейцем. О том, что он происходил из рода Яровильков, правителей одного из крупных «царств» Тауантинсуйю, мы знаем из его сочинения, ибо других подтверждений этому факту практически не сохранилось. О «царском» происхождении свидетельствует и имя хрониста: Гуаман означает «сокол» или «ястреб», а Пома — «пума». Подобные имена простолюдины не имели права присва¬ивать себе. В этом же смысле достоверное впечатление произво¬дит «титул» отца хрониста, в котором причудливо переплелись прошлое и настоящее Перу XVI в. Вот как он выглядит в письме Филиппу II (испанскому), предпосланном манускрипту самого Гуамана Помы:

«. . .Дон Мартин Гуаман Мальки де Айяла, сын и внук ве¬ликих господ и королей, каков[ыми] они являлись в древности, и генерал-капитана, и господина] королевства, и канак апо, что знач[ит] князь и господин провинции луканас, андамарки и сиркамарки и сораса и города Гуаманга де Санкта Каталина и его округи в Чупасе, князь [людей] из Чинчайсуйю и второй человек Инки в этом королевстве в Перу. . .»[5].

Если мы согласимся с настоящим титулом дона Мартина (кстати, его испанское имя свидетельствует о том, что после при¬хода испанцев он был подвергнут крещению), то и тогда все же следует внести поправку в фактическое положение Гуамана Маль¬ки как «князя людей Чинчайсуйю», т. е. правителя северных (от Куско) земель гигантского государства инков. Дело в том, что инки, проводя чрезвычайно умную и гибкую политику, действительно сохраняли за правителями завоеванных земель не только их титулы, но и формальную возможность управлять «своими» вассалами. Однако подобное управление но существу сводилось к выполнению — и притом беспрекословному — при-казов из Куско, для чего существовал разветвленный и прекрасно налаженный бюрократический аппарат, находившийся целиком и полностью в руках самих инков. Над каждой из суйю — «сторон света» — стоял не только Суйюйок-Апу — верховный господин, или инка-наместник из числа ближайших родичей инки-правителя (как правило, его дети или родные братья), но и многочислен¬ная армия чиновников (также чистокровные инки), которые и осу¬ществляли руководство и строжайший контроль за всеми сферами деятельности местной администрации и чуть ли не каждого взрос¬лого члена тамошних общин — айлыо. В этом отношении доста¬точно показательно и символично наименование одной из наи¬высших «должностей» административного аппарата инков — Тукуй-Рикуй, что в переводе с кечуа означает «Великий все видит». Носителю этого титула были подчинены судьи, прокуроры, сле¬дователи, хранители законов и обычаев («юристы») и еще многие другие представители исполнительной власти на местах, вплоть до обычных соглядатаев, главным образом из числа местного на¬селения. Вот почему «второй человек» после инки-правителя Гуаман Мальки мог быть вторым только лишь формально; в дей¬ствительности же он стоял на социальной лестнице Тауантиисуйю на целую ступень ниже любого чистокровного инки.

Все изложенное выше представляет несомненный интерес для выявления и определения позиции автора хроники как в отноше¬нии инков — недавних господ его родной земли, так и новых ее хозяев — испанцев, руками которых было разрушено госу¬дарство Тауантиисуйю и, следовательно, сокрушены гнет и вла¬дычество инков над другими народами их «империи».

Правда, сам Гуаман Пома родился, вероятно, в начале 30-х годов XVI в., т. е. в то самое время, когда испанцы захватили в плен и казнили последнего инку-правителя Атауальпу. Однако процесс завоевания испанцами Перу носил длительный характер, и со¬зданные инками институты государственного управления про¬должали действовать еще в течение долгого периода, хотя и не в полном объеме и не с присущей им дотоле надежностью. Все это дает основание утверждать, что Гуаман Пома знал на собственном опыте, а не только со слов своего отца и других близких роди¬чей реальную действительность Тауантиисуйю.

Вместе с тем — это уже бесспорно — Гуаман Пома был оче¬видцем и другой социальной ситуации, которая возникла на его родной земле с приходом европейских завоевателей. Более того, он становится непосредственным, прямым объектом ее воздей¬ствия благодаря своему прежнему положению, т. е. положению представителя неинкской аристократии Тауантиисуйю. Мы по¬зволим себе еще раз напомнить, что то было положение правителей второй руки, людей во многом ущемленных, но все же не лишенных определенных элементов власти, хотя и в пределах четко установленных инками политических, социальных и тер¬риториальных границ, любое нарушение которых во времена господства Куско неукоснительно каралось, как правило, смертью.

Таким образом, Гуаман Пома обладал великолепной возмож¬ностью сопоставить утраченное прошлое и абсолютно реальное настоящее того, что совсем недавно именовалось страной «Четы¬рех, сторон света».

В силу названных причин Гуаман Пома не мог быть сторонним наблюдателем, хотя он не был и главным действующим лицом величайшей трагедии, разыгравшейся в Перу с приходом испан¬ских конкистадоров. Он не мог стоять от нее в стороне, однако, чью бы позицию он ни занял, в чей бы лагерь — испанский или инкский — он ни пришел, ему неизбежно отводилась лишь роль союзника со всеми вытекающими отсюда последствиями. Подобная ситуация уже сама по себе невероятно сложна, а главное — нена¬дежна. Гуаман Пома прекрасно сознавал, что для него, одного из последних потомков когда-то могущественных Яровильков, борьба против новых поработителей родины означала борьбу за тех, кто лишил род могущества, т. е. за инков. Пытался ли он понять, какое из двух зол являлось для него меньшим? Если да, то к какому выводу мог он прийти или, вернее, пришел? Нам представляется, что на последний вопрос, как это ни парадо¬ксально звучит, по-разному отвечают, с одной стороны, сама жизнь Гуамана Помы, а с другой — его выдающееся сочинение «Первая новая хроника и доброе правление».

Что это было именно так, мы и постараемся показать в настоя¬щей статье.

Поскольку хроника Гуамана Помы никогда не переводилась на русский язык и у нас не издавалась, следует хотя бы предельно кратко рассказать ее содержание. Мы уже говорили, что ману¬скрипт Гуамана Помы состоит из более чем тысячи рукописных страниц, из которых почти пятьсот являются не текстом, а ри¬сунками. Правда, и на рисунках имеются сопроводительные тексты, разъясняющие их отдельные детали. Последние часто написаны прямо по рисунку, чтобы читатель точно знал, кто из персонажей хроники изображен и чем именно он занят в «дан¬ный момент» или чем может (имеет право или обязан) заниматься.

Хронику часто называют билингвой, но это не так. Действи¬тельно, она написана сразу на нескольких языках, однако это не два параллельных текста, ибо ее основу составляет испанский язык, в который автор включает значительное количество слов из языка кечуа, а также из других индейских языков и диалектов, особенно аймара. Основа же — испанский язык. Индейские слова, а иногда и целые фразы записаны латиницей. Часто автор дает их перевод, как это имело место в приведенной нами записи титула отца хрониста: «. . .капак апо, что знач[ит] князь и госпо¬дин. . .» Однако чаще перевод отсутствует, что делает практически невозможным прочтение рукописи без знания языка кечуа.

Нельзя не указать, что испанский язык Гуамана Помы весьма беден. Автор хроники плохо владел им, имея к тому же чрезвы¬чайно смутное представление о его грамматике и даже элементар¬ной орфографии: многие слова написаны слитно или разорваны в самых неподобающих местах. Все это еще больше усложняет и затрудняет прочтение рукописи.

Указанное обстоятельство породило версию о том, что Гуаман Пома якобы изобразил s рисунках то, что не смог рассказать или записать словами[6]. Такое объяснение представляется на¬думанным. Конечно, рисунки должны были, по мысли автора, иллюстрировать его рукопись и в этом смысле облегчить ее по¬нимание. Наличие же на рисунках объяснительных слов и даже текстов с достаточной убедительностью говорит скорее о недове¬рии автора к своему искусству графического изображения. По¬этому правильнее будет считать, что Гуаман Пома написал свою рукопись на том испанском языке, который он знал, рассчиты¬вая, что доброжелательный или заинтересованный читатель про¬стит ему его неграмотность и сумеет найти способ прочесть я по¬нять всю рукопись от начала до конца.

Что же касается рисунков, то он, несомненно обладая при¬родным даром рисовальщика, счел необходимым ввести их в свою рукопись, чтобы лишний раз засвидетельствовать правдивость повествования.

Рукопись неравноценна по содержанию. Принято считать, что наибольший интерес в ней представляет первая часть — соб¬ственно «Новая хроника», в которой рассказана и показана исто¬рия Перу, включая доинкский период. Она заканчивается на 367-й странице; однако первые 47 страниц следует исключить из этого раздела, поскольку в них изложена довольно забавная интерпретация христианского «сотворения мира», в которой к биб¬лейской основе подмешана толика индейского идолопоклонства и местного колорита. Так, например, Адам возделывает землю «такльей» — типично индейской мотыгой или заступом (стр. 22), а в «Ноевом ковчеге» (стр. 24) среди других спасенных от «всемир¬ного потопа» животных оказалась и лама, которая, как известно, обитает только в Южной Америке.

История инков у Гуамана Помы резко отличается от ее офи¬циальной версии, изложенной Гарсиласо. Можно выделить два основных момента, раскрывающих это различие. Во-первых, у Гуамана Помы инки создают свое государство не на пустом месте, а путем завоевания и порабощения достаточно высокораз¬витых народов. Во-вторых, правление инков носило характер жестокой тирании: они угнетали покоренные народы, порабо¬щали целые «царства», и поэтому вся их «империя» держалась на жестокости и насилии. Гуаман Пома дает необычайно интересное деление населения Тауантинсуйю на так называемые «улицы» (calles), построенные по возрастному принципу, знакомство с ко¬торыми позволяет составить достаточно полную картину быта и трудовой деятельности как мужчин, так и женщин из простого народа. Он интересно описывает и такие важные элементы жизни, как праздники или посещения простых селений представителями инкских властей и т. д.

Забегая вперед, скажем, что хроника Гуамана Помы не столько противоречит сочинению Гарсиласо, сколько дополняет его.

За «Новой хроникой» следует рассказ об испанской конкисте (стр. 368—435), а начиная с 436-й страницы и почти до конца рукописи, дано описание «Доброго правления», т. е. испанского владычества в Перу. С 1130-й по 1169-ю страницу Гуаман Пома вновь возвращает читателя к инкской тематике: здесь описаны и изображены сельскохозяйственные работы, проводившиеся ин¬дейцами при инках в каждом из 12 месяцев года.

Теперь вновь обратимся к самому автору хроники. Что же известно о жизни Фелипе Гуамана Помы де Айяла? К сожалению, чрезвычайно мало. Из его биографии до нас дошли только три сравнительно достоверные даты, и все они непосредственно свя¬заны с рукописью или зафиксированы в ней. Это 1567(?), 1587 и 1611 (или 1613) годы. Поскольку самая ранняя из указанных дат выводится из второй, мы укажем, где и как был записан именно этот, 1587 год.

Гуаман Пома предпослал своему сочинению ряд писем-обра¬щений, характерных для манускриптов и книг той эпохи. Они должны были подчеркнуть важность предлагаемого читателю сочинения и одновременно служили чем-то вроде предисловия или введения. Как правило, в манускрипте таких писем было несколько; чаще всего их адресатами являлись высокопоставлен¬ные и влиятельные особы, включая самого испанского самодержца. Одним из таких предисловий в рукописи Гуамана Помы было уже упоминавшееся нами «Письмо отца автора». У письма име¬ется следующая датировка: «пятнадцатый [день] месяца мая тысяча пятьсот восемьдесят и седьмого годов»[7]. Это и есть вторая из трех дат.

В этом же письме отца хрониста указано, что законнорожден¬ный сын Мартина Гуамана, т. е. Гуаман Пома, завершил свой труд, предлагаемый вниманию короля, «. . .более или менее двад¬цать лет. . .» назад; отсюда появилась первая из трех вышеназ¬ванных дат — 1567 год.

Третья дата указана самим автором хроники в письме-обра¬щении к королю Испании. Он записал ее довольно странным образом: «. . .[пишет] из провинции луканас (первого числа января 1613) 1611 годов ваш ничтожный вассал Дон Фе де айяла автор»[8].

К сожалению, мы не встретили сколько-нибудь убедительного объяснения, почему Гуаман Пома поставил в скобках 1613 год. Можно лишь присоединиться к предположению, что в январе 1613 г. рукопись иди письмо переписывались, в результате чего было сочтено необходимым указать обе даты — ту, которой пер¬воначально датировалось письмо, и новую — дату окончания переписки. Однако это всего лишь догадки.

Основываясь на трех названных датах, современные исследо¬ватели жизни Гуамана Помы с достаточной степенью достовер¬ности предполагают, во-первых, что к 1587 г. рукопись или ка¬кая-то ее часть (скорее всего значительная) уже была завершена. Во-вторых, Гуаман Пома начал работать над рукописью еще до конца 60-х годов, — зачем его отцу стоило обманывать испан¬ского короля? Последнее в свою очередь помогает определению даты рождения хрониста — первая половина 30-х годов; как считает большинство исследователей древнего Перу, наиболее вероятным является 1534 год[9]. В-третьих, в 1613 или в крайнем случае в 1611 г. рукопись все еще находилась в руках самого ав¬тора.

Что же следует из приведенных нами данных?

Прежде всего то, что Гуаман Пома работал над своей руко¬писью не менее сорока (!) лет, а возможно, и больше[10]. На такой вывод наталкивают не только указанные даты, но и само сочине¬ние хрониста. И дело не в его колоссальном объеме, хотя одна только переписка начисто манускрипта должна была запять достаточно большое время (скорее всего те самые два года — 1611—-1613, о которых говорилось выше), поскольку каждая из его 1179 рукописных страниц помимо всего прочего являет собой образец достаточно высокого каллиграфического искусства, порой даже грешащего ненужной причудливостью и иными «каллигра¬фическими излишествами» (например, страницы 195—234). Дело и не в том огромном труде, который был вложен в 456 рисунков, выполненных с великой тщательностью и обилием четко прори¬сованных, а главное — совпадающих (при повторах) деталей. Дело совсем в другом.

Гуаман Пома писал не литературное сочинение и не историю инкского государства Тауантинсуйю и колониального Перу; он составлял документ, и этот документ должен был выполнить вполне конкретную и чрезвычайно важную задачу, в том числе и лично для самого составителя. Только ради этой задачи — о ней мы скажем ниже — Гуаман Пома написал и нарисовал 1179 страниц своей рукописи.

Но если это документ, тогда отправка или вручение документа должны были стать для него столь же важной задачей, как и само написание.

Вполне закономерно возникает вопрос: имеются ли подтвержде¬ния именно такого отношения автора к своему манускрипту? Доказательства, которыми мы располагаем, следует отнести к ка¬тегории косвенных, но они, как нам представляется, становятся от этого еще более убедительными. Одно из таких доказательств — та поспешность, которую проявляет автор хроники в своем стрем¬лении доставить манускрипт адресату, обеспечив при этом мак¬симальную надежность столь важному для него предприятию. Ведь рукопись становится документом только после того, как она поступила к адресату. Вот почему автор должен был предпринять все от него зависящее, чтобы рукопись после ее завершения не¬замедлительно тронулась в путь. Так оно и случилось. Перед нами рисунок (стр. 1096): Гуаман отправляется из селения «Сан-Кристобаль-де-Сунтинто в провинции Руканас»[11], чтобы в зимнюю непогоду, «преодолев горные цепи со множеством сне¬гов»[12], доставить рукопись в Лиму. И хотя на рисунке никак не выражена поспешность, о неизбежности которой говорилось выше, мы все же берем на себя ответственность утверждать и даже настаивать на том, что данное решение Гуамана Помы нельзя оценить иначе, как стремление обеспечить самую быструю и одно¬временно надежную доставку рукописи в столицу вице-королевства Перу. Судите сами: в тот момент, как сообщает автор хро¬ники, ему уже было 80 лет[13]. В таком возрасте рискнуть путе¬шествовать через гигантские горные хребты Анд мог только человек, движимый столь же важным, сколь неотложным делом.

Но отсюда напрашивается еще один важный вывод: если автор так спешил с доставкой своего документа, то причинами ее пред¬шествующей задержки — напомним, что рукопись находилась в руках у Гуамана Помы уже 40 лет, — могли быть только степень готовности рукописи, ее качество как в смысле содержания, так и оформления (последнее представляется не менее обязательным, если учитывать адресата). Вот почему мы имеем достаточно веские основания утверждать, что Гуаман Пома работал над своим со¬чинением долгие годы (скорее всего с перерывами).

Видимо, именно здесь будет уместно отметить одну интересную деталь рукописи Гуамана Помы, связанную как раз с той самой страницей, на которую мы неоднократно ссылались выше. Речь идет о тексте на 1097-й странице, где автор указывает свой возраст.

Что же привлекло наше внимание? То, что Гуаман Пома испра¬вил свой возраст в тексте рукописи. Нетрудно установить, что первоначально им было написано текстуально следующее:

«. . . имея возраст семьдесят и восемь лет. , .». После этого в ру¬копись вносится исправление: слово «семьдесят» зачеркивается, а над словом «восемь» цифрами надписывается «80 лет». Таким образом, одним росчерком пера автор хроники делает себя старше на два года.

Как и почему могло случиться такое? Трудно предположить, что автор первоначально допустил столь существенную неточ¬ность в записи своего собственного возраста. Может быть, для этого исправления все же имелись какие-то основания?

Давайте вспомним ту странную дату на письме, о которой говорилось выше: автор рукописи датирует свое письмо-посвяще¬ние испанскому королю сразу двумя годами — 1611 и 1613-м. Теперь сопоставим оба факта. Что же получается? Во-первых, здесь можно предположить, что какая-то часть рукописи пере¬писывалась достаточно продолжительное время. В этом случае представляется обязательным внесение исправлений в ту часть текста, которую автор сохранил в первоначальном виде, что и имело место. Во-вторых, — и это, пожалуй, более интересно, — исправление возраста, связанное с 1613 г., достаточно убеди¬тельно указывает, что годом рождения Гуамана Помы следует считать 1533-й или даже 1532-й, а не 1534-й и уж никак не 1535-й, как это принято у современных биографов хрониста.

Здесь уместно указать, что 1534 г. как возможный год рожде¬ния Гуамана Помы получил право на жизнь благодаря его соб¬ственному утверждению: «. . . потому что я не родился во времена инков…», — записал он. (На эти слова первым обратил внимание известный перуанский ученый Рауль Поррас Барренечеа.) Между тем общеизвестно, что «времена инков» кончились именно в 1533 г., когда испанцы казнили последнего правителя Тауантинсуйю Атауальпу. Отсюда и делался вывод, что Гуаман Пома мог ро¬диться в 1534 г. или даже позднее.

То, что времена инков кончаются с казнью Атауальпы, не вы¬зывает никаких сомнений. Но это наша, современная точка зре¬ния. Однако Гуаман Пома мог иметь свой взгляд на тогдашние события, и с этим нельзя не считаться. Все дело в том, что для подавляющего большинства жителей Тауантинсуйю, особенно для местной аристократии, Атауальпа не был законным прави¬телем «империи», т. е. Сапа Инкой — Единственным Пикой, как величали владыку «Четырех сторон света» (исключение со¬ставляли лишь жители «царства» Киту, откуда родом была мать Атауальпы). Для них он был тираном, узурпатором власти. Гуаман Пома даже не поместил «портрет» Атауальпы в своей иконографии инков-правителей, в которой представлены все Сапа Инки, начиная от легендарного Манко Капака и кончая Инкой Уаскаром, трон которого захватил Атауальпа в 1532 г. Вот почему представляется вполне вероятным (или во всяком случае допустимым) предположить, что Гуаман Пома как бы исключил для себя правление Атауальпы (1532—1533) из понятия «времена инков». В этом случае предлагаемая нами дати¬ровка его рождения не противоречит вышеприведенному выска-зыванию хрониста.

Итак, завершив свой гигантский труд в 1613 г., Гуаман Пома направляется в Лиму, чтобы попытаться оттуда предпринять путешествие в Испанию и лично вручить свой манускрипт испан¬скому самодержцу. Отправляясь в далекий путь, Гуаман Пома, возможно, догадывался, что для него он окажется последним, но он не мог даже вообразить, каким невероятно долгим и не¬обычным будет путь его сочинения. . . Известно, что он добрался до Лимы, но там след обрывается, вернее, исчезает навсегда. Предполагается, что он умер в Лиме в 1615 г.

Так что же могло толкнуть в столь трудный и опасный путь старого индейца? Ведь не желание ознакомить испанского само¬держца со «своей» историей Тауантинсуйю заставило его пред¬принять рискованное путешествие на склоне лет? Для этого должны были существовать иные, более серьезные причины и сти¬мулы. И они действительно существовали.

Гуаман Пома сам разъясняет их. Он дает четкий и недвус¬мысленный ответ. Да, он написал свой вариант истории Тауан¬тинсуйю. При этом его история инков отличается от других хроник и сообщений, носивших как антиинкский, так и проинкский ха¬рактер. Но вместе с тем история Гуамана Помы далека от «удоб¬ной» позиции, именуемой золотой серединой, хотя она во многом подтверждает и иллюстрирует наиболее авторитетных и известных представителей как одного, так и другого лагеря хронистов. Более того, его рассказ об инках — отнюдь не самоцель. По¬вествуя о Тауантинсуйю, Гуаман Пома иногда невольно, а чаще сознательно сопоставляет старые и новые порядки. Возникает не совсем обычная и даже парадоксальная ситуация: многочислен¬ные и отнюдь не смягченные разоблачения суровых и жестоких законов Тауантинсуйю, обвинения инков в тирании и узурпации не только власти неинкских «царей» и «королей» — не будем забывать, что к ним принадлежал сам автор хроники, — но и прав простого народа, выглядят у Гуамана Помы чуть ли не восхвале¬нием инков-правителей. Да, восхвалением, если они сопоставля¬ются с испанской конкистой и невыносимо жестокой реальностью колониальных порядков. Вот это и есть, на наш взгляд, главная особенность хроники Гуамана Помы.

Именно через эту особенность раскрывается и главное досто¬инство хроники, а также ее конечная цель, которую сам автор сформулировал предельно ясно.

В «Прологе к читателю-христианину, который сумеет прочесть эту книгу. . .» Гуаман Пома сообщает, что написал свой труд, дабы он «.. .оказался полезен добрым христианам, чтобы они смогли ис¬купить свои грехи, свою недостойную жизнь и свои ошибки. . .»[14]

В «Письме автора», адресованном королю Испании, Гуаман Пома уточняет перечень тех, к кому обращен его призыв: «Он (труд. — В. К.) написан. . . чтобы стать примером [доброго доведения] для христиан, которым следует искупить свою вину, как то: прелатам, коррехидорам, владельцам энкомьенд [и] шахт, [другим] испанцам, путникам, главным касикам и просто индейцам. . .»[15].

О каких ошибках и о какой вине испанцев идет здесь речь? Перед кем и за что нужно было искупить вину колониальным властям (коррехидорам, прелатам) и новым хозяевам страны (владельцам энкомьенд и шахт)? Ответу на эти вопросы факти¬чески посвящен весь труд Гуамана Помы. Конечно, мы не можем познакомить читателя с содержанием всей книги, так как для этого потребовалось бы ее пересказать. Зато мы можем выска¬зать свое отношение к его труду в целом, поскольку в совет¬ской литературе практически ничего не опубликовано о Гуамане Поме, а в зарубежной, в том числе перуанской, литературе су¬ществуют достаточно разные точки зрения па индейца-хрониста. К сожалению, в них имеет место очевидное преобладание не только недооценки, но и принижения значения его труда.

Начнем с того, что напомним, в каких условиях жил и ра¬ботал над своим сочинением Гуаман Пома. Он писал свой труд в один из самых трагических и жестоких моментов истории Нового Света, когда гибли, а точнее, физически уничтожались целые племена и народы; когда непослушание и сопротивление не только короне, а любому представителю королевской власти, в том числе и самозваному, безжалостно каралось; когда американских ин¬дейцев, недавних хозяев захваченных испанцами земель, и за людей-то не считали; когда любая неугодная властям или церкви мысль становилась «ересью», а «ересь» искоренялась на кострах инквизиции. Бесправие, смерть и насилие принесли европейские завоеватели в Новый Свет.

И вот в это невероятное по жестокости и бесправию время Гуаман Пома, отпрыск царского рода Яровильков, начинает борьбу, свою неравную схватку.

Нет, Гуаман Пома не поднимает людей своего «царства» на сражение с испанскими конкистадорами, безумная жестокость которых не идет ни в какое сравнение с тиранией инков. Он и сам не берет в руки оружие, чтобы примкнуть к стихийно возникаю¬щим то тут, то там восстаниям индейцев, его сородичей. Он не участвует ни в заговорах, ни в пассивном сопротивлении испан¬ским властям; будучи хорошо знаком с идолопоклонством своих предков, он безропотно следует доктринам религии завоевателей, столь чуждой ему по духу и даже по своим внешним ритуалам и иным проявлениям. Он не уходит в недоступные для чужеземцев высочайшие горы и не скрывается в непроходимых чащобах сельвы, чтобы спастись от не знающих милости и пощады новых хозяев его родной земли.

Если формально следовать тексту рукописи, то, по-видимому, следует согласиться с теми зарубежными исследователями, ко¬торые склонны рассматривать всю деятельность Гуамана Помы, в том числе и его литературно-исторический труд, как настойчи¬вое стремление этого «индейского царька» восстановить свое положение представителя местной знати и, если возникнет такая возможность, даже укрепить его путем реставрации своих древних прав на царствование, узурпированных инками. К сожалению, такая точка зрения имеет приверженцев, в том числе и среди перуанских ученых.

Но с такой оценкой позиции Гуамана Помы трудно согласиться по той простой причине, что она не только не соответствует дей¬ствительному положению дел, но и принижает, если не сказать больше, его значение и личный вклад в правильное понимание истории Перу, особенно периода его завоевания испанскими конкистадорами и первых десятилетий колониального режима в Новом Свете.

Тем приятнее привести слова из книги «Перу. Крепость одного народа» перуанца Густаво Валькарселя, который дал своему труду подзаголовок «Марксистские заметки о доиспанском Перу».

«. . .В целом, — пишет Г, Валькарсель, — Гуаману Поме вы¬пало мало счастья у себя на родине. Чванливая критика с позиций пуризма и эрудиции — в стилистике или в эстетике — с яростью обрушилась па синтаксис и рисунки гениального индейца-хро¬ниста. Его оскорбляли, над ним издевались и насмехались Хосе де ла Рива Агуэро, Рауль Поррас, Луис Альберто Санчес, Рубен Варгас Угарте и другие. Сам Баудин[16], столь близко связанный с институтом, который осуществил французское издание[17], дал ему прозвище «тщеславного и поверхностного хрониста». Но оста¬ются в силе слова восхваления и понимания, принадлежавшие Питшману, Риве и Маркхему[18]. В отличие от перуанских профес¬соров Маркхем написал: «Гуаман Пома был героем, который оказал бы честь любому пароду. И он не мог им не быть, расто¬чая столько отваги и мужества»[19].

О каком же мужестве и о какой отваге говорит Густаво Валь¬карсель? Почему англичанин Маркхем дает столь высокую оценку человеку, по существу добровольно устранившемуся от активных форм борьбы в самый трагический момент истории его родины? Может быть, правы те, кто склонен рассматривать жизнь Гуамана Помы не как героический подвиг, а как бесплодную и в значи¬тельной степени неумелую попытку восстановить свои собственные права на безбедное и беззаботное существование? И наконец, понимал ли сам Гуаман Пома, что, посвятив всю жизнь напи¬санию своего монументального труда, он действительно совершил героический подвиг?

На все эти вопросы пет и не может быть однозначного ответа. Жизнь Гуамана Помы действительно была лишена тех всплесков человеческой души, которые порождают героические поступки, и он действительно прежде всего боролся за самого себя, за свое общественное положение и материальное благополучие. Но он боролся против такого могущественного противника, что уже это одно делало его борьбу поистине героической. Он был героем и защитником своих сородичей, потому что своим трудом, на ко¬торый практически ушла вся его жизнь, создал не только себе, но и всем индейцам великий, хотя и рукотворный, монумент — «Первую новую хронику и доброе правление».

Но все сказанное нами есть оценка Гуамана Помы и его труда с позиций сегодняшнего дня, ибо подвиг этот не стал достоянием его современников: лишь немногие из них были способны оценить поступок «длиною в человеческую жизнь», как подлинный акт героизма и самопожертвования.

Мы уже говорили о том, что подавляющее большинство ис¬следователей творчества Гуамана Помы гораздо выше оценивают «инкские разделы» (главы) его манускрипта, нежели описание колониального периода. Думается, что это ошибка, ибо ни один автор того периода не рассказал столь подробно, аргументиро¬ванно и убедительно о «добром» правлении испанцев, как это сделал Гуаман Пома. К тому же он не только описал все ужасы, жестокости и несправедливые обиды, причиненные испанцами индейскому населению, но и изобразил их достаточно вырази¬тельно и убедительно в рисунках. Мы видим на них, как индей¬цев избивают или подвергают иным «наказаниям» и представители властей, и духовные «отцы», и даже женщины-испанки.

Конечно, нам могут возразить, что Гуаман Пома был не оди¬нок в своем справедливом протесте; что даже среди самих испан¬цев находились люди, чья жизнь явила собой не меньший, а воз¬можно (и даже наверняка) гораздо больший подвиг, целью ко¬торого было столь же бескорыстное, беззаветное служение делу спасения американских индейцев. И это действительно было так. Достаточно вспомнить имя великого гуманиста Бартоломе де Лас Касас. Но Лас Касас был испанцем, а Гуаман Пома — индей¬цем. К этому ничего не нужно добавлять.

Установленные испанцами порядки хронист называет «добрым правлением». Между тем напомним, что манускрипт предназначался королю Испании. Вполне вероятно, что при сопоставлении столь безобидного названия и грозного в своем всемогуществе адресата у читателя может возникнуть представление, что в хро¬нике главную роль играет подтекст.

Но это не так. Гуаман Пома пишет свою хронику самым что ни на есть открытым текстом. В этом просто убедиться на ниже¬следующем отрывке[20]:

«Пролог к читателям испанцам христианам.

Ты увидел, христианин, записанные здесь добрые и злые законы (инков); теперь раздели все сказанное па две части: вы¬дели зло, чтобы покарать его, возьми добро, чтобы оно стало примером служения Господину и Его Величеству (королю Испа¬нии). Здесь, читатель, перед тобой предстала сама христианская вера; знай, что я не нашел ни одного индейца, который испыты¬вал бы жадность к золоту или серебру; среди них я не нашел ни одного, который задолжал бы (другому) хотя бы сто песо, или был бы лжецом, игроком, лентяем, продажным человеком; нет среди них тех, кто отнимает у своих (собратьев) имущество; я не нашел (и) проституток. Вы же, наоборот, обладаете всеми пороками: непослушанием своим отцам, матерям, священникам и королю, . . Все зло у вас, и вы обучаете ему бедных индейцев; среди вас господствует грабеж, но еще охотнее вы обрушиваете это зло на бедных индейцев, заявляя, что украденное будет воз¬вращено, но не видно, чтобы обещанное возвращение случалось бы при жизни или (после) смерти; поэтому мне кажется, что всем вам уготован ад. Его Величество Король так добр и так свят, что всем прелатам и всем вице-королям, направляющимся в эти земли, он поручает заботу об их бедных уроженцах, рекомендуя помогать индейцам, однако они, едва сойдя на берег и покинув корабль, забывают эти рекомендации и начинают действовать против бедных индейцев, сыновей Иисуса Христа. Христианин читатель, не ужасайся, когда тебе говорят, что старое идоло¬поклонство и колдовство индейцев совершалось ими потому, что они были язычниками и как таковые не ведали истинного пути, как это было и с испанцами, у которых в древние времена (также) имелись идолы. . . Сейчас же вы, христиане, поклоня¬етесь, как идолам, своим поместьям и деньгам, которыми владеете в этом мире»[21].

Конечно, сейчас, столетия спустя, нам кажется наивной, заранее обреченной на неудачу попытка Гуамана Помы добиться своими протестами и разоблачениями справедливости и победы добра. Но мы не можем не восхищаться ими.

Нельзя не удивляться и тому, что автор «Первой новой хроники и доброго правления» не был подвергнут репрессиям и не попал в руки гражданских судей или «святейшей» инквизиции, а сам документ-обвинение уцелел и дошел до наших дней в полной неприкосновенности.

Как это могло случиться? Возможно, ключ к раскрытию тайны будет когда-нибудь обнаружен; сейчас же мы можем лишь вы¬сказать догадки, правда, строя их на интересном и пока не на¬шедшем объяснения факте. Дело в том, что манускрипт Гуамана Помы был обнаружен не в Испании, а в Дании, в Королевской библиотеке Копенгагена. Его нашел лишь в 1908 г. известный немецкий ученый библиотекарь Геттингенского университета Ри¬хард Питншан.

Как манускрипт попал в Данию и когда это случилось — неизвестно. Но то, что он оказался в Дании, а не в Испании, скорее всего спасло его от уничтожения, а автора — от пресле¬дований.

Хочется верить, что странное, на первый взгляд, путешествие рукописи из колониальной Лимы в Копенгаген не было случайностью, что этот «маршрут» был кем-то хорошо продуман и орга¬низован именно ради ее спасения, что в тот далекий день, когда старый индеец, прибывший в Лиму из родного селения, положил свою рукопись на канцелярский стол, за ним оказался не без¬душный чиновник колониальной администрации, а честный и му¬жественный сын испанского народа, сумевший по достоинству оцепить сочинение Гуамана Помы и найти в себе мужество и силы спасти рукопись, а заодно и ее автора. Ведь такой поступок, несомненно, был связан с большим риском и серьезной опасностью. Теперь попытаемся дать хотя бы краткую оценку рисункам Гуамана Помы, с тремя из которых читатель познакомился в на¬стоящей книге. Во-первых, сразу же укажем, что и все остальные рисунки манускрипта выполнены в точно такой же манере. Боль¬шинство исследователей древнего Перу считает, что, создавая свои рисунки, Гуаман Пома вдохновлялся европейскими образ¬цами графического искусства, а не творчеством аборигенов Аме¬рики. Видимо, так оно и было, ибо иллюстрации Гуамана Помы практически ничем не напоминают дошедшие до нас образцы искусства индейцев.

Непохожи его рисунки и па знаменитые «керо» — деревянные сосуды инков, на многих из которых изображены ритуальные сцены, или на так называемые «кильки», в которых, как предпо¬лагается, «записывались» с помощью символов отдельные собы¬тия из истории инков. Нет у них сходства и с рисунками на ке¬рамике мочиков, потрясающими своим реализмом, динамикой дви¬жения и бесспорным портретным сходством изображаемых на них персонажей, особенно на так называемых «уака-портретах». Все это дает основание полагать, что графическое искусство хрониста следует отнести к европейской школе того периода.

Рис. 11. Гуаман Пома. «Портрет» 10-го Инки — правителя Топа Инки Юпанки

Для нас куда важнее обратить внимание на другую сторону «иконографии инков» Гуамана Помы, которая имеет, без всяких сомнений, неоспоримое познавательное значение именно как до¬кумент далекой от нас эпохи: каждая деталь рисунков Гуамана Помы, будь то одежда, инструментарий или оружие, заслуживает самого пристального изучения, потому что их нарисовал человек, который не только был исключительно добросовестен, но и пре¬красно знал все то, что изображал. Правда, в лицах «персонажей» его рисунков не следует искать портретного сходства, видимо, художнику просто не хватало для этого таланта (рис. 11), но во всем остальном рисунки Гуамана Помы, как правило, уникальный и потому бесценный материал для исследователей инкской эпохи.

Рис. 12. Гуаман Пома. Сельскохозяйственные ра¬боты. Сентябрь. Посев маиса

Попытаемся подтвердить сказанное конкретными примерами. Форма и характер одежды инков и простых индейцев у Гуамана Помы полностью соответствуют как описаниям других хронистов, так и тем ее образцам, которые в сохранности дошли до наших дней. Кстати, эти одеяния нетрудно встретить и сегодня, так как индейцы-кечуа, особенно в глухих районах, носят по сей день точно такую же одежду. То же самое можно сказать об инструмен¬тарии, оружии и других предметах индейской материальной культуры (рис. 12).

Рис. 13. Гуаман Пома. Ко¬ролевский совет Тауантинсуйю

Другой пример. Из сообщений хронистов известно, что инки обязывали каждый народ, каждую «провинцию» или «царство» сохранять характерные для них «отличительные знаки» чисто внешнего порядка, — об этом подробно рассказывает Гарсиласо де ла Бега. Среди таких знаков наиболее важным считался го¬ловной убор. Именно по нему в Куско безошибочно узнавали, какое «царство» или какой народ представляет тот или иной индеец (прежде всего курака, а также воины, поскольку простым пурехам было запрещено покидать свои селения). На 364 и 384-й страницах рукописи Гуаман Пома изобразил Инку-правителя в окружении своих «подданных» (рис. 13). На каждом отдельно взятом рисунке мы видим людей в разных головных уборах, т. е. представители разных «народов», однако головные уборы на одном рисунке достаточно точно соответствуют уборам на другом. Среди придворных легко отличить и чистокровных инков — все они с коротко подстриженными волосами и огромными дисками, вставленными в прорези мочек ушей. Обе эти особенности «туалета» были исключительной монополией инков.

Можно привести еще много примеров, убедительно свидетель¬ствующих о такой же достоверности изображенных Гуаманом Помой деталей, засвидетельствованных другими авторитетными источниками или дошедшими до нас образцами материальной культуры Перу.

Основываясь на этом, мы с большим доверием и вниманием должны рассматривать каждую деталь, каждый штрих, нанесен¬ные на страницах рукописи гусиным пером Гуамана Помы.

Среди этих деталей многие вызывают лишь простое любо¬пытство. Например, почему при отправлении ритуалов своей языческой веры Сапа Инка только в некоторых случаях (стра¬ницы 238, 240, 248, 264) снимает свой головной убор — символ неограниченной власти?

Однако в манускрипте имеются куда более важные детали. Так, на одежде всех инков-правителей изображены своеобразные узоры или рисунки. Нетрудно заметить, что некоторые из них повторяются, а это означает, что их можно попытаться система¬тизировать. Без особого труда выделяются 30 различных узоров, которые мы условно назовем «знаками». Из 30 знаков 10 или 12 можно посчитать вариантами основных знаков. У каждого Инки свое сочетание знаков, хотя некоторые из них повторяются. Так, один знак показан на одежде 10 из 12 правителей. Есть и другие совпадения.

Может быть, здесь имеются свои закономерности? Ведь точно такие же или почти такие же знаки мы можем увидеть на сохра¬нившейся одежде Инков[22]. Похожие знаки изображены и на де¬ревянных инкских сосудах «керо», которые систематизировала известная перуанская исследовательница Виктория де ла Хара. Правда, советские ученые не склонны видеть в знаках на керо инкские письмена, как это считает Ла Хара, хотя, очевидно, это какие-то символы[23].

Гораздо важнее другое — изучение и систематизация всех этих знаков сегодня не могут обойтись без «Первой Новой Хро¬ники и Доброго Правления».

Вот почему столь высоко значение уникальных рисунков Гуамана Помы, Это поистине подлинное сокровище, созданное хронистом. Его рисунки и текст рукописи, несомненно, представ¬ляют большой и неоспоримый научный интерес.

________________________________________

Примечания:

[1] Felipe Guaman Рота de Ayala. Nueva Coronica у Buen Gobierno (codex peruvien illustre). «El Primer Nueva Coronica i Buen Gobierno Conpuesto por Don Phelipe Guaman Poma de Aiala». Paris, 1936.

[2] Juan de Santacrus Pachacuti Yanqui. Relacion de antigiiedades deestro Reyno del Piru (en «Ties relaciones de antiguedades pemanas», por Jimenez de la Espada. Madrid, 1879).

[3] См. статью В. А. Кузьмищева «Гарсиласо де ла Вега» в настоящем сборнике.

[4] Среди инков признавалось родство только по мужской линии, поэтому если даже признать достоверным тот факт, что мать хрониста якобы была дочерью одного из Инков, то подобное родство в Тауантинсуйю мало что значило в социальном плане.

[5] «Еl Primer Nueva Coronica. . .», p. 5

[6] См.: F. Kauffmann. Guaman Poma dе Ayala. «Biblioteca Hombres del Peru», IV. Lima, 1964, p. 42.

[7] «El Primer Nueva Coronica. . .», p. 7

[8] «El Primer Nueva Coronica. . .», p. 4.

[9] См.: G. Valcarcel. Peru. Mural de un pueblo. Lima, 1965, p. 406.

[10] Конечно, его отец ошибся, указав дату завершения рукописи, ибо Гуаман Пома продолжал работать над ней.

[11] Современное название Сан-Кристобаль-де-Сондондо, провинция Луканас.

[12] «El Primer Nueva Coronica. . .», p. 1097.

[13] Ibidem.

[14] «El Primer Nueva Coronica. . .», p. 1097.

[15] «El Primer Nueva Coronica. . .», p. 8—10. Курсив автора статьи. 86

[16] Луи Баудин — известный французский перуанист, отличавшийся консер¬вативностью своих взглядов.

[17] Имеется в виду Парижский институт этнологии (Institut d’Etnologie), который в1936 г. впервые опубликовал факсимильное издание хроники Гуамана Помы.

[18] Рихард Питшман — немецкий ученый; Поль Риве — француз; Клемент Маркхем — англичанин. Все трое внесли большой вклад в изучение древнего Перу.

[19] См.: G, Valcarcel. Op, cit., p. 409.

[20] Для удобства читателя мы не стремились в данном переводе максимально приблизить русский текст к рукописному оригиналу испанского языка хрониста, изобилующего многочисленными недописками и ошибками са¬мого элементарного порядка.

[21] «EI Primer Nueva Coronica, . .», p. 367.

[22] См. образец .инкской одежды в «Les tresors de L’Amerique Precolombienne». SKIRA, p. 231.

[23] См.: В. де ла Хара, Ю. В. Кнозоров. Дешифровка письменности инков и проблема кипу. «Латинская Америка», 1972, № 5, стр. 165—184.

Источник: www.indiansworld.org

Бродский Борис. Как возник Мачу-Пикчу

:::

Статьи и материалы

:::

инки

Июля, 24 дня 1911 года туман глубился в ущелье, в глубине которого с глухим шумом перекатывались воды реки Урубамба. Молодой американский археолог Хирам Бингхем и перуанский сержант Карраско ежились от сырости и холода, глядя на высокую скалу, на которую они решили взобраться. Голова кружилась от одного вида узенькой крутой тропинки, едва заметной на отвесной каменной стене. Но там, на самой вершине, как утверждал проводник, находятся загадочные руины.

Старинные испанские тексты глухо упоминают о том, что после завоевания испанцами Перу в XV веке один из индейских принцев, по имени Манко, бежал в Кордильеры и организовал там сопротивление захватчикам. Под его знаменем сплотились уцелевшие индейские воины, плохо вооруженные, полуголодные, лишенные одежды, но полные ненависти к врагу.

Небольшие отряды Манко спускались с гор и наносили неожиданные удары испанцам. Манко научил своих воинов не бояться коней, привезенных в Америку испанцами, и выводить их из строя с помощью «болла» — двух шаров на сыромятном ремне.

Со временем силы Манко настолько выросли, что он напал на столицу Перу Куско, сжег половину занятого испанцами города и укрепился в могучей цитадели города Саксайман.

Однако испанцам удалось выбить Манко из крепости, и он опять удалился в Кордильеры. Здесь Манко основал свою новую столицу, легендарный город Виткос. Здесь он построил храм Солнца, возвел укрепления и спрятал в тайниках золото, которое сумел унести из Куско.

Хирам Бннгхем разыскивал в Кордильерах эту загадочную столицу. В долину Урубамба Бингхема привели записи французского путешественника Шарля Винера, упомянувшего, что, по словам индейцев, в районе горы Мачу-Пикчу находятся какие-то развалины.

Снизу, из долины,— никаких признаков искусственных сооружений. Но Бингхем все же отважился на трудный и опасный подъем. Несколько часов взбирались на скалу Бингхем, Карраско и индеец-проводник, пока па высоте 600 метров над рекой не наткнулись среди пожелтевшего кустарника на отесанные блоки светлого гранита. Перед ними были руины.

Бингхем думал, что город погребен под толщей песка и пыли, но когда он поднялся выше, он увидел постройки, с которыми за сотни лет не могли справиться ни кустарники, ни древесные корни, ни лианы. Здесь оказался храм со стенами четырехметровой толщины и глубокими нишами вдоль фасада. Своей кладкой и трапециевидным входом он напоминал храмы, построенные инками в Куско. Здесь были и двухэтажные жилые дома и какие-то постройки г остроконечными крышами. А внутри них была обнаружена утварь из обожженной глины. В городе оказались гранитные бассейны и желоба, по которым с террасы на террасу стекала вода из высохших ныне источников.

Но почему прекратилась жизнь в городе, не имеющем никаких следов вражеских нападений или стихийного бедствия? Люди здесь умерли несколько столетий назад.

Полторы сотни скелетов лежали то здесь, то там — в погребениях, во дворце, сложенном из тщательно подогнанных одна к другой каменных глыб, на лестницах, которые в этом удивительном городе насчитывают три тысячи ступеней. Лестницы, заменяющие улицы, частично вырублены в скале, частично сделаны из огромных каменных брусьев, одним концом заделанных в стену, так что другой висит над шестисотметровой пропастью.

Скелеты найдены и под вековыми наносами в развалинах храмов и около храмов.

Все говорит о постепенном вымирании населения. Почти все скелеты, остатки одежды и украшения оказались женскими.

Освободив от наносов и растительности постройки, экспедиция Иельского университета, которой руководил Бингхем, раскрыла храм главного бога инков — бога Солнца (он же «храм трех окон»), расположенный так, что от него видна вся долина священной реки Урубамба. Дальше находился храм с ярко-красными стенами и красным алтарем (здесь, как предполагают, жрецы ткали священные одеяния), помещение для священного ягуара, скелет которого найден там же, а еще дальше нечто вроде военного плаца, мельница, предместье. А на скале, у края обрыва,— место казней: в скале видны выемки для рук осужденного, которого подвешивали над бездонной пропастью.

ИМПЕРИЯ ИНКОВ

Империя инков родилась в битвах. По-видимому, первый вождь этого парода достиг господства над своими соседями в южных районах Перу. Со временем объединение племен превратилось в централизованную империю. В империи был единый государственный язык «кечуа» и главная столица — город Куско, что значит «пуп земли».

Постепенно границы нового государства расширялись и дошли до побережья Тихого океана. В границах инкского государства жило примерно 12 миллионов человек.

Это странное государство было похоже па пирамиду. Ее вершиной был император — Великий Инка. Его считали сыном самого Солнца, живым богом, властителем жизни и смерти своих подданных. От Инки, как от вершины, спускались и расходились ступени чинов и должностей.

Жители страны были разделены па отряды в сто, пятьсот, тысячу, пять тысяч и десять тысяч человек. Каждым отрядом ведал особый вождь или чиновник, назначенный Великим Инкой из представителей знатных родов. Чиновники следили, чтобы каждый подданный обрабатывал участок строго определенной величины, чтобы он жил в глинобитном доме установленных размеров. Чтобы сверх того, что полагается простому земледельцу или ремесленнику, он не имел никакого имущества, никаких запасов, никаких одежд, чтобы в строго определенное время он сдавал треть урожая или продукты ремесла в закрома и на склады бога Солнца и Великого Инки.

Зато, когда в стране случался неурожай или стихийное бедствие, каждый мог получить со складов все необходимое, чтобы не знать голода или нужды.

Как сообщает испанский историк, один из Великих Инков говорил: «Не следует обучать детей простолюдинов наукам, которые должны знать лишь благородные, ибо простолюдины, как люди невежественные, неспособны подняться до понимания таких вещей, а лишь становятся высокомерными, позорят и унижают государство; им достаточно изучить дело своих отцов». Это значит, что профессии передавались по наследству. Чиновники следили, чтобы сын земледельца был земледельцем, а сын ткача — ткачом, медника — медником…

Каждый человек был приучен без устали трудиться и безропотно повиноваться всем распоряжениям своих владык. Любое нарушение законов, обычаев или приказов каралось смертью. Но случалось это очень редко. Индейцы древнего Перу не знали ни торговли, ни денег, поэтому им не были знакомы воровство, грабежи и другие преступления, связанные с частной собственностью.

Жизнь в стране инков текла, как размеренный часовой механизм. Каждый имел определенное место, которое он не мог сменить или покинуть. Золото, которым так богато Перу, у индейцев не являлось символом богатства. Инки знали, что такое «могущественный», но понятия «богатый» у них не было. Золото было священным металлом, металлом бога Солнца. Его добывали, чтобы умилостивить бога.

В государстве инков все подсчитывалось: и люди, и земли, и зерно, и длина дорог, и число домов. Это требовало сложной системы учета и целой армии счетчиков, умевших считать с помощью узлов, вывязывавшихся на веревочных шнурах. Шнуры соединялись в подобие бахромы и хранились в государственных архивах под наблюдением жрецов, посвященных в секреты этого своеобразного шифра. С помощью узлов инки умели передавать но только цифры, но и слова и целые фразы, с помощью узлов записывались законы и распоряжения.

Инки знали и письмо. Известно, что у них были библиотеки с разрисованными табличками и платками. Это были иероглифы, пользоваться которыми было запрещено жрецами после какого-то стихийного бедствия еще задолго до прихода испанцев. Возможно, однако, что в XVI веке этими таинственными письменами по-прежнему владели жрецы высоких рангов.

Инки проложили через свои владения целую сеть дорог. Дороги были покрыты утрамбованной глиной. Они вздымались на неприступные перевалы, спускались в долины, пересекали ущелья горных рек с помощью сплетенных из лиан висячих мостов. Через два километра па дороге были расставлены хижины, в которых день и ночь сидели двое. Когда до хижины добегал гонец Великого Инки, он передавал эстафету одному из двух ожидающих, а сам садился на его место. Большинство дорог в этом удивительном государстве служило лишь царским гонцам да знатным чиновникам, посланным Великим Инкой с каким-нибудь поручением. Простым людям пользоваться дорогами было ни к чему: торговли страна не знала, а отлучаться из поселка без разрешения было запрещено. Поэтому дороги шли не от поселка к поселку, а минуя населенные пункты.

Они соединяли склады да отдельные крепости, за каменными стенами которых давно уже никто не жил. Крепости были построены во времена, когда первые инки начали завоевание страны, и сохранялись на случай опасности, ибо поселки инков не имели укреплений.

Незадолго до вторжения европейцев Великий Инка Хуайна-Капак по неизвестным до сих пор причинам оставил священную столицу Куско и сделал своей резиденцией крепость Кито на территории нынешнего Эквадора. Перед смертью он разделил свою империю на две части. Южную часть со столицей Куско он передал одному из своих законных сыновей, Хуаскару, а северную часть, с городом Кито,— внебрачному сыну Атауальпе.

Двое братьев немедленно стали врагами. Хуаскар, по-видимому, был ставленником жрецов, а Атауальпа — военным вождем. Их вражда отражала борьбу внутри правящей касты ннков.

В 1531 году оба брата решили мирно встретиться в центре страны, посредине между столицами, в крепости Кахамарка. Оба двинулись во главе своих армий. Поначалу ничто не предвещало войны, но когда Атауальпа увидел, что его армия в несколько раз сильнее армии Хуаскара, он напал на брата. Большинство сторонников Хуаскара было изрублено в куски, сам он взят в плен и в цепях отправлен в священную столицу Куско.

Атауальпа разбил под Кахамаркой военный лагерь и ждал подхода своего полководца Руминьяуи, чтобы во главе своих войск войти в поверженную к его стопам священную столицу Великих Инков — Куско.

Руководитель испанских захватчиков Писарро высадился на территории нынешнего Эквадора именно в этот драматический момент. Два месяца потребовалось испанцам, чтобы достичь Кахамарки. Возможно, это им никогда бы не удалось, если бы сторонники Хуаскара не показали им троны, ведущие к висячим мостам. У безбородых, меднолицых индейцев из поколения в поколение передавалась легенда о боге-короле с белой кожей и волосами, растущими на подбородке. Кем же могли быть эти странные белокожие пришельцы с черными и рыжими бородами, сияющие на солнце металлом своих кирас, верхом на страшных четвероногих чудовищах, больших, чем самые крупные звери Америки? Конечно, они могли быть только богами! То, что они появились как раз в момент междоусобицы, значило, что белые боги хотят помочь одной из сторон.

Как же было Хуаскару не надеяться, что боги пришли, чтобы выручить его из неволи? Как же было Атауальпе не тешить себя мыслью, что боги пришли затем, чтобы освятить его триумфальный въезд в священную столицу Куско?

Поэтому сторонники Хуаскара помогли Писарро пройти в сердце Перу. Поэтому Атауальпа миролюбиво ждал пришельцев. В момент прихода Писарро на террасах шуршали на ветру тысячи палаток лагеря Великого Инки. Кахамарка была оставлена жителями, и Писарро нашел пустой город с открытыми воротами.

Писарро явился к Атауальпе и пригласил Великого Инку на пир. Атауальпа, подчеркивая свое миролюбие, прибыл на главную площадь Кахамаркн в золотых, украшенных перьями носилках, его сопровождала великолепная свита. И Великий Инка и его вельможи прибыли без оружия. Этого только и добивался Писарро. По его сигналу закованные в доспехи испанцы напали на гостей. Безоружные телохранители Великого Инки были перебиты, а сам он взят в плен.

КОМНАТА, ЗАПОЛНЕННАЯ ЗОЛОТОМ

Атауальпа был заключен в своем собственном дворце. Свою участь он воспринял с покорностью. Он считал, что такова воля бога. Атауальпа мог принимать министров и жен и сохранял некоторую видимость власти. Но Инка знал, что он заложник в руках безжалостного победителя. Шли дни. Жители Кахамарки постепенно восстанавливали дома. Жизнь пошла споим чередом. Народ, приученный на протяжении столетий к пассивной покорности, безропотно принял новое положение вещей. Для него это было только переменой хозяев. Причем нынешний хозяин был не ласковее, но и не суровее вчерашнего.

Больше всего перуанцы были поражены чудовищным несоответствием между поведением испанцев и христианской моралью, которую они проповедовали. Под властью Великих Инков индейцы считали невозможным нарушать клятвы, не знали грабежей, убийств, предательств. Хотя инки сами были завоевателями, они относились с уважением к имуществу и обычаям других народов. Перуанцы никак не могли понять, почему же бесконечно жестокие и мстительные испанцы проповедуют милосердие, почему воры повторяют заповедь «не укради», почему клятвопреступники говорят о чести, разбойники — о доброте, и все это от имени бога по имени Христос.

Скоро не осталось ничего представляющего ценность, что не было бы отобрано у перуанцев и не перенесено в испанский лагерь. Было конфисковано все, кроме орудий труда. Однако Писарро считал, что награбленного мало. Он хотел направить в Испанию такую добычу, которая превзошла бы все, что до этих пор отправлялось за море.

Комната, в которой был заключен Инка, имела 4X6 метров, и Писарро предложил освободить Атауальпу, если тот заполнит ее золотом на высоту поднятой руки.

Таков был фантастический выкуп, который перуанский монарх согласился выплатить за свой трон. Посланцы Великого Инки были разосланы немедленно. Они должны были обойти всю империю от Кито до Куско. Посланцы несли «кипы» — цветные шнурки с узелками, которыми передавались приказы. Колеса государственной машины инков были хорошо смазаны, и никто не оспаривал воли правителя. Груда золота росла, но когда двухмесячный срок, назначенный Писарро, истек, оговоренная высота не была достигнута.

Инка улыбался: немного терпения. Разве не достаточно, что все прилегающие к Кахамарке дороги забиты носильщиками, сгибающимися под тяжестью сосудов с золотом? Тогда Писарро сообщил Инке новости: Хуаскар пообещал испанцам выкупить корону за более высокую цену, чем Атауальпа. Хуаскар обещал заполнить комнату в Кахамарке не только на высоту человека, но и до самого потолка. Несколько дней спустя Хуаскар был убит в тюрьме Куско по приказу Атауальпы.

Июль 1530 года. Договорный объем достигнут. Комната наполнена золотом и серебром. Писарро оказался владельцем сокровищ, которых ни один из европейских монархов или банкиров не имел в своих сундуках: 52 тысячи серебряных марок и 1 326 тысяч золотых песо. Эта груда металла составила бы в 1950 году около 3 430 тысяч долларов, или 1 225 тысяч фунтов стерлингов. Францксно Писарро получил в качестве личного дара от Атауальпы золотую пластину, стоящую по сегодняшнему курсу более 196 тысяч долларов.

Атауальпа уплатил, но собирались ли ему предоставить если не трон, то хотя бы свободу? Представления конквистадоров о справедливости были на редкость своеобразны. Пленный и разоренный, Инка все-таки представлял собой угрозу для испанского владычества. В глазах перуанцев он был сыном Солнца, последним богом и наследником бога. Было недостаточно захватить его королевство, опустошить его сокровищницу, подчинить его армию. Нужно было уничтожить его самого.

Что может быть легче, чем доказать виновность невинного? Был созван трибунал. Были созваны свидетели. Наиболее враждебно был настроен перуанец Филипильо, сторонник Хуаскара. Он работал у испанцев переводчиком и по их приказу обвинил Атауальпу в восстании против короля Испании, в незаконном захвате трона Перу, убийстве родного брата, многоженстве, принесении жертв ложным богам. Трибунал совещался недолго. Атауальпа должен был быть сожжен живьем. В последний момент ему предложили крещение. Он согласился, и благодаря этому сожжение заменили менее мучительной казнью.

На той самой площади в Кахамарке, где девять месяцев назад Атауальпа появился в блестящем, украшенном перьями паланкине, была устроена гаротта. Сопровождаемый священниками и окруженный огромной толпой, был выведен новоявленный христианин Жуан де Атауальпа. Частица «де» говорила о дворянском достоинстве, а дворян в Испании не вешали на виселице, а удавливали.

Мрачная толпа, которая была свидетельницей падения своего царя, не попыталась остановить то, что казалось ей неизбежным. Казалось бы, перуанцам легко было загнать кучку завоевателей в горы, однако они предпочли быть побежденными, ибо порох, лошади, закаленные клинки, сверкающие на солнце кирасы, а главное, бороды на белокожих лицах убедили их в том, что перед ними посланцы их древних богов. Испанцы бросились через объятое ужасом государство в его главную столицу, Куско.

Убив Атауальпу, Писарро убедился, что справиться с управлением страной без помощи императора нелегко. Нужен новый Великий Инка, получивший власть из рук Писарро. Им должен был стать Манко, сводный брат Хуаскара. Писарро обещал Манко трон и взял его с собой в поход.

Когда 15 ноября 1533 года за два часа до захода солнца испанцы увидели Куско, ворота города оказались открытыми. Сторонники Хуаскара ожидали нового повелителя, в жилах которого текла священная кровь его отца и брата.

В Перу все сходилось к Куско: дороги и каналы, мысли и молитвы всего государства. Для перуанцев Куско был тем же, что Рим для латинян,— экономическим, политическим и религиозным центром мира, городом дворцов и храмов. Куско представлял собой величественное зрелище. В центре города блестел на закате золотом своей крыши храм Солнца. Храм стоял на мощенной порфиром платформе и состоял из пяти частей, напоминавших испанцам католические часовни. Одна часовня была посвящена Солнцу. Ее потолок и стены были покрыты золотыми листами, а восточную стену покрывал окруженный лучами золотой диск с глазами из самоцветов. Это был символ главного бога инков — Виракочи. Первый луч восходящего солнца ударялся в этот диск, и загадочные глаза из самоцветов внезапно загорались разноцветными огоньками.

Вторая часовня, отделанная серебром, была посвящена Луне. Третья, со стенами, усыпанными аметистами, топазами и другими камнями, была часовней звезд, четвертая — радуги, пятая — молнии. К храму примыкал золотой сад. Здесь деревья, кустарники, птицы — все было искусно выделано из золота. Это был золотой рай, в котором стояли золотые троны, на них восседали мумии сыновей Солнца — Великих Инков.

Над городом царила крепость Саксаайман, цитадель столицы и символ величия империи инков.

Отдельные отесанные камни длиной 7—8 метров весили по 200 тонн. Конквистадоры не понимали, каким чудом люди, не знающие ни железа, ни колес, могли с математической точностью обтесать, поднять на вершину горы и выложить из таких гигантов три яруса стен общей высотой в шестиэтажный дом. Все это стало добычей испанцев.

ПОСЛЕДНЕЕ УБЕЖИЩЕ ИНКОВ

Во время разгрома Куско погибла большая часть населения города, но Манко, племянник Великого Инки, бежал в горы, захватив золотые пластины и жриц бога Солнца, которые для инков были дороже золота.

Вскоре к его небольшому отряду присоединились те, кому удалось бежать в долину реки Урубамба. В самом недоступном уголке самой недоступной части Аид, на вершине гранитной скалы Мачу-Пикчу, находился нависший над пропастью, как гнездо кондора, белый каменный город. Скала с трех сторон окружена бушующей рекой.

Лишь с юга к городу подходит узкий, как нож, перевал шириной 8—10 метров. Несколько человек могли оборонять его против целого войска. На самом высоком месте города возвышался тщательно отесанный «Солнечный камень». Инкам казалось, что зимой солнце уходит все дальше и дальше. Жрецы особыми обрядами «привязывали» солнце к этому монолиту, чтобы оно не ушло навсегда.

На вершине Мачу-Пикчу нашли сосуды непохожие на сосуды инков, и стены, сложенные совсем иначе, нежели это делали инки. Крепость была, очевидно, построена еще до того, как первый Инка начал создавать свое государство.

Что это был за народ? Какова его судьба? Еще одна загадка. Ученые считают, что горные крепости в долине реки Урубамба были заброшены в конце первого тысячелетия нашей эры. Около 500 лет об их существовании знали только жрецы и люди из дома Великого Инки. После разгрома Куско эти крепости на время ожили и вошли в состав государства Манко. Тогда-то обветшалые укрепления были заботливо исправлены, а искусственные террасы на крутых склонах превратились в висячие сады.

Столица этого государства Виткос не найдена. Маловероятно, чтобы она располагалась на скале Мачу-Пикчу: здесь слишком мало места и мало земли. Не исключено, что здесь был таинственный «университет» идолопоклонников. Старинные испанские хроники глухо упоминают о том, что где-то в долине реки Урубамба было место, где хранились традиции разрушенных храмов Солнца и где были укрыты уцелевшие при разгроме Куско жрицы Солнца.

Гора Мачу-Пикчу была идеальным местом для этого. Возможно, однако, что здесь находились и женщины из разных слоев населения. Мужчин в Мачу-Пикчу, вероятно, не было, потому что они отправились на защиту горных проходов и оттуда так и не вернулись к своим женам и сестрам.

Жители умерли, очевидно, когда истощилась плодородность маленьких искусственных земляных террас на почти отвесном каменном склоне…

Автор – Борис Бродский, кандидат искусствоведения
Источник – «Наука и жизнь», № 1, 1964 г., стр. 128-132, 156

Источник: www.indiansworld.org