Хуан Хосе Арреола. Побасенки. Juan Jose Arreola

     

    Хуан Хосе Арреола. Побасенки

—————————————————————
     Перевод с испанского В.Н Андреева, А.Ю. Балакина
—————————————————————

     

    PARTURIENT MONTES

     (Рожают горы)
     …nascetur ridicula mus.
     Horatio, “Ad Pisones”,139
     (…а родится смешная мышь. Гораций, “К Пизонам”, 139)
     Среди  моих  друзей и  недругов  разнесся слух, что мне известна  новая
версия о горе, которая родила мышь. Повсюду меня просят рассказать то, что я
знаю,  просят  с таким пылом,  который намного  превосходит значимость  всем
знакомой  истории.  Честно  говоря,  я всякий  раз  отсылал  любопытствующую
публику к классическим текстам  и самым модным  новинкам. Но это  никого  не
устраивало.  Всем  хотелось услышать  историю  из  моих  уст.  От страстного
нетерпения  они, в зависимости от характера, переходили  к  угрозе и  даже к
насилию. Правда,  некоторые флегматики  выказали  мне  притворное равнодушие
исключительно затем, чтобы как  можно больнее ранить мое самолюбие. В общем,
действо рано или поздно должно было состояться…
     Вчера среди  бела дня  на  меня напала  группа разъяренных  людей.  Они
заступили мне дорогу и, надрывно крича,  потребовали, чтобы я  рассказал все
как  есть.  Многие  прохожие,  которые   знать  ни  о  чем  не  знали,  тоже
остановились,   не   подозревая,   что   станут   невольными   соучастниками
преступления.  С удовольствием примкнули к толпе  посвященных, скорее всего,
заинтригованные моим видом махрового шарлатана. Вскоре я  оказался в плотном
кольце людей.
     Понимая всю  безвыходность  своего  положения, я собрался с  последними
силами и решил покончить со своим добрым именем рассказчика. И вот вам итог!
     Взобравшись  на  скамеечку  регулировщика,  которую   кто-то  услужливо
подставил  мне под ноги, я  срывающимся от волнения голосом стал произносить
привычные  мне  слова,  сопровождая  их  привычными  мне  жестами: “…стоял
страшный грохот, налицо были все признаки ужасной  боли, с корнем вырывались
из земли  деревья. Надвигалось грандиозное событие.  Может,  рождался  новый
вулкан? Или огненная река? Или над горизонтом поднималась невиданная  доселе
звезда? Дамы и господа, у горы начинались родовые схватки!”
     Все  во  мне  захолонуло,  меня душил  стыд.  Еще  несколько  секунд  я
ораторствовал, но  уже  без слов,  только жестикулировал,  как дирижер перед
смолкнувшим  оркестром.  Мой  провал был настолько  очевиден и  реален,  что
некоторые  из  чистого  сострадания  стали  кричать мне: “Браво,  браво!”  Я
понимал, что кто-то хочет меня подбодрить, заполнить образовавшуюся пустоту.
Я инстинктивно сжал голову обеими руками, сжал что есть силы, чтобы ускорить
развязку  своего  рассказа.  Зрители  уже  догадались,  что  речь  пойдет  о
легендарной   мышке,  но  слушали  с  притворным   волнением.   Вокруг  меня
пульсировало огромное лихорадящее сердце.
     Я знаю  правила игры, и мне, откровенно говоря,  не  по душе обманывать
под занавес ловким трюком… Внезапно я забыл обо всем. О том, чему выучился
в школе и вычитал в книгах. Мой мозг — белый лист бумаги. С чистым сердцем,
без  всякой  задней  мысли  я  стал  гоняться  за  мышью.  Впервые наступила
почтительная тишина. Разве что некоторые из зрителей шепотом  рассказывали о
развернувшейся драме только что подошедшим. Я был поистине в трансе  и всюду
искал развязки, как человек, потерявший разум.
     Я вывернул наизнанку все  карманы, один  за  одним,  на  глазах у  всей
публики. Я снял шляпу и тут же отбросил ее в сторону — мол, смотрите,
     никакого  кролика  не будет. Я развязал узел галстука, расстегнул ворот
рубашки, и вот уже мои руки в ужасе остановились на пуговицах брюк.
     Если  бы не лицо той женщины, зардевшееся вожделенным смущением,  я  бы
упал  в  обморок.  Уповая на  эту женщину,  я сразу  почувствовал под ногами
пьедестал  и возвел  ее в  ранг музы,  забыв  в ту минуту о том, что женщины
по-особому охочи до всяких скабрезностей… Напряжение достигло предела. Кто
же был тот, кто, поняв мое состояние, позвонил по телефону? Добрая душа! Рев
сирены “скорой помощи” возвестил тревогу.
     Моя  улыбка облегчения удержала  в  самую  последнюю  минуту  тех,  кто
наверняка  собрался  меня линчевать. И вдруг  вот здесь, здесь — в ямке под
мышкой  левой руки — обозначилось, затеплело гнездо… Что-то зашевелилось,
стронулось… Я свободно опустил руку, собрав пальцы  ковшиком. И  чудо!  По
туннелю рукава спустилась нежная частица жизни.  Я  протянул руку  и победно
разжал кулак.
     Толпа  подхватила  мой   вздох.  Я   как  бы   сам   пригласил  всех  к
аплодисментам,  и бурная овация не заставила себя ждать. Тут же  выстроилась
целая   процессия,  которая   ахала  над  новорожденной  мышью.  Посвященные
подходили, осматривали мышь  со  всех сторон,  убеждались, что она  дышит  и
движется, заявляли, что в жиз-
     ни не видали ничего  подобного, и поздравляли меня от всей души. Но как
только отходили на  несколько шагов, начинали сомневаться, пожимать плечами,
неодобрительно покачивать головой. .. Нет ли тут подлога? Да и мышь ли это?
     Какие-то энтузиасты  собрались  нести меня  на  руках, чтобы я  не  пал
духом. Потом, должно  быть, раздумали. Постепенно публика стала расходиться.
Обессиленный от долгого напряжения, чувствуя, что  вот-вот останусь в полном
одиночестве, я был готов отдать мышь любому, кто пожелает ее взять.
     Почти  все женщины  испытывают непреодолимый страх перед мышами. Но  та
подошла  ко  мне  сияя  и  робко попросила мышь  —  плод  моей  сокровенной
фантазии.  Польщенный  донельзя,  я тут же преподнес  ей маленькую  мышку  с
посвящением  и весь  затрепетал,  увидев,  как  она  любовно  спрятала  ее в
глубоком вырезе своего платья.
     На  прощанье  она  поблагодарила  меня  и  постаралась  объяснить  свой
поступок, боясь,  что  я неправильно его истолкую. Она была в смущении,  и я
слушал ее как завороженный.
     — У меня есть кот, —  сказала она, —  и мы с мужем живем в роскошной
квартире…
     Ей просто хотелось доставить обоим  нечаянную радость.  Никто из них не
знает, что такое мышь.
     1953

     

    ИСТИННО ВАМ ГОВОРЮ

     Все лица, заинтересованные  в том, чтобы верблюд  прошел через игольное
ушко, должны записаться в группу поддержки эксперимента Никлауса.
     Отдалившись от прочих смертных мудрецов, из тех, что копаются с ураном,
кобальтом  и   водородом,   Арпад   Никлаус   сориентировал   свои  нынешние
исследования на достижение благой, я  бы сказал,  радикально человеколюбивой
цели: спасение душ богатых.
     Им предложена  блестящая идея по расщеплению  верблюда  и пропуске  его
через игольное ушко  в виде потока  электронов. Уловитель (в принципе  очень
похожий на телевизионный экран) соберет электроны в атомы, атомы в молекулы,
молекулы  в  клетки  и  немедленно  реконструирует   верблюда  согласно  его
первоначальной  схеме.  Никлаус уже  сумел  переместить  в  пространстве, не
касаясь, каплю тяжелой воды. Он также сумел рассчитать, конечно, в пределах,
допускаемых разумной материей, количество
     квантовой   энергии,   излучаемой   верблюжьим    копытом.    Как   нам
представляется, бесполезно утомлять уважаемого читателя информацией об  этом
поистине астрономическом числе.
     Единственно  серьезное  препятствие,  с  которым  столкнулся  профессор
Никлаус,  это отсутствие  собственной атомной  станции. Такие сооружения, по
размерам это целые города, невероятно дороги. Однако имеется уже специальный
комитет,  который  занялся  экономической  стороной  вопроса  и  организовал
всемирный  сбор  средств.  Первые  взносы,  достаточно  скромные,  позволят,
однако, издать тысячи и тысячи проспектов, листовок и брошюр с пояснениями и
начать  сооружение  огромного лабораторного  комплекса, а  также  обеспечить
скромное  жалованье профессору Никлаусу,  который  продолжает  теоретические
исследования и расчеты.
     В  настоящее  же  время комитет располагает лишь верблюдом и иглой. Так
как общество по охране животных поддерживает проект, в силу его безвредности
и  даже  полезности  для  здоровья  любого  верблюда  (Никлаус  говорит, что
возможна  регенерация всех  клеток), зоопарки страны предложили  целое стадо
вышепоименованных   животных.   Нью-йоркцы,  не  дрогнув,  выставили  своего
знаменитейшего белого дромадера.
     Что же касается иглы, то Арпад Никлаус очень гордится ею и считает, что
это краеугольный камень в его эксперименте. Это не просто там какая-то игла,
это замечательный предмет, появившийся  на  свет  благодаря  его неустанному
таланту.  На  первый взгляд ее  легко спутать  с  самой  обыкновенной иглой.
Госпожа  Никлаус, демонстрируя  чувство тонкого юмора, иногда позволяет себе
поштопать  этой иглой белье своего  мужа. Но фактически  игла сия  бесценна.
Сделана она из необыкновенного металла, у которого еще  нет названия, а  его
химический  состав,  о  котором  Никлаус  говорит лишь  намеками,  позволяет
говорить  о  веществе,  состоящем  исключительно  из  изотопов  никеля.  Это
загадочное вещество заставило деятелей науки поломать себе головы. Некоторые
выдвигали гипотезу, более  чем  смехотворную, о  каком-то там  синтетическом
осмии или молибдене с аберрациями, другие осмелились огласить публично слова
одного профессора-завистника, который  заявил,  что узнал в металле Никлауса
вещество,  встретившееся  ему   в  виде  микроскопических  кристаллообразных
комочков, вкрапленных в плотную массу сидерита. Достоверно же известно,  что
игла  Никлауса  может   выдержать   трение  потока  электронов,   летящих  с
ультракосмической скоростью.
     В  одном из своих разъяснений,  которые своей  трудно  доступностью так
радуют математиков, профессор  Никлаус  сравнивает верблюда (при прохождении
через ушко) с нитью паутинки и говорит, что если мы попробуем выткать из нее
некую ткань, то она займет в развернутом состоянии все пространство так, что
все  звезды,  видимые и  невидимые, будут на ней как капельки росы. Подобный
“моток” растянется на  миллионы световых лет, а Никлаус предлагает “смотать”
его за три пятых секунды!
     Как  видим,  проект  совершенно   реальный   и  даже  грешит   излишней
научностью.  Ему  симпатизируют, он пользуется моральной  поддержкой (еще не
подтвержденной  официально)  в Межпланетарной  лиге  в Лондоне,  президентом
которой является преподобный Олаф Стэплдон.
     Естественно,  проект  Никлауса  вызвал  огромный и неподдельный интерес
повсюду,  в связи с этим комитет обращает внимание богатых людей  планеты на
то,  что есть шарлатаны,  которые “протаскивают” мертвых (!) верблюдов через
разные  там отверстия. Эти  лица, которые ничтоже сумняшеся  объявляют  себя
людьми  науки, на самом деле  обычные мошенники,  стремящиеся поймать в свои
сети наивных и простодушных. Действуют же они самым вульгарным способом:
     растворяют верблюда в растворах серной кислоты, последовательно понижая
их консистенцию. Затем с помощью  паровой клепсидры пропускают раствор через
игольной  ушко,  и  при  этом  считают, что  совершили  чудо.  Очевидна  вся
бесполезность   такого  эксперимента,  равно   как   и  бессмысленность  его
финансирования. Ведь верблюд должен быть  живой, как  до, так и после  столь
невероятного перемещения.
     Вместо того  чтоб плавить  тонны  восковых  свечей и тратить  деньги на
бесчисленные благотворительные  дела, люди, которых  интересует жизнь вечная
—  и  при  этом  имеется  капитал,  —  должны  поддержать  эксперимент  по
расщеплению верблюда ввиду его научности, зрелищности, ну и в  конце концов,
его выгодности.  Причем в этом случае говорить о каком-то  благородстве  или
благотворительности — просто нет необходимости. Нужно лишь закрыть  глаза и
пошире  раскрыть  кошелек, зная  наверняка, что  все расходы будут полностью
компенсированы. Награда же будет общей для всех воздавших, следует только не
забывать: воздаяния нельзя откладывать ни на минуту.
     Общую  сумму необходимых расходов невозможно будет определить до самого
финала работ, и профессор Никлаус со всей честностью заявляет, что
     может работать лишь при наличии ” резинового ” бюджета. Подписчики (или
члены  группы  поддержки)  должны терпеливо, год  за годом,  оплачивать свои
инвестиционные  взносы.   Потребуется  нанять  тысячи   и  тысячи  техников,
управленцев  и  рабочих.  Потребуется  создание  региональных и национальных
комитетов.  Необходимо будет  учредить коллегию или  общество последователей
профессора Никлауса, при этом предусмотреть и его длительный бюджет, так как
реализация  эксперимента, что  объяснимо  и  разумно,  может  растянуться на
несколько  поколений.  В связи  с этим целесообразно напомнить о  преклонном
возрасте нашего мудреца, профессора Никлауса.
     Как  и  все наши  планы,  эксперимент Никлауса  может привести  к  двум
результатам:  провалу  и успеху.  Успех,  помимо  решения  вопроса  о личном
спасении,  превратит  участников   столь   загадочного   опыта  в  удачливых
акционеров  поистине  сказочной  транспортной  компании.  Ведь   чрезвычайно
облегчится процесс  расщепления  живых  человеческих существ,  причем  самым
практичным и экономичным способом.  Расщепленные до атомов, люди завтрашнего
дня, как молнии, смогут  перемещаться в пространстве на огромные расстояния,
безопасно и в мгновение ока.
     Однако   весьма   обнадеживающе   выглядит   и   возможность    неудачи
эксперимента. Если  Арпад Никлаус  — все-таки созидатель химер и  после его
смерти  дело унаследуют обманщики,  то данный гуманитарный проект вспухнет в
своей  грандиозности  подобно  геометрической  прогрессии  или той  ткани, с
которой  экспериментировал  д-р  Каррель (Каррелъ,  Алексис  (1873-1944)  —
французский врач,  физиолог;  лауреат Нобелевской премии  (1912)). Тогда наш
профессор  войдет   в  историю  как   замечательный  организатор  всемирного
расщепления  капиталов.  А богатые  люди, поголовно обедневшие  в результате
разорительных инвестиционных взносов, легко пройдут в царство небесное через
узкую дверцу (игольное ушко), хотя верблюд, может, и не пройдет.
     — И последний вопрос… Читателям хотелось бы знать, над чем вы сейчас
работаете. Расскажите, пожалуйста!
     — Вчера вечером мне пришло кое-что в голову, но не знаю, не знаю …
     — Все-таки расскажите.
     — Ну, представьте себе огромную  самку кита.  Она —  супруга молодого
поэта, в общем -то совершенно обычного человека.
     — А, понятно! Это китиха, которая проглотила Иону.
     —  Ну да, ну  да, только  не одного Иону.  Это, как бы сказать, китиха
всеобъемлющая, и внутри у нее все рыбы,  которые поедают друг друга, те, кто
побольше, конечно, тех, кто поменьше, начиная с микроскопических инфузорий.
     — Так, так! В детстве и  я задумывался о  таком животном, но, кажется,
это была кенгуру, и в ее сумке…
     — Что ж, в сущности, я не против сменить образ кита на кенгуру. Мне по
душе и кенгуру. В ее большой сумке вполне уместится весь мир. Но, знаете,
     поскольку  речь  идет о  супруге молодого поэта,  куда  больше подходит
образ самки кита. Если хотите, самки синего кита, так будет изысканней.
     — А как у вас возникла такая мысль? — Мне ее подарил сам поэт, супруг
китихи.
     — То есть?
     — В одном из своих самых красивых стихотворений поэт видит себя чем-то
вроде крохотной прилипалы на теле  огромной  ночной китихи, которая  куда-то
увлекает  его во  сне.  Эта китиха, по сути, и есть наш  мир, а  поэт  может
воспеть  лишь тот его фрагмент, ту  частицу сладостной  кожи, к  которой  он
приник.
     — Боюсь, что ваши слова озадачат  наших читателей. А главный редактор,
вы же понимаете…
     — В таком случае  для всеобщего успокоения поверните  все  по-другому.
Возьмите  и скажите, что всех нас — и  вас, и меня, и  читателей газеты,  и
сеньора главного редактора–проглотила синяя китиха. Что мы живем в ее чреве
и что она нас не спеша переваривает, чтобы потом выбросить в небытие…
     — Браво!  Больше ничего  не надо!  Это прекрасно и  очень в духе нашей
газеты. Ну и наконец… не могли бы вы дать вашу фотографию?
     —   Нет!  Лучше  я  принесу  снимок   китихи…  Там  мы   все.  Несли
присмотреться, можно разглядеть и меня,  не помню  точно где,  но  я  окутан
слабым сиянием.
     1949

     

    НОСОРОГ

     Десять лет длилась моя битва с носорогом; теперь я — экс-супруга судьи
Макбрида.
     Десять  лет Джошуа  Макбрид распоряжался  мною как  самый  распоследний
эгоист. Я познала приступы его  гнева, его скоротечную  нежность, а в ночные
часы и ритуальную церемонность его сладострастия.
     Я отказалась от любви прежде,  чем узнала, что это  такое,  потому  что
Джошуа  доказал мне — со  всеми судебными ухищрениями, — что любовь — это
сказка, которая годится лишь для  развлечения служанок. Взамен он  предложил
мне  покровительство   уважаемого  человека.  А  покровительство  уважаемого
человека, по словам Джошуа, — предел мечтаний каждой женщины.
     Десять лет  длилась моя  битва с  носорогом один  на  один, и  вот  моя
единственная награда: я наконец вытянула из него согласие на развод.
     Джошуа Макбрид снова женился, но на этот раз ошибся в выборе. В поисках
второй Элинор
     Золушки он примерял другим мою туфельку. Памела нежна и романтична,  но
ей уже известен  секрет победы  над носорогом. Джошуа Макбрид идет в лобовую
атаку,  но у него не хватает прыти  быстро  вернуться на  исходную  позицию.
Когда кто-то внезапно появляется за его спиной,  ему приходится делать круг,
чтобы  вновь  атаковать. Памела, вцепившись в хвост мертвой хваткой, дергает
за  него. От  многочисленных  разворотов судья устает, слабеет и смягчается.
Вспышки гнева становятся все более редкими и не такими сильными; его нотации
теряют убедительность, как игра плохого актера. Его гнев уже не  прорывается
на  поверхность.  Он  похож  на  действующий  вулкан,  на  кратере  которого
восседает улыбающаяся  Памела.  Рядом  с  Джошуа  я терпела кораблекрушение,
Памела  плывет,  словно  бумажный  кораблик   в  тазу  с   водой.  Она  дочь
благоразумного  пастора-вегетарианца,  научившего ее, как  можно даже  тигра
обратить в благоразумного вегетарианца.
     Недавно  я видела Джошуа  в церкви, он набожно слушал воскресную мессу.
Он   похудел  и  казался   подавленным.  Похоже,  что  нежные  ручки  Памелы
выдавливают  из него всю спесь и делают покорным.  Вегетарианская  бледность
придает ему болезненный вид.

     

    ПТИЦЕЕД

     Птицеед  свободно  бегает  по  дому,  но это  ужасает  меня  не  меньше
прежнего.
     В  день, когда  мы с Беатрис вошли в тот грязный ярмарочный павильон, я
понял,  что этот отвратительный маленький хищник —  самое ужасное из  того,
что  только   могла  послать  мне  судьба.  Хуже  презрения  и   сочувствия,
мелькнувших вдруг в  чьем-либо  ясном взгляде.  ‘:  Несколько дней  спустя я
вернулся, чтобы купить птицееда, и удивленный торговец рассказал мне кое-что
о его привычках и о его необычном питании. Тогда я понял, что у меня в руках
всепоглощающий ужас и самый большой страх, какой только способна вынести моя
душа. Помню, как шел, трепеща  и пошатываясь, с ощущением легкости и тяжести
своего груза;  я отчетливо различал  два его веса: вес  деревянной коробки и
вес птицееда, тяжесть  безобидного дерева  и тяжесть  нечистого и  ядовитого
животного, который тянул меня вниз, словно некий балласт. Внутри коробки был
заключен персональный ад, который я  принес в  свой  дом, чтобы изничтожить,
искоренить  другой, особый ад мужского  племени.  Та памятная ночь,  когда я
выпустил птицееда  в  квартире и  увидел,  как  он  побежал  словно  краб  и
спрятался  под  мебелью,  стала  началом  существования, которое  невозможно
описать. С той поры каждое мгновение моей жизни сопровождается шагами паука,
который наполняет дом своим незримым присутствием.
     Каждую ночь я дрожу в ожидании смертельного укуса. Часто я просыпаюсь в
оцепенении,  замерзший, напряженный, потому что даже во сне я  заставил себя
чувствовать  кожей  щекочущие лапки  паука, его  невесомое  тело  и  плотную
утробу.  Но  рассвет  всегда  наступает.   Я  жив,  и  моя  душа  понапрасну
возвышается и томится.
     Бывают дни, когда я думаю, что птицеед убежал,  заблудился или умер. Но
я  ничего  не  делаю, чтобы  в этом убедиться. Отдаваясь на волю  судьбы,  я
всегда оставляю себе  шанс столкнуться с ним,  выходя из ванной комнаты  или
раздеваясь перед тем, как лечь в постель.  Иногда  ночная тишина  доносит до
меня эхо его шагов, которые я научился слышать, хотя знаю, что на слух их не
различить.
     Многие дни я нахожу нетронутой еду, которую оставил ему накануне. Когда
она исчезает, я  не знаю, сожрал  ли  ее птицеед или это сделал какой-нибудь
другой,  безвредный  гость. Еще  я  думаю,  что, быть  может,  стал  жертвой
мошенничества и  нахожусь теперь во власти  фальшивого  птицееда.  Очевидно,
торговец  обманул  меня, заставив  заплатить  высокую цену за  мерзкого,  но
безобидного скарабея.
     Но на самом деле это неважно, потому что я отдался на милость птицееду,
не веря в свою скорую смерть.  Обычно в самые тяжелые часы бессонницы, когда
я теряюсь в догадках и ничто не может меня успокоить, птицеед появляется. Он
проходит по комнате путаным шагом и  упорно  пытается подняться по стене. Он
останавливается, поднимает голову и шевелит щупальцами.  Похоже, что птицеед
возбужденно  вынюхивает  невидимого  партнера.  Тогда  я,  трепеща  в  своем
одиночестве,  запуганный  маленьким  чудовищем, вспоминаю,  что  когда-то  я
мечтал о Беатрис, о ее недостижимом для меня присутствии.

     

    ПЛОД СНОВИДЕНИЯ

     Я нереален,  я  боюсь,  что  буду  никому неинтересен.  Я  ничтожество,
призрак,  химера.  Живу среди страхов и желаний;  страхи и желания дают  мне
жизнь и отнимают ее. Как я уже сказал, я ничтожество,
     Я пребываю в  тени. В  долгом  и непостижимом  забвении. Внезапно  меня
заставляют  выходить на  свет,  тусклый  свет,  который  делает  меня  почти
реальным,  но  затем обо  мне забывают, потому что  снова занимаются  собой.
Всякий  раз  я  снова  теряюсь  в  тени,  мои  движения   становятся   более
неопределенными, я делаюсь все  меньше, превращаясь в ничто, в нечто даже не
зародившееся.
     Ночь  —  время моего  господства.  Напрасно пытается  отстранить  меня
супруг,   терзаемый  кошмарным  сном.  Иногда  я  с  волнением  и  упорством
удовлетворяю смутное  желание женщины; малодушная, она сонно сопротивляется,
распластанная и податливая, словно подушка.
     Я  живу непорочной жизнью, распределенной между этими двумя существами,
которые  ненавидят  и  любят  друг  друга,  которые  вынуждают меня родиться
уродливым младенцем.
     Я красив и ужасен. Я то  разрушаю мир супружеской пары, то разжигаю еще
сильнее любовный огонь. Иногда я  занимаю место между ними, и тесное объятие
исцеляет меня  чудесным образом.  Мужчина замечает мое присутствие,  силится
задушить и заместить  меня, но  в  конце  концов  побежденный, обессиленный,
охваченный  злобой,  он поворачивается  к женщине спиной. Я  же, трепещущий,
остаюсь рядом с ней и обхватываю ее  своими  несуществующими руками, которые
во сне постепенно разнимаются.
     С  самого начала  мне следовало сказать, что я  еще  не родился.  Я  —
медленно и мучительно развивающийся плод,  еще не вышедший из водной стихии.
Своей любовью,  сами  того  не  сознавая,  они причиняют вред  моей  еще  не
родившейся  сущности. В мыслях  они долго  трудятся над моим воплощением, их
руки  упорно пытаются придать  мне форму, но  всегда неудовлетворенные,  они
переделывают меня вновь и вновь.
     Но  однажды,  когда  они  случайно найдут  мою  окончательную  форму, я
скроюсь  от них и сам, возбужденный реальными ощущениями, смогу видеть  сны.
Они  оставят друг  друга, а я покину женщину  и буду преследовать мужчину. Я
буду стеречь дверь его спальни, потрясая огненным мечом.
     1949

     

    РЕПУТАЦИЯ

     Учтивость —  не мой конек. В автобусе я  обычно маскирую ее отсутствие
чтением или  же  бледной  немочью.  Но сегодня я непроизвольно  поднялся  со
своего  места,  чтобы уступить  его  даме,  облик которой  смутно  напоминал
архангела Гавриила.
     Дама,  тотчас  воспользовавшаяся  плодами  моего  невольного  поступка,
выразила  свою признательность  столь горячо, что привлекла к  себе внимание
двух или трех пассажиров.  Вскоре освободилось соседнее место,  и, указав на
него едва заметным, но выразительным кивком, мой прекрасный ангел облегченно
вздохнул. Я занял  место в надежде,  что в дальнейшем поездка ничем не будет
омрачена.
     Но непонятно почему, мне была уготована роль героя дня. В автобус вошла
еще  одна женщина,  уже безо  всяких крыльев. Мне представлялась  прекрасная
возможность  поставить  все  на свои  места,  но я, увы, ее  не использовал.
Разумеется,  я  мог  бы преспокойно сидеть и дальше, уничтожив таким образом
сами зачатки ложной  репутации. Однако, не находя сил на это и чувствуя себя
словно обрученным  со  своей  спутницей, я  поспешил подняться и с  глубоким
поклоном  предложил место вновь вошедшей. Казалось, за всю ее жизнь ей никто
не оказывал подобной чести: шумно выражая  свою  благодарность,  она  довела
ситуацию до абсурда.
     На  этот  раз  мою  любезность  встретили улыбкой  уже не два и не  три
пассажира. Половина автобуса, по крайней мере, уставилась на меня, словно бы
говоря: “Прямо рыцарь какой-то!” Я решил выйти, но тут же передумал, покорно
подчиняясь ситуации и питая надежду, что на этом все и закончится.
     Мы проехали две улицы, на которых кто-то  вышел. С другого конца салона
некая  дама  указала  мне на  освободившееся  место.  Она просигналила одним
только взглядом, но таким  властным, что пресекла попытку  другого пассажира
опередить меня, и одновременно столь нежным,  что путь к сиденью я преодолел
в замешательстве и  занял  его, словно  почетное  место.  Несколько  стоящих
пассажиров — мужского пола — презрительно улыбнулись. Я ощутил их зависть,
их ревность, их досаду и слегка огорчился. Казалось, что женщины,  напротив,
явно поддерживали меня и молчаливо ободряли.
     Новое  испытание, куда более серьезное, чем предыдущие, поджидало  меня
на следующей остановке:  в автобус  вошла женщина с  детьми. Один  ангелочек
сидел на руках, а  другой едва  держался на собственных  ножках.  Подчиняясь
воле  коллектива, я  тут же  поднялся со  своего  места и двинулся навстречу
этому  трогательному семейству.  Женщина  была  нагружена  двумя  или  тремя
пакетами; мы проехали почти полквартала, а ей все никак не удавалось открыть
свой  огромный ридикюль. Я оказал ей всевозможную помощь, освободил руки  от
карапузов  и  свертков,  выхлопотал у  водителя  билет на бесплатный  проезд
детей, и их мать — наконец-то! — устроилась на моем месте, которое все это
время  женская гвардия автобуса  охраняла от чуждых посягательств.  Я стоял,
держа в своих руках ручонку младшего малютки.
     Мои обязательства перед пассажирами возросли стремительно. Все ждали от
меня чего-то. В эти  минуты  в глазах  женщин  я олицетворял идеал рыцаря  и
защитника слабых. Ответственность,  возложенная на меня,  стесняла мое тело,
словно  тяжелые доспехи,  и  к  тому же я пожалел, что  у меня на поясе  нет
рыцарского меча,  потому  что  неприятности  продолжали  меня преследовать и
впредь.  Например, если кто-то  из  мужчин  вел  себя  по отношению  к  даме
неучтиво  —  в  автобусе  случай  весьма типичный, —  я должен  был сурово
отчитать обидчика и даже  вступить  с ним  в схватку. В  результате  женщины
совершенно  уверились  в моем донкихотстве.  Я же  чувствовал себя на  грани
срыва.
     Так мы доехали до угла, где я собирался выходить. Мой дом показался мне
землей обетованной. Но  я  не  вышел. Рев включенного мотора  заставил  меня
представить  долгое плавание на трансатлантическом лайнере. Я,  конечно  же,
быстро  пришел  в себя, но не смог  дезертировать из автобуса — просто так,
предавая тех, кто доверил мне свои жизни и капитанский мостик. И кроме того,
должен признаться, мне  стало  неловко  при  мысли, что  мой уход высвободит
сдерживаемые  до  сей   поры  чувства.  И  если  женское  большинство  было,
разумеется,  на  моей  стороне,  то за  свою  репутацию у  мужской братии  я
поручиться не мог. За моей спиной могли  раздаться как  бурные аплодисменты,
так и  громкий свист. Я  не  захотел рисковать.  А что, если  пользуясь моим
отсутствием кто-нибудь из затаивших обиду мужчин выкажет всю свою низость? Я
решил  остаться в  автобусе и  сойти последним, на кольце, удостоверившись в
безопасности всех моих подопечных.
     Женщины, светясь  от  счастья, выходили  одна  за другой.  Водитель  —
Господи  Боже! — подъезжал на остановке к самому тротуару, тормозил и ждал,
пока дамы  не ступят  на сушу  обеими  ногами.  А  я  видел  на каждом  лице
выражение  симпатии,  что  отдаленно  напоминало  нежное  любовное прощание.
Наконец с моей  помощью вышла  и  женщина  с детьми, заставив  своих  крошек
одарить  меня поцелуями — они и до  сих пор  тяготят меня, словно угрызения
совести. Я  вышел в  безлюдном  месте,  почти что на пустыре, без какой-либо
помпы и церемоний. Я ощущал в себе огромные запасы нерастраченного героизма,
а участники стихийного  митинга,  что наградили меня репутацией  рыцаря, уже
разошлись по домам, и пустой автобус уезжал в парк.

     

    СТРЕЛОЧНИК

     Человек, явно  нездешний,  с  трудом добрался  до безлюдной станции. Он
совсем  обессилел  —  некому было поднести его огромный чемодан.  Нездешний
вытер лицо платком и из-под ладони стал  глядеть на рельсы, которые  уходили
за горизонт. Отдышавшись, он внимательно посмотрел на часы:  минута в минуту
время отправления поезда.
     Вот тут  кто-то,  невесть откуда  возникший, легонько  похлопал его  по
плечу.  Нездешний  обернулся  и  встретился  глазами  со  старичком,  чем-то
отдаленно  напоминающим железнодорожника. В  руке у него был красный фонарь,
совсем   крохотный,  как  игрушка.  Старичок  улыбнулся  Нездешнему,  и  тот
взволнованно спросил:
     — Простите, разве поезд уже ушел?
     — Сразу видно, что вы недавно в нашей стране.
     —  Мне  необходимо  уехать как можно  скорее.  Я должен  быть  в Н. не
позднее чем завтра.
     —  Да,  значит, вы  совершенно не в  курсе наших дел.  Теперь  для вас
главное — получить комнату в привокзальной гостинице.
     Старичок  кивнул в сторону землисто-серого здания,  скорее похожего  на
тюрьму.
     — Но мне нужен поезд, а не гостиница!
     — Мой вам совет: раздобудьте  комнату. И снимите ее на весь месяц. Это
выйдет дешевле, и обслуживать будут лучше.
     — Вы с ума сошли! Я должен быть в Н. не позднее чем завтра.
     — Откровенно говоря, я мог бы вас бросить на произвол судьбы… Но мне
все-таки хочется дать вам несколько советов. — Пожалуйста!
     —  Вам,   наверно,  известно,  что  наша  страна  прославилась  своими
железными дорогами. Пока еще, правда, не все на должной высоте, но уже много
сделано  по части продажи  билетов  и составления расписаний. В справочниках
указаны все  железнодорожные  линии,  связывающие  населенные  пункты  нашей
страны. Билеты продаются в самые маленькие, самые отдаленные деревушки. Дело
лишь за тем, чтобы  поезда следовали строго в том направлении, какое указано
в справочнике,  и  не обходили  стороной железнодорожные  станции. Наш народ
возлагает  на это самые радужные надежды и мирится с некоторыми неполадками;
чувство  высокого   патриотизма  не   позволяет   ему   выражать  какое-либо
недовольство.
     — Но, скажите, здесь поезда останавливаются?
     — Сказав  “да”, я  бы  допустил  известную  неточность. Вы,  очевидно,
заметили, что рельсы есть. Правда, кое-где они повреждены. А вот в некоторые
населенные пункты ведут просто  две прочерченные на  земле  глубокие полосы.
При таких обстоятельствах  нельзя быть уверенным, что здесь,  у нас, пройдет
поезд. Хотя такая возможность не  исключена.  На своем  веку я  видел немало
поездов  и был знаком с пассажирами, которым удалось попасть в вагоны.  Если
вы  наберетесь  терпения,  то,  может  статься,  я   помогу  вам  попасть  в
какой-нибудь прекрасный вагон со всеми удобствами.
     — И этот поезд доставит меня в Н.?
     — Ну  почему вы  так настойчиво  хотите в  Н.? Главное — это  сесть в
поезд. Это уже большая удача.  Если вы попадете в поезд,  ваша жизнь обретет
определенное направление. И что из того, что пойдет он не в Н.?
     — Раз я купил билет до Н., стало быть, мне надо  именно туда!  Так или
не так?
     — Так, спору  нет. В привокзальной  гостинице  вам  случится встретить
пассажиров,  которые предусмотрительно  накупили большое  количество  разных
билетов. Люди  с опытом, как правило, покупают  билеты во все  концы страны.
Некоторые растратили на билеты все свое состояние…
     — Я  полагал, что  нужен только один  билет, чтобы доехать до  Н. Вот,
посмотрите… г?.. _.
     — В самом ближайшем будущем проложат новые железные дороги на средства
одного  человека,  который  угробил  огромный  капитал  на билеты  “туда”  и
“обратно” по маршруту, который предполагает мосты и  туннели.  Правда,  этот
маршрут еще не одобрен специалистами Предприятия.
     — Но поезд, который проходит через Н., уже есть в расписании?
     — Не  только  этот поезд.  В стране,  по  сути  дела, есть  уже  много
поездов, и  пассажиры  могут  ими  пользоваться  сравнительно часто.  Однако
имейте в  виду, что организация путейной  службы  еще далеко  не безупречна.
Иными словами, тот, кто сел в поезд, не может быть уверен, что  попадет куда
ему надо.
     — То есть как?
     — Предприятие стремится верой и  правдой  служить своим  согражданам и
поэтому вынуждено  прибегать  к  довольно  рискованным  мерам.  Ну,  скажем,
пускать поезда по непроезжим  местам. Иной раз поезда-первопроходцы проводят
в  пути  несколько лет, и в  жизни пассажиров  многое меняется.  Бывает, что
некоторые в дороге умирают,  но Предприятие все  предусмотрело, и к  поездам
прицеплены  вагоны-крематории  и   вагоны-кладбища.   Для  бригады,  которая
обслуживает  поезд,  нет  ничего  почетнее,  чем  оставить  труп  пассажира,
набальзамированного по  всем правилам науки, на перроне той станции, которая
была указана в его билете. Бывают совсем тяжелые случаи, когда поезда должны
проехать такой участок, где есть только один рельс. Вагоны с одного бока все
время  содрогаются от ударов колес о шпалы. Правда, пассажиры первого класса
—  это  тоже  предусмотрено Предприятием — получают  места  на той стороне
вагона,  где  проложен  рельс.  Ну,  а пассажирам  второго класса  ничего не
остается, как терпеливо  сносить все удары.  А еще  бывают такие линии,  где
вообще нет рельсов. Там страдают все пассажиры без  разбору. Страдают до тех
пор, пока поезд не разваливается.
     — Боже милостивый!
     — Да!  Именно так возник городок Т. Поезд заехал в такое место, где ни
пройти, ни проехать. Колеса от песка и камней стерлись до  оси.  А пассажиры
столько времени провели вместе, что  их дорожные, ни к чему  не  обязывающие
беседы  сменились  прочной дружбой. Некоторые от  дружбы перешли к  любви, к
настоящей идиллии,  и в  итоге  возник  Т., ныне процветающий  городок,  где
ребятишки играют замшелыми останками поезда.
     — Господи, такие приключения совсем не для меня!
     — И  все-таки  вы  должны укреплять свой  дух: как знать, может, и вам
суждено будет  стать  героем. Ведь  порой  возникают  такие ситуации,  когда
пассажирам  надо  проявить  не  только   смелость,   но   и  способность   к
самопожертвованию. Совсем недавно двести безымянных пассажиров  вписали одну
из самых  славных страниц  в  анналы нашей дороги…  Как-то в пробном рейсе
машинист вовремя  заметил  серьезное упущение  строителей  дороги. Случилось
так, что  над пропастью  не оказалось моста. Но машинист, вместо того  чтобы
дать задний ход, остановил поезд, обратился к пассажирам с пламенной речью и
вдохновил их на такое подвижничество, которое позволило продолжить путь. Под
его  четким руководством  поезд разобрали по  частям  и  перенесли на плечах
через пропасть, спускались  на  ее  дно,  где  вдобавок  ко всему  протекала
многоводная река.  Такой беспримерный подвиг настолько восхитил Предприятие,
что  оно вовсе  отказалось от  мысли строить  мост  и ограничилось  тем, что
предоставило весьма  заманчивую  скидку тем пассажирам, которых  не устрашит
столь серьезное испытание.
     — Да, но я должен попасть в Н. не позднее чем завтра.
     — Прекрасно! Мне по душе ваше упорство. Видно,  что вы человек твердых
убеждений. Однако  раздобудьте поскорее комнату в  привокзальной гостинице и
постарайтесь попасть на первый  поезд, который сюда прибудет. Только  будьте
попроворнее, не  оплошайте. Каждый раз,  когда к  платформе подходит  поезд,
начинается страшная  суматоха. Обозленные  долгим  ожиданием, толпы людей  с
криками  выскакивают  из гостиницы  и  опрометью  летят к вагонам, устраивая
дикую давку. Вы не представляете,  какие несчастные  случаи тут бывают из-за
невероятной  грубости и неблагоразумия людей. Вместо того  чтобы подняться в
вагон  по очереди,  один за одним, они давят друг друга, лезут напролом, и в
конечном  счете  никому не удается  даже встать на подножку. Поезд уходит, а
незадачливые   пассажиры,   измученные,  разъяренные,  проклинают   всеобщую
невоспитанность и долго еще обмениваются оскорблениями, а то и зуботычинами.
     — А куда же смотрит полиция?
     — Вообще-то,  пытались  организовать  полицейские  участки  на  каждой
станции,  но  поскольку поезда  прибывают  в  самое неожиданное время, не по
расписанию, такая затея оказалась бесполезной и к тому же дорогостоящей.  Да
и блюстители порядка оказались не на высоте,
     проявили корыстолюбие. Они помогали лишь  состоятельным гражданам  и за
свои услуги  забирали  у них  все наличные.  Тогда организовали  специальные
курсы, на которых будущие  пассажиры изучают  правила поведения  и  проходят
физическую  подготовку. В частности, им  показывают,  как надо вскакивать  в
поезд, даже когда он идет на полной скорости. Помимо всего слушателям курсов
выдают что-то вроде доспехов, чтобы необученные  пассажиры не переломали  им
ребра.
     — Но если ты уже в поезде, можно считать, что все трудности позади?
     —  Не скажите!  Все  в  жизни относительно.  Лично  я  рекомендую  вам
внимательно приглядываться к  станциям. Вы,  например, можете подумать,  что
прибыли  в Н., а на самом деле вас просто-напросто обманули.  Чтобы  создать
мало-мальски  приличные   условия  в  переполненных   вагонах,   Предприятие
вынуждено прибегать к разным мерам. Некоторые станции — одна видимость. Они
построены  в  безлюдной  сельве  и  носят  названия  крупных  городов.  Если
присмотреться — обман налицо. Все как декорация в театре, а  люди,  которых
вы  видите  из  окна, —  не  люди, они  набиты  опилками.  Непогода,  дожди
оставляют, конечно, свой след на этих куклах,
     но иной раз  их  не отличить от  живых людей:  у них бесконечно усталые
лица.
     — Слава Богу, Н. отсюда недалеко!
     — Но  сейчас туда нет  прямого сообщения. А впрочем, не исключено, что
вы  попадете  в  ваш  Н.  именно  завтра,  как  решили,  даже  при  том, что
организация путейской службы так далека от  совершенства. Да, да!  Вы вправе
надеяться на поездку без пересадок. Но учтите, люди часто не замечают, что с
ними происходит. Допустим, они сели в прибывший поезд, и билет у них в Н. На
другой день, когда проводник  объявляет: станция Н., они сгоряча, без всякой
осмотрительности выскакивают из вагона, и… им повезло — на их счастье это
действительно Н.
     — А я мог бы что-нибудь предпринять, чтобы и мне повезло?
     — Разумеется, да! Но  не  знаю,  улыбнется ли  вам  судьба. Попытка не
пытка… Садитесь в поезд  с твердой верой, что он прибудет в Н. В вагоне ни
в коем случае не общайтесь с пассажирами. Они могут испортить вам настроение
рассказами о поездах, а могут и донести на вас куда следует.
     — Что вы говорите?
     —  А  то, что  слышите.  Из-за  всех этих  трудностей в поездах  много
стукачей. Эти стукачи — в большинстве своем доброхоты  — не  жалеют жизни,
лишь бы ковать твердую веру в созидательный дух нашего  Предприятия. Бывает,
что  человек, который  не придает  значения  своим словам, скажет что-нибудь
лишь бы сказать, а они уже мотают на ус и находят какой угодно смысл в самой
обыкновенной фразе. Из самого безобидного замечания они готовы извлечь нечто
крамольное. Если вы совершите  оплошность — конец! Вас  арестуют,  помяните
мое слово, и вы проведете  всю оставшуюся  жизнь в  вагоне-тюрьме,  или  вас
ссадят  на  какой-нибудь обманной станции,  затерянной в сельве. Главное, не
падайте духом, экономьте провизию и не выходите из вагона, пока не увидите в
Н. какого-либо знакомого лица.
     — Но у меня нет в Н. никаких знакомых!
     —  В таком  случае будьте особо  настороже. Вы можете поддаться разным
соблазнам.  Станете,   например,  смотреть  в  окно  и  примете   мираж   за
действительность.   В   окна,  заметьте,   вмонтированы   такие   хитроумные
устройства, которые  создают  разные  зрительные иллюзии,  И не одни  только
простаки  попадаются в ловушку.  Специальные приспособления, установленные в
локомотиве,  создают такое ощущение,  что поезд едет, мчится на  всех парах,
что стучат колеса… Пассажиры любуются красотами  природы,  а на самом деле
поезд стоит на месте не одну неделю, а две и три!
     — Какое-то  время бродят  с места на место в страшной растерянности, а
потом оседают  где-нибудь колонией.  Эти необычные остановки,  как  правило,
делаются вдали от всякой цивилизации, но  там, где есть природные богатства.
Причем из вагонов выводят  определенную публику — молодых людей и  изрядное
число женщин.  Вот вам,  например, не хотелось  бы  провести  свои денечки в
живописном месте в обществе какой-нибудь очаровательной девочки?
     Старичок подмигнул  и с лукавой улыбкой посмотрел на Нездешнего. В этот
миг донесся далекий свисток. Стрелочник подскочил, засуетился и стал забавно
и беспорядочно размахивать красным фонариком.
     — Это поезд? — спросил Нездешний. Старичок пустился по шпалам со всех
ног. Отбежав довольно далеко, он обернулся и крикнул:
     — Вам повезло. Завтра вы будете на месте. Куда, простите, вам надо?
     — Да хоть куда! — ответил Нездешний.
     Старичок тут же растворился в предутреннем свете. Но красный огонек еще
долго бежал и прыгал навстречу поезду.
     А из глубины надвигался поезд, как грохочущее пришествие.

     

    УЧЕНИК

     Самая красивая шляпа,  которую я когда-либо видел, принадлежала  Андреа
Салаино.  Черного  атласа,  отделанная  горностаем и массивными пряжками  из
серебра и черного дерева.  Маэстро купил  ее  на каком-то  рынке  в Венеции,
однако на самом деле  она достойна принца. А  чтобы  мне не было  обидно, он
пошел на Старый  Рынок  и выбрал там  вот эту четырехугольную шапочку серого
фетра. Потом, желая отпраздновать обновку,  предложил  нам написать портреты
друг друга.
     Преодолевая  досаду, я написал голову Салаино  так  хорошо,  как только
мог. Андреа был изображен на фоне флорентийских улиц,  в прекрасной шляпе, с
горделивым  лицом  человека,  уверенного  в  своем  великом  предназначении.
Салаино  же, напротив, изобразил  меня в смехотворной  шапочке,  похожим  на
крестьянина, недавно  из Сан-Сепулькро. Маэстро одобрил обе работы и пожелал
рисовать сам. Он сказал:
     — У Салаино  есть чувство  юмора,  он никогда не  попадет впросак.  —
Потом обратился ко мне: — А ты  все  еще веришь  в красоту. Это тебе дорого
обойдется. На  рисунке нет единой линии, их  много,  даже слишком. Принесите
мне картон. Я покажу вам, как творить красоту.
     Взяв уголь, он в общих чертах набросал чье-то прекрасное лицо — ангела
или, быть может, красивой женщины. Он сказал нам:
     — Взгляните, вот так рождается красота. Вот эти две темные впадины  —
глаза; эти неуловимые линии — рот. Овал лица  создается из контуров. Это  и
есть красота. — А потом, подмигнув, добавил: — Сейчас мы с ней покончим.
     И  довольно  быстро,  набрасывая  одну  линию  за  другой,  распределяя
светотень, он по памяти, прямо перед моим восхищенным взором, сделал портрет
моей Джойи. Те же карие глаза, тот же овал лица, та же неуловимая улыбка.
     Как раз  в  тот  момент,  когда я был вне  себя  от восхищения, маэстро
прервал работу и как-то странно рассмеялся.
     — С красотой мы покончили,  — сказал он. — Не осталось ничего, кроме
этой гнусной карикатуры.
     Не  понимая,  я   продолжал  любоваться  прекрасным,   открытым  лицом.
Неожиданно маэстро
     разорвал  рисунок  пополам  и  бросил  в  горящий  камин.  Я онемел  от
удивления. И тогда  он  сделал  то,  чего я никогда не  смогу ни  забыть, ни
простить.  Обычно  молчаливый,  он  захохотал  каким-то  неистовым  безумным
смехом.
     — Ну же! Давай скорей! Спасай свою владычицу из огня!
     Он взял мою правую руку в свою и перевернул моей  рукой  листы картона,
которые  на  глазах   превращались  в  разлетающийся  пепел.  Последний  раз
мелькнуло в пламени улыбающееся лицо Джойи.
     Тряся обожженной рукой, я  беззвучно  плакал,  в  то время  как Салаино
шумно радовался безумной выходке маэстро.
     Но я все равно верю в красоту. Великий художник из меня не получится, и
вообще я  напрасно покинул кузницу отца в Сан-Сепулькро. Великий художник из
меня не получится, а Джойя выйдет замуж за сына какого-нибудь торговца. Но я
все равно верю в красоту.
     С  потревоженным  сердцем  я  выхожу из мастерской  и бреду  по  улицам
наугад. Красота — вокруг меня, золотисто-голубой дождь идет над Флоренцией.
Я вижу эту красоту и в  темных  глазах Джойи, и в надменной стати Салаино —
на нем шляпа, украшенная мишурой. На берегу
     реки я останавливаюсь и долго смотрю на свои неумелые руки.
     Постепенно  сгущаются  сумерки,  и  на  небе  вырисовываются  очертания
Кампанилы. Облик Флоренции  медленно  темнеет,  будто  рисунок,  на  котором
заштриховано слишком большое  пространство. Колокол  возвещает о наступлении
ночи.
     В страхе я ощупываю себя и бросаюсь  бежать,  мне  жутко раствориться в
сумерках. В вечернем  облаке, мне  кажется, я угадываю холодную и неприятную
улыбку маэстро, от которой  мне  становится еще тяжелее на сердце. И тогда я
медленно,  с  поникшей  головой,  бреду  по  улицам,  где с  каждой  минутой
сгущается мрак, и знаю, что когда-нибудь навсегда исчезну из памяти людей.
     1950

     

    ЕВА

     Он преследовал ее по всей библиотеке — меж столов, стульев,  пюпитров.
Он убегала, крича о женских правах, всегда попираемых. Их разделяли пять тыщ
нелепых лет.  Пять тыщ лет  ее  неизменно притесняли, унижали,  превращали в
рабыню. Он пытался оправдаться; скороговоркой,  отрывисто возносил ей хвалу;
голос его прерывался, руки дрожали.
     Напрасно искал он книги,  каковые могли  бы помочь ему. Библиотека была
огромным вражеским арсеналом, она специализировалась на испанской литературе
XVI — XVII веков, конек которой — вопросы чести и стилевые концепции.
     Юноша без устали цитировал X. X. Баховена, мудреца, которого должна  бы
прочесть каждая женщина —  он показал  великую роль женщин в доисторический
период. Если бы книги  сего мудреца  были сейчас  под рукой, молодой человек
развернул бы  перед  девушкой  целую панораму той давней  цивилизации, когда
земля  повсюду источала сокровенную влажность  чрева,  где правила женщина и
где мужчина пытался возвыситься над нею с помощью свайных построек.
     Но  девушка  оставалась  равнодушна  к  подобным  басням.  Более  того,
матриархат, к  тому  же неисторический  и  едва ли  существовавший  реально,
только  увеличил ее  негодование. Она  убегала — от  стеллажа  к  стеллажу,
иногда  поднималась на библиотечные  лесенки  и осыпала несчастного молодого
человека  градом  упреков. Неожиданно, когда  уже  казалось,  что  поражение
неизбежно, юноше явилась подмога. Он вспомнил о Хайнце Вольпе. Когда он стал
цитировать этого автора, голос молодого человека зазвучал как никогда мощно.
     “Первоначально   существовал   только  один   пол   —  слабый,  и   он
воспроизводил сам себя. Но со временем стали рождаться существа болезненные,
бесплодные,  негодные  для  материнства.  Однако  мало-помалу  эти  существа
присвоили себе некие важные органы. И наступил  момент,  когда  процесс стал
необратим.  Женщина  поняла   —  увы,   слишком  поздно,   —  что  ей  для
самооплодотворения не хватает уже доброй половины  клеток и необходимо взять
их  в  мужчине,  который стал  мужчиной в  силу  прогрессивной  сепарации  и
непредвиденного возвращения туда, откуда вышел”.
     Доводы  Вольпе  тронули  сердце  девушки.  Она  взглянула  на  молодого
человека с нежностью.
     — На  протяжении  всей истории мужчина  был  лишь  плохим  сыном своей
матери, — сказала она со слезами на глазах.
     И, прощая  всех мужчин, она  простила своего преследователя.  Молнии ее
взглядов  погасли;  словно  мадонна,  потупила  она  очи.  Ее  уста,  прежде
презрительно  сжатые, стали  мягкими и  сладостными, словно спелый  плод. Он
почувствовал, как его рот  и руки полнятся  нежностью мифа. И приблизился  к
дрожащей Еве, и Ева не убежала.
     И там, в библиотеке,  подле фолиантов  концептуальной литературы, среди
громоздких и  ненужных декораций,  был  вновь  разыгран тысячелетний эпизод,
напоминающий о жизни в свайных постройках.

     

    УБИЙЦА

     Теперь я только и делаю, что  думаю о моем  убийце, об этом  неразумном
застенчивом юноше, который приблизился ко мне как-то раз,  когда я выходил с
ипподрома. Тогда, прежде чем он успел коснуться моей  туники, стражники едва
не разорвали его на куски.
     Я  почувствовал  около  себя  дрожь  его тела. Решимость билась  в нем,
словно  вздыбленная квадрига. Я видел, как его рука потянулась к спрятанному
кинжалу, но, слегка изменив свой маршрут, помог ему не  свершить задуманное.
Изнемогающий, он остался стоять, прислонясь к колонне.
     Мне  кажется, я  его видел  раньше; его чистое лицо  в  толпе  подонков
невозможно  забыть. Помню,  как однажды из дворцовой  кухни  выбежал  повар,
гонясь за юношей,  укравшим кухонный нож. Готов поклясться, что этот  парень
— неопытный убийца, и я умру от ножа, которым режут на кухне мясо.
     В день, когда толпа  пьяных солдат, протащив по улице труп  Ринометоса,
ворвалась в мой дом,
     чтобы провозгласить меня императором, я понял, что жребий мой брошен. Я
покорился  судьбе   и  оставил  жизнь  роскоши,  лености   и  порока,  чтобы
превратиться в услужливого палача.
     Теперь  настал  мой черед. Этот юноша, несущий за  пазухой  мою смерть,
преследует меня неотступно  и навязчиво. Я  должен помочь  ему  покончить  с
излишней осторожностью.  Нужно  ускорить  нашу встречу,  обрекающую меня  на
позорную смерть тирана, пока какой-нибудь узурпатор не опередил его.
     Этой  ночью  я  буду гулять  один  в  императорских садах. Буду умыт  и
надушен. Надену  новую  тунику и  выйду навстречу  убийце, притаившемуся  за
деревом.
     Я увижу, как стремительный взмах кинжала, словно вспышка молнии, озарит
мою темную душу.

     

    СЕЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ

     Чтобы повернуть голову направо и насладиться коротким и зыбким утренним
сном, дону Фульхенсио  пришлось сделать большое  усилие,  при  этом  подушка
зацепилась  за  его  рога. Он открыл глаза.  То, что до сих пор было  слабым
подозрением, стало бьющей наповал уверенностью.
     Мощным движением шеи дон Фульхенсио поднял голову, и  подушка  взлетела
на воздух. Посмотрел в зеркало  и не смог  скрыть некоторого удовлетворения,
увидев  великолепный  образец курчавого лба  и  роскошных  рогов.  Белесые в
основании, с коричневатым  оттенком в средней части,  с черными заостренными
кончиками рога крепко сидели на лбу.
     Первое, что пришло в голову дону Фульхенсио:  примерить шляпу. Досадуя,
он  вынужден был сдвинуть ее назад: это придавало ему несколько залихватский
вид.
     Поскольку  наличие  рогов  —  недостаточный  повод  для  того,   чтобы
степенный мужчина  нарушил привычный жизненный уклад, дон Фульхенсио начал с
педантичной тщательностью приводить себя в порядок с ног до головы. Почистив
ботинки, он слегка прошелся щеткой по рогам, хотя они блестели и без того.
     Жена подала ему  завтрак  с безупречным  тактом. Ни единого удивленного
жеста, ни малейшего намека, которые могли  бы ранить мужа  столь достойной и
благородной  породы.  Быть  может,  лишь  однажды  робкий, боязливый  взгляд
мелькнул на мгновение, словно не решаясь остановиться на острых рогах.
     Поцелуй на  пороге был словно укол дротиком с бантом племенного завода.
И дон Фульхенсио, брыкаясь,  вышел на улицу,  готовый яростно атаковать свою
новую  жизнь. Прохожие  здоровались с ним  как обычно,  но какой-то паренек,
пропуская его, озорно изогнулся, подражая  тореро.  А одна  возвращавшаяся с
мессы старушка бросила на него какой-то идиотский взгляд, коварный и долгий,
словно  бы змеиный. Когда же оскорбленный захотел  поквитаться с ней, старая
хрычиха укрылась в  доме, словно матадор в своем убежище на краю арены.  Дон
Фульхенсио боднул  дверь,  запертую за  секунду до того,  и  у него из  глаз
посыпались  искры.  Рога  были отнюдь не  видимостью, а неотъемлемой  частью
черепа. Он был шокирован, и от унижения покраснел до кончиков волос.
     К счастью, профессиональная деятельность дона Фульхенсио не была никоим
образом   скомпрометирована  и  не  потерпела  никакого  ущерба.  Клиенты  с
энтузиазмом прибегали к  его помощи, поскольку каждый раз  его напор делался
все мощнее  как  в нападении,  так  и  в обороне.  Даже  издалека  приходили
тяжущиеся искать защиты у рогатого адвоката.
     Но спокойная сельская  жизнь завертелась вокруг него в изнуряющем ритме
бесшабашного  праздника, на  котором скандалят  и клеймят  друг  друга.  Дон
Фульхенсио  бодался  направо и налево, со всеми и из-за любого  пустяка.  По
правде  говоря, над  рогами ему в  лицо никто  не смеялся, никто их  даже не
видел.  Но  каждый  ловил  момент,  чтобы  вонзить  в него  парочку  хороших
бандерилий; что  говорить,  если даже самые робкие,  и  те решались показать
несколько  эффектных  шутовских   приемов.  Некоторые   кабальеро,   потомки
средневековых  рыцарей, не пренебрегали возможностью  воткнуть  в  него свои
пики,  занося удар  с почтительной высоты.  Воскресные посиделки  и  большие
праздники давали повод для импровизации шумных  народных коррид с неизменным
участием дона Фульхенсио, который  наскакивал на самых дерзких тореро слепой
от ярости.
     От постоянного мелькания плаща перед глазами, ложных выпадов и кружения
на  месте голова  у дона  Фульхенсио  пошла  кругом, и,  разъяренный наглыми
выходками, приемами с мулетой, он стал все время угрожающе выставлять рога и
в один  прекрасный день  превратился в дикое животное. Его уже не приглашали
ни  на  праздники,  ни на публичные  церемонии, и  жена  горько сетовала  на
изоляцию, в которой приходится жить из-за скверного характера мужа.
     Благодаря шпилькам, бандерильям и пикам, дон Фульхенсио познал в полной
мере  ежедневные  кровоизлияния,  а  по  воскресеньям   —  и  торжественные
кровопускания.  Но  всякий  раз  кровь  изливалась  внутрь,  в  его  сердце,
израненное злобой.
     Его  оплывшая  шея  наводила  на   мысль   о   скоропостижной  кончине.
Коренастый,  полнокровный, он  продолжал атаковать во  все  стороны, не умея
отдыхать или  придерживаться диеты.  И  однажды, когда  дон Фульхенсио бежал
трусцой к  дому,  он  остановился  на  Пласа-де-Армас  и настороженно  повел
головой в  сторону, откуда доносился сигнал далекого горна. Звук приближался
подобно смерчу, пронзительный, оглушающий.
     В глазах стало темнеть, он увидел, как вокруг него вырастает гигантская
арена; что-то  вроде Валье-де-Хосафат, заполненная односельчанами в костюмах
тореро. Кровь  прилила к голове так  же  стремительно,  как  шпага  пронзает
холку. И дон Фульхенсио отбросил копыта, не дожидаясь последнего удара.
     Несмотря на свою  профессию,  общественный  защитник оставил  завещание
лишь в черновом варианте.  В  нем  необычным просительным  тоном  выражалась
последняя воля, согласно которой рога следовало не то отпилить ручной пилой,
не то отбить с помощью долота и молотка. Но эта убедительная просьба не была
исполнена по вине услужливого плотника, который бесплатно сделал специальный
гроб, снабженный двумя очень заметными боковыми выступами.
     Дона  Фульхенсио  провожала в последний путь вся  деревня, растроганная
воспоминаниями  о  его  былой  свирепости.  Но, несмотря на  обилие  венков,
скорбную процессию и вдовий траур, эти похороны были похожи, уж не знаю чем,
на веселый и шумный праздник.

     

    ПЕРОНЕЛЬ

     Из  своего  светлого  яблоневого  сада  Перонель  де  Арментьер послала
маэстро  Гильому свое первое любовное  рондо. Она положила стихи в корзину с
ароматными фруктами, и это послание озарило потускневшую жизнь поэта, словно
весеннее солнце.
     Гильому  де  Машо (Машо, Гильом де  (1300–1377) —  французский поэт и
музыкант.)  уже  исполнилось  шестьдесят.   Его  измученное  болезнями  тело
начинало  склоняться к земле. Один  глаз потух навсегда. Лишь  иногда, слыша
свои  давние стихи из уст  влюбленных юношей, он  оживал душой.  И  прочитав
песнь  Перонель,  он  снова  стал  молодым, взял  в руки  свою  трехструнную
скрипку, и в ту ночь в городе не было более вдохновенного трубадура.
     Он вкусил упругую и ароматную плоть  яблок и  подумал о молодости  той,
которая их послала. И его старость  отступила, словно сумрак, гонимый лучами
солнца. Он  ответил  пространным  и  пылким посланием, включив  в  него свои
юношеские СТИХИ.
     Перонель   получила   ответ,  и  ее  сердце   учащенно   забилось.   Ей
пригрезилось,  как однажды утром она, в праздничном  наряде, предстанет пред
поэтом, который, еще не увидев ее, воспевает ее красоту.
     Но  ждать пришлось  до осени,  до праздника святого Дионисия.  Родители
согласились  отпустить  ее   в  паломничество  к  святым  местам  только   в
сопровождении верной  служанки. Письма, каждый раз  все более пылкие, летели
от одного к другому, даря надежду.
     На  пути,  у первого  сторожевого поста, маэстро, стыдясь  своих  лет и
потухшего глаза, поджидал Перонель. С тоскливо сжимающимся сердцем слагал он
стихи и мелодии в честь встречи с ней.
     Перонель  приблизилась  в  сиянии своих  восемнадцати лет,  неспособная
видеть уродство того, кто с  тревогой  ожидал  ее.  Старую  же  служанку  не
покидало  удивление  при  виде,  как  маэстро  Гиль-ом   и  Перонель  часами
декламируют  рондо  и  баллады,  сжимая  руки,  трепеща,  словно  обрученные
накануне свадьбы.
     Несмотря на  пыл своих стихов, маэстро  Гильом  полюбил Перонель чистой
стариковской
     любовью, а она равнодушно смотрела на юношей, встречающихся ей на пути.
Вместе они посещали храмы и вместе останавливались в придорожных деревенских
гостиницах. Верная служанка раскладывала свои накидки  между двумя ложами, а
святой Дионисий  благословил чистоту идиллии, когда  влюбленные, держась  за
руки, опустились на колени перед его алтарем.
     На обратном пути, в  сиянии дня, в час прощания, Перонель одарила поэта
величайшей милостью. Благоухающими  устами она нежно поцеловала увядшие губы
маэстро. И Гильом де Машо до  самой  смерти хранил в своем сердце золотистый
лист орешника, который Перонель сделала посредником своего поцелуя.
     1950

     AUTRUI (Другой )
     Понедельник.  Неизвестный  продолжает  свое  методичное  преследование.
Думаю, что его зовут  Autrui. He знаю, с  какого  времени  он начал загонять
меня в четыре стены. Возможно,  с  самого рождения,  а я этого не осознавал.
Тем хуже.
     Вторник. Сегодня  я спокойно бродил  по городу. Вдруг заметил, что ноги
несут меня  в незнакомые места.  Казалось, что  улицы  образуют  лабиринт по
умыслу Autrui. В конце концов я оказался в глухом переулке.
     Среда.   Моя  жизнь  ограничена  узким   пространством  внутри  бедного
квартала.  Нет смысла рисковать и пытаться  выйти за  его пределы.  На  всех
углах меня подстерегает Autrui, готовый  преградить мне доступ к центральным
проспектам.
     Четверг.  Каждую минуту я  боюсь столкнуться один на один, нос к носу с
моим  врагом. Заточенный в своей  комнате,  я чувствую,  что,  ложась спать,
раздеваюсь под наблюдением Autrui.
     Пятница. Провел весь день дома, неспособный даже к самой незначительной
деятельности.  Ночью вокруг меня вдруг появился  тонкий контур, что-то вроде
кольца, пугающий не больше, чем бочарный обруч.
     Суббота. Проснулся внутри шестигранного ящика размером с мое тело. Я не
отважился  ломать  стенки,  предчувствуя,  что  за  ними меня  ожидают новые
шестигранники. Не сомневаюсь, что мое заточение — дело рук Autrui.
     Воскресенье. Замурованный  в  своей  келье,  я  медленно  распадаюсь на
составляющие. Выделяю желтоватую, с обманчивыми бликами желтоватую жидкость.
Никому не посоветую принять меня за мед…
     Естественно, никому другому, кроме Autrui.
     1951

     

    СИНЕСИЙ РОДОССКИЙ

     Тяжелые  страницы “Греческой  патрологии”  Поля  Миня  погребли хрупкую
память о Синесии Родосском, провозгласившем на земле царство ангелов случая.
     Со  свойственной  ему  манерой  преувеличивать,  Ориген  отвел  ангелам
архиважную  роль в небесном хозяйстве. В свою  очередь благочестивый Климент
Александрийский    впервые    признал   присутствие   за    нашими   спинами
ангелов-хранителей.  И  привил первым  христианам  Малой  Азии  безрассудную
любовь к иерархической множественности.
     Из  темной  массы еретиков-ангеловедов Валентин Гностик  и Базилид, его
эйфоричный   последователь,   выныривают,   сверкая   люциферовым   блеском.
Потворствуя  маниакальному  культу,  они приладили ангелам  крылья.  Посреди
второго века  им  захотелось  оторвать  от  земли тяжелейших  позитивистских
созданий,  носящих  такие красивые и  мудрые  имена,  как Динам и  София, их
безрассудному по-
     томству род человеческий обязан своими невзгодами.
     Менее амбициозный, чем его  предшественники,  Синесий  Родосский принял
Рай таким, каким  его представляли  Отцы Церкви, и ограничился изгнанием  из
него  ангелов.  Он говорил,  что  ангелы живут среди нас  и именно к  ним мы
должны обратить все  наши молитвы,  поскольку они являются концессионерами и
эксклюзивными дистрибьюторами всех непредвиденных обстоятельств нашей жизни.
Согласно мандату, полученному  свыше, ангелы провоцируют, множат и влекут за
собой  тысячи  и  тысячи  случайностей. Они  заставляют  их  пересекаться  и
переплетаться между собой стремительно и, как может показаться, произвольно.
Но лишь  Всевышнему очевидно,  что  они навивают основу ткани очень сложного
узора, куда более прекрасной, чем усыпанное звездами ночное небо. Под вечным
взглядом  случайные  рисунки  преобразуются  в  загадочные  каббалистические
знаки, хранящие тайну мира.
     Ангелы Синесия,  словно бесчисленные проворные  челноки,  ткут  полотно
жизни от начала времен.  Летают без  конца из  стороны в сторону, приносят и
уносят  мысли, волеизъявления,  психосостояния  и воспоминания, снуют внутри
бесконечного  высокоорганизованного  мозга,  чьи клетки рождаются и  умирают
одновременно с эфемерной жизнью людей.
     Прельщенный высшим  саном манихеев,  Синесий  Родосский  счел возможным
включить  в  свои  умозаключения  Люциферово войско  и  допустил  демонов  в
качестве саботажников. Они вплетают  в основу полотна,  сотканного ангелами,
свою собственную  пряжу, обрывают  нить  наших  благих  помыслов,  смешивают
чистые цвета, воруют шелк, золото и серебро, подменяя их грубой холстиной. И
человечество   демонстрирует  Всевышнему  свой  жалкий   коврик,  где  линии
оригинального рисунка искажены самым печальным образом.
     Синесий  прожил  жизнь,  вербуя  работников, которые  трудились  бы  на
стороне  добрых  ангелов,  но  у  него  не  было  последователей,  достойных
уважения.  Известно  только, что  Фавст,  патриарх манихейский,  будучи  уже
старым и дряхлым, возвращаясь с памятной африканской встречи, на которой его
высек  святой Августин, остановился  на  Родосе,  чтобы послушать  проповеди
Синесия, и последний решил вовлечь патриарха в  свое безнадежное дело. Фавст
выслушал  воззвания  ангелофила  со  старческой  уступчивостью  и согласился
отдать ему внаем худое суденышко,  на которое Учитель рискнул погрузиться со
всеми своими учениками. В тот день небо  предвещало  грозу, и с тех пор, как
они отплыли от берегов Родоса, о них ничего не известно.
     Ересь  Синесия  не  получила  никакого названия  и  исчезла с горизонта
христианства. Она  даже не удостоилась чести быть официально  осужденной  на
Вселенском соборе, хотя Евтихий, аббат из Константинополя, представил членам
синода пространное  сочинение “Против Синесия”  ,  которое  никто так  и  не
прочитал.
     Хрупкая  память  о  нем  затонула  в  море  страниц,  кои  мы  называем
“Греческой патрологией” Поля Миня.
     1952

     

    МОНОЛОГ НЕПОКОРНОГО

     Я  овладел сиротой  той самой ночью, которую  мы провели  при  дрожащем
свете свечей у  тела ее отца.  (О, если бы я мог сказать то же самое другими
словами!)
     Поскольку  все  в  этом  мире  становится явным,  весть  о  случившемся
достигла  ушей старикана, смотрящего на наш век сквозь злобные стекла своего
пенсне. Я имею в виду того старого господина, который руководит мексиканской
словесностью,  напялив  ночной колпак, неизменный головной  убор сочинителей
мемуаров, и  который прошелся по мне своей разъяренной тростью прямо посреди
улицы, при полном попустительстве местной полиции. Кроме того, на  меня  был
обрушен едкий поток оскорблений, гневно исторгнутых пронзительным голосом. И
все  благодаря  тому,  что  бестактный старец  — черт бы его побрал! — был
влюблен в ту самую нежную девушку, которая отныне питает ко мне отвращение.
     О горе! Меня ненавидит даже  прачка, несмотря на нашу долгую безобидную
связь.  А  прекрасная  наперсница,  которую   народная  молва  нарекла  моей
Дульсинеей, не пожелала выслушать сердечные жалобы своего страдающего поэта.
Думаю, что меня презирают даже собаки.
     К  счастью, эти  гнусные  сплетни  не  могут  достичь ушей моей дорогой
публики. Я — певец аудитории, состоящей из застенчивых девиц и  напудренных
старушек, приверженок  позитивизма.  Ужасное известие до  них не дойдет, они
очень далеки от житейского шума. В их глазах я  останусь бледным юношей, что
бодрыми терцетами  проклинает  божественную красоту  и  выжимает из  публики
слезы своей белокурой шевелюрой.
     Меня  очень  беспокоят долги перед будущими критиками. Я могу заплатить
лишь  тем,  что  имею.  Я  получил  в  наследство  чулок,  набитый затертыми
образами,  и принадлежу к поколению блудных детей,  которые пускают на ветер
деньги  отцов,  но  не  могут  сколотить состояние  своими руками.  Все, что
родилось в моей голове, я получил лежащим в тесном футляре  метафоры. Никому
не смог  я  поведать  ужас  одиноких  ночей,  когда  божественное семя вдруг
начинает прорастать в бесплодной душе.
     Существует дьявол, который наказывает меня, выставляя на посмешище. Это
он диктует  почти  все, что  я пишу, и  моя бедная душа, не  находя подмоги,
захлебывается в потоке строф.
     Уверен, что, если бы я вел жизнь более здоровую и упорядоченную, то мог
бы во вполне приличном  виде перейти в  грядущий век. Туда, где новая поэзия
ожидает всякого, кто стремится спастись от губительного девятнадцатого века.
Но чувствую себя лишь обреченным повторять себя и других.
     Когда  я  думаю   о  месте,   которое  мне  отведут  в   будущем,   мне
представляется молодой критик, говорящий со свойственным  ему изяществом: “А
вы,  любезный,  если  вас  не  затруднит,  отойдите  немного  назад. Туда, к
представителям романтизма”.
     И я побреду со своей шевелюрой,  опутанной нитями паутины, представлять
в  свои восемьдесят лет  старомодные тенденции замогильными  стихами, каждый
раз все более неудачными. Нет,  господин хороший. Вы не скажете мне: “Будьте
добры, отойдите немного назад”.  Я уйду  прямо сейчас. То есть я предпочитаю
остаться здесь, в этом удобном  романтическом склепе,  и  пусть  мне выпадет
роль оторванной  пуговицы, роль семени,  сметенного  вредоносным  дуновением
скептицизма. Короче говоря, благодарю
     покорно.
     А уж как  зарыдают по мне  под сенью кладбищенских кипарисов девушки  в
розовом!  Никогда не будет недостатка ни  в  дряхлых старичках-позитивистах,
превозносящих мои бравады, ни в сардонических юношах, разгадавших мой секрет
и тайком проливающих по мне мутные слезы.
     Слава,  которую  я  полюбил  в  восемнадцать  лет,  в  двадцать  четыре
представляется мне  чем-то  вроде  похоронного венка,  который разлагается в
сырой могиле, источая зловоние.
     На самом деле, я хотел бы совершить нечто демоническое,  но пока ничего
такого не приходит мне в голову.
     По крайней мере, мне хотелось бы, чтобы не только по моей комнате, но и
по всей  мексиканской литературе разлился горьковатый аромат ликера, который
я собираюсь выпить, дамы и господа, за ваше здоровье.

     

    ЭПИТАФИЯ

     Метким  ударом  он  оборвал  жалкую  жизнь  Филиппа  Сермуаза,  плохого
священника и еще более плохого  друга. В Наваррском коллеже он — сотоварищи
— украл двести экю, и  дважды его шея могла  бы узнать,  сколько  весит его
зад. Но дважды, благодаря милости доброго короля Карла, из мрачного застенка
он выходил живым.
     Молитесь  за  него. Он родился в  скверное  время. Когда  голод  и чума
опустошали город Париж. Когда отблеск костра Жанны д’Арк освещал  испуганные
лица и когда французский воровской жаргон смешивался с английской речью.
     В мертвенном  свете  зимней  луны  он видел, как  волчьи стаи рыщут  по
кладбищу Невинно-убиенных. И он сам — в центре города — был тощим голодным
волком. И когда хотел жрать,  он крал хлеб и ловил жареную  рыбку в торговых
рядах.
     Он родился в  скверное время. На  улицах  толпы  голодных детей просили
Христа ради хлеба. Нищие и увечные заполняли нефы Богоматери, поднимались на
клирос и прерывали мессу.
     Он прятался в церквях и в борделях. Старый священник, его дядя, дал ему
свое  доброе имя, а Толстуха  Марго–свежий хлеб и свое чудовищное тело.  Он
воспел несчастья  Эльмиры  и презренье Каталины;  со всем  смирением, устами
своей  матери  восславил  он  Деву  Марию.  Красавицы  былых  времен  —  из
старинного  гобелена  — прошествовали по  его стихам  негромким и  грустным
рефреном. В своем бурлескном и трагическом завещании он все отдал  —  всем.
Словно ярмарочный торговец, он выставил напоказ и безделицы, и драгоценности
своей  души. Голый и хилый, словно репа зимой, он любил Париж, город нищий и
грязный.  Он  изучал  мирскую  и   церковную   литературу  в   прославленном
университете Робера Сорбона и получил там титул магистра.
     Но всегда  попадал из  нищеты в нищету.  Он  познал зиму  без домашнего
очага,  тюрьму  без друзей, а на дорогах  Франции — нестерпимый голод.  Его
друзьями  были  воры,  сутенеры,  дезертиры, фальшивомонетчики  —  их  либо
преследовали стражи порядка, либо вешали слуги правосудия.
     Он жил  в скверное время.  Тридцати лет от роду он исчез —  неизвестно
куда.  Гонимый  голодом   и   страданием,  он   ушел,   как   уходит   волк,
предчувствующий близкую смерть, в самую глушь леса. Молитесь за него.
     1950

     

    ЧУДО-МИЛЛИГРАММ

     Как-то  утром  один   рассеянный  муравей,  которого  все  осуждали  за
легкомыслие   и   забывчивость,   снова   сбился   с  дороги   и  набрел  на
чудо-миллиграмм.
     Нисколько не задумываясь о последствиях, он водрузил себе на спину этот
миллиграмм  и возликовал:  ноша ничуть  его  не обременяла. Вес  находки был
идеальным и вызывал у муравья  какой-то прилив энергии, как, скажем, у птицы
—  вес ее крыльев. Ведь, по сути, муравьи  гибнут раньше срока оттого,  что
самонадеянно  переоценивают свои  силы. Возьмем, к примеру, муравья, который
прополз целый километр, чтобы  доставить в хранилище  маисовое зерно весом в
один грамм. Да ему потом едва хватает сил добраться до кладбища и там упасть
замертво.
     Муравей,  нашедший  чудо-миллиграмм,  не  знал, как  к  нему повернется
судьба, но двинулся вперед  с такой поспешностью, словно боялся, что  у него
отнимут сокровище. В душе у муравья зрело радостное чувство — наконец-то он
вернет
     себе доброе имя. В  приподнятом настроении муравей сделал большой круг,
а потом присоединился к  своим товарищам, которые,  сообразно заданию на тот
день, возвращались  домой с отгрызенными кусочками салатных  листьев. Ровная
цепочка  муравьев походила  на крошечную зубчатую стену зеленого цвета, и на
фоне безупречного цветового единства миллиграмм сразу  бросался в глаза. Тут
уж никого не обманешь.
     В  самом  муравейнике  начались  серьезные   трудности.   Контролеры  и
инспектора, стоявшие на каждом  шагу,  все  неохотнее  пропускали  муравья с
такой  странной  ношей. То  тут,  то  там  с уст этих просвещенных  муравьев
слетали слова “миллиграмм”  и “чудо”, пока  не дошла очередь до торжественно
восседавшего за длинным столом главного инспектора, который смело  объединил
оба слова и сказал с ехидной усмешкой: “Вполне возможно, что вы принесли нам
чудо-миллиграмм.  Я поздравляю вас от  всей  души,  но  долг повелевает  мне
уведомить полицию”.
     Блюстители  общественного  порядка  менее  всего способны разобраться в
миллиграммах  и  чудесах.  Столкнувшись   со  случаем,  не   предусмотренным
уголовным кодексом, они приняли  самое легкое и  обычное решение:  отправить
муравья  в тюремную камеру. Поскольку у  муравья была прескверная репутация,
дело пустили по инстанциям и поручили его компетентным лицам.
     Судебная  волокита  выводила  нетерпеливого  муравья  из  себя,  а  его
запальчивость озадачивала даже адвоката. Глубоко убежденный в своей правоте,
муравей отвечал на все вопросы с нарастающим высокомерием. Он даже распустил
слух, что в его случае допускается грубое нарушение прав обвиняемого. И  еще
он  сказал,  что   в  ближайшем  будущем  его  недругам   придется  признать
историческую   значимость  чудо-миллиграмма.  Вызывающее  поведение  муравья
навлекло на  него гнев всех судейских  чиновников.  Но  обуреваемый гордыней
муравей  позволил  себе  заявить,   что  он  чрезвычайно  сожалеет  о  своей
причастности  к  такому  мерзкому  муравейнику.  После  этих  слов  прокурор
потребовал смертной казни.
     Муравью  удалось  спастись  от  смерти  только   благодаря   заключению
знаменитого  психиатра,  который  установил,  что  налицо  случай  душевного
расстройства. По ночам арестант полировал чудо-миллиграмм, переворачивая его
с одной стороны на другую, и часами не отрывал от  него глаз. Днем он таскал
миллиграмм  на спине, сшибая углы узкой и темной камеры. Словом,  несчастный
муравей  приближался к концу своей  жизни  в состоянии крайнего возбуждения.
Его совершенно не трогала растущая  толпа зевак, внимательно наблюдавших  за
такой небывалой агонией.
     По настоянию тюремного врача заболевшего муравья три раза переводили из
одной  камеры в другую. Но чем просторнее была камера, тем больше волновался
муравей.  Он объявил  голодовку, не принимал  никаких  журналистов  и упорно
молчал.
     Верховные власти постановили отправить обезумевшего муравья в больницу.
Но разве где-нибудь спешат проводить в жизнь правительственные решения?!
     Шло время, и однажды на рассвете надзиратель увидел, что в камере царит
спокойствие  и  вся   она   озарена  каким-то  сиянием.   На  полу   сверкал
чудо-миллиграмм, излучая  свет,  подобно граненому алмазу. А  рядом  лапками
кверху лежал героический муравей — бесплотный и прозрачный.
     Весть о кончине муравья  и об удивительных свойствах чудо-миллиграмма с
молниеносной быстротой распространилась по  всем галереям муравейника. Толпы
муравьев  двинулись  к  камере, которая стала походить  на  часовню, объятую
голубым пламенем. Муравьи в  отчаянии бились головой  об  пол.  Из их  глаз,
ослепленных   ярким   светом,  ливмя   лились  слезы.   Организация  похорон
осложнилась из-за  проблемы  дренажа.  В муравейнике  не  хватало  венков, и
муравьи  стали грабить  хранилище,  чтобы  возложить  на труп великомученика
пирамиды съестных припасов.
     Словами не передать,  во что превратилась жизнь  муравейника:  какая-то
смесь гордости, восхищения  и скорби. После пышных и  торжественных  похорон
последовали  балы   и  банкеты.  Тут  же  принялись  строить  святилище  для
чудо-миллиграмма.  А  загубленного,  непонятого  при жизни муравья  со всеми
почестями перенесли в мавзолей.
     Власти были  смещены по причине их полной  недееспособности. С  большим
трудом и далеко не сразу приступил к делам  совет старейшин, который положил
конец  затянувшимся траурным оргиям. После  многочисленных  расстрелов жизнь
стала входить  в  свою колею. Самые  дальновидные старцы все  более уверенно
превращали  молитвенное поклонение муравьев  чудо-миллиграмму в  официальную
религию.  Были учреждены  должности  хранителей  и  жрецов. Вокруг святилища
выросли  большие здания, которые быстро  заполнились  чиновниками в  строгом
соответствии с  социальной  иерархией. Экономическое  положение еще  недавно
процветавшего муравейника резко пошатнулось.
     Хуже  всего   было  то,   что  беспорядок,  не  зримый  на  поверхности
муравейника, усиливался из-за разлада в рядах муравьев. На первый взгляд все
шло как прежде,  муравьи  поклонялись миллиграмму и  отдавали все свои  силы
честному  труду,  несмотря  на  то  что  изо  дня  в  день  множилось  число
чиновников,  которые  занимались  все  более  пустяковым  делом.  Невозможно
сказать, кого  первого посетила  пагубная мысль. Скорее всего многие муравьи
одновременно подумали об одном и том же.
     Речь  идет  о  тех  тщеславных  и  ошалевших  муравьях,  которые  стали
подумывать  о   судьбе  муравья-первооткрывателя.   Эти  муравьи  —   какое
богохульство!  — решили, что  надо  при  жизни добиваться  таких  почестей,
какими удостоен муравей, покоившийся в мавзолее. Многие муравьи стали  вести
себя  весьма подозрительно.  Рассеянные, смятенные, они все чаще сбивались с
дороги и приползали в  муравейник  с  пустыми руками. На вопросы инспекторов
отвечали с явным вызовом, часто сказывались больными и заверяли всех, что  в
самом  ближайшем  будущем  принесут  что-нибудь сенсационное.  Власти уже не
могли  призвать  к порядку  этих  лунатиков, страстно  мечтавших принести на
своей слабой спине какое-нибудь чудо.
     Одержимые муравьи действовали  втихую и, можно сказать, на свой страх и
риск. Если бы власти были способны провести всенародный референдум, стало бы
ясно,  что  ровно  половина  муравьев, вместо  того чтобы  тратить  силы  на
добывание каких-то  жалких  зерен и  листиков,  жила  в  мечтах  о нетленном
миллиграмме.
     И   вот  однажды  случилось  то,  что  должно   было  случиться.  Точно
сговорившись,  шесть  муравьев,  с  виду  совершенно  нормальных, явились  в
муравейник  со  странными  ношами  и  стали  убеждать  инспекторов,  что это
миллиграммы, творящие чудеса. Эти  муравьи  не  добились  тех  почестей,  на
которые они притязали, но их тут же  освободили от  прежних обязанностей. На
торжественной  церемонии,  носившей полуофициальный  характер, им  назначили
пожизненную ренту.
     Ничего  конкретного нельзя  было сказать  о  шести миллиграммах. Однако
власти, памятуя  о прежних ошибках, отказались от судебного разбирательства.
А совет старейшин умыл руки, предложив вынести вопрос на широкое всенародное
обсуждение. Так называемые миллиграммы были выставлены в  витринах скромного
помещения,  и каждый муравей  мог отдать им  дань  восхищения и  оценить  их
согласно своим вкусам и представлениям.
     Это слабоволие властей, вкупе с молчанием прессы, предопределило гибель
муравейника. Отныне любой муравей — обленившийся или уставший от  трудов —
мог  свести свои  мечты  о славе к  пожизненной ренте  и полному безделью. И
естественно,   что   в  скором  времени   муравейник  наполнился  фальшивыми
миллиграммами.
     Напрасно   некоторые   прозорливые   старейшины   призывали   к   мерам
предосторожности, напрасно советовали взвешивать миллиграммы и сравнивать их
с чудо-миллиграммом. Их  призывы оставались без внимания, и вопрос  даже  не
рассматривался на генеральной ассамблее.
     Дело кончилось тем, что один тощий и  бесцветный муравей с уверенностью
заявил,  что знаменитый  чудо-миллиграмм не может  и не должен быть эталоном
для новых находок, да  и способность творить чудеса — вовсе не обязательное
условие для признания новых миллиграммов.
     Жалкие остатки здравого смысла, коими еще обладали муравьи, улетучились
в один  миг.  Власти уже не могли уменьшить число миллиграммов или  хотя  бы
установить на  них разумную квоту. Право на вето  было отменено, и никто  не
мог  требовать  от  муравьев  добросовестного  выполнения  обязанностей. Все
муравьи так или иначе отлынивали от работы и рыскали в поисках миллиграммов.
     Новые  миллиграммы  заняли  две  трети  хранилища,  не  считая  частных
коллекций,  в  которых  были  ценнейшие  экземпляры.  Что  касается  обычных
миллиграммов, то в дни большого притока цены на них так резко падали, что их
можно  было  приобрести  в обмен  на любую  безделицу. Нельзя отрицать,  что
подчас в  муравейник попадали замечательные миллиграммы. Но у них была та же
судьба,  что у  миллиграммов, не стоящих доброго  слова.  Легионы дилетантов
превозносили  до  небес   свойства  миллиграммов  самого  низкого  качества,
создавая тем самым благоприятные условия для неразберихи и хаоса.
     Многие муравьи, отчаявшись найти миллиграммы, притаскивали в муравейник
невесть что — всякую пакость. Из-за антисанитарных условий пришлось закрыть
целые  галереи. Пример какого-нибудь экзальтированного муравья  подхватывали
многочисленные  подражатели.  Совет  старейшин  все еще  тщился  играть роль
верховного органа и принимал какие-то расплывчатые, несущественные меры.
     Чиновники и служители культа,  не довольствуясь  своей праздной жизнью,
покинули храмы и учреждения и пустились на поиски мил-
     лиграммов  ради новых привилегий и денежных наград. Полиция практически
перестала существовать,  и не  было  дня без переворотов  или мятежей. Банды
профессиональных  грабителей прятались  на  подступах к  муравейнику,  чтобы
отнять у  какого-нибудь  счастливчика  настоящий  миллиграмм.  Самые  рьяные
коллекционеры, движимые  завистью, ополчались на своих соперников и затевали
с ними судебную  тяжбу,  требуя  обыска и  конфискации.  Споры  почти всегда
переходили  в драку  и  заканчивались  убийствами. Смертность повысилась  до
угрожающих размеров,  а рождаемость стала  невероятно низкой. Дети, лишенные
подобающего присмотра, умирали сотнями.
     Святилище,  где  хранился чудо-миллиграмм,  стало  похоже на запущенную
могилу.  Муравьи,   поглощенные  дискуссиями  по  поводу  самых  скандальных
находок,  попросту  забыли туда  дорогу. Иногда  какой-нибудь богобоязненный
муравей  пытался обратить внимание властей на  то, что святилище находится в
полном  запустении. После его сигнала там наводили какое-то подобие  порядка
—  полдюжины  равнодушных дворников наскоро заметали сор,  а  тем  временем
немощные  старцы произносили пространные речи и  вместо  цветов возлагали на
священную моги-лу помойные отбросы.
     Погребенный в кучевых облаках беспорядка и пыли, сверкал всеми  забытый
чудо-миллиграмм.  Со  временем  поползли  скандальные слухи,  что  настоящий
миллиграмм  давно похищен  какими-то  злоумышленниками  и что  плохая  копия
заменила   оригинал,  который   стал   собственностью  одного   преступника,
разбогатевшего на  продаже миллиграммов. Слухи были необоснованные, но никто
не  обеспокоился и не принял никаких мер,  чтобы узнать правду.  Старейшины,
все более слабые  и  хворые, сидели  сложа руки, не зная,  как предотвратить
надвигающуюся катастрофу.
     Приближалась  зима,  и  угроза  голодной   смерти  заставила  одуревших
муравьев  одуматься.  Чтобы  выйти  из  продовольственного  кризиса,  решили
продать  большую  партию  миллиграммов  соседней  общине,  где  жили  весьма
состоятельные  муравьи.  За  самые ценные  экземпляры  перепуганные  муравьи
получили  горсть   зерна  и  немного  зелени.  Правда,  соседний  муравейник
предложил  беднягам обменять  чудо-миллиграмм на  необходимое  им количество
продуктов.  Но  муравьи-банкроты  ухватились  за  свой  миллиграмм,  как  за
спасательный  круг. Только  после нескончаемых прений и споров,  когда голод
скосил значительное число муравьев, богатые  соседи распахнули  двери своего
дома мура-
     вьям, оставшимся в живых, и заключили с ними договор, согласно которому
со смертью последнего пришельца чудо-миллиграмм перейдет в их собственность.
Но за  это  они обязались кормить  банкротов  до конца их дней, освободив от
всякой работы.
     Сказать  вам, что произошло  через какое-то время? Нахлебники  заразили
своих спасителей вирусом культа.
     В настоящее время муравьи переживают кризис в мировом масштабе. Забыв о
своих  делах и  разумных  обычаях  с  вековыми традициями,  муравьи во  всех
существующих на земле муравейниках  пустились на  поиски новых миллиграммов.
Все, как один, тащат в муравейники крохотные блестящие предметы, но кормятся
за пределами дома.
     Быть  может,  вскоре  муравьи   совсем  исчезнут   с  лица   земли  как
зоологический вид и лишь в двух-трех весьма посредственных сказках останутся
воспоминания об их былых достоинствах.
     1951

     

    COCKTAIL PARTY

     “Мне  было безумно  весело!” —  сказала  Мона  Лиза своим фальцетом, и
напыщенные дураки  зашлись от  восторга, разинув рты, словно  хор  квакающих
лягушек.  Ее смех солировал в шуме  гостиных дворца,  словно главный  фонтан
сумасшедшего каскада. (Той ночью волна печали накрыла меня с головой.)
     “Мне  было безумно  весело!” Я присутствовал  на вечеринке  в  качестве
душеприказчика и на каждом шагу получал  поздравления, рукопожатия, канапе с
икрой и сигареты: что-то вроде вручения верительных грамот. (На самом деле я
пришел, только чтобы  увидеть Мону  Лизу.) “Над чем  вы сейчас работаете?  ”
Чудовища  из парчи и  драгоценных  камней сновали  туда-сюда  по  аквариуму,
мутному  от  табачного  дыма,  ядовитых  водорослей  и  лопающихся  пузырей.
Ослепнув от  ярости, я  заставил  фосфоресцировать своих  светлячков,  чтобы
увлечь Мону  Лизу на большую  глубину. Но она  попадалась на крючок, скользя
лишь по поверхности, и высокопарные щеголи пожирали ее глазами.
     “Мне было  безумно  весело!” В  конце концов, выйдя из окружения  якобы
моих учеников, я  уединился со стаканом цикуты  в руке  в самом темном  углу
празднества. Ко мне  подошла пожилая дама, сказала, что ей очень хотелось бы
иметь у себя в доме что-нибудь от меня: постель с секретом, лохань для мытья
со  смесителем и  краном  для горячей  воды или статуи  из  снега,  такие же
красивые, как те, что каждую  зиму лепит Микельанджело перед дворцом Медичи.
Как заправский душеприказчик, я учтиво проигнорировал все намеки,  но все же
мне  пришлось помочь  той  даме  разрешиться от  тяжкого бремени ее идей.  Я
остался на вечеринке еще ненадолго, пока не допил свой  виски с содовой и не
получил возможность попрощаться с Моной Лизой. На пороге, пряча лицо в меха,
она  призналась  мне  откровенно,  только между  нами, что  ей было  безумно
весело.
     1959

     

    ЛЭ АРИСТОТЕЛЯ

     (Лэ    —    повествовательные    либо     лирические    стихотворения,
распространенные во французской и английской поэзии в XII–XIII веках.)
     На  зеленом  лугу  танцует  муза Аристотеля.  Время  от  времени старый
философ  поворачивает  голову  и,  любуясь   перламутровым  телом  девы,  на
мгновение застывает. Свиток папируса  с шумом падает на пол из расслабленных
рук, а разгоряченная кровь стремительно  бежит по жилам хилого тела. Посреди
луга  муза продолжает  свой  танец, и  на глазах  у Аристотеля  складывается
сложный узор линий и ритмов.
     Аристотелю представляется тело той девушки, рабыни из Эстахиры, которую
он не смог  купить. Он вспоминает, что с тех пор ни одной женщине не удалось
смутить его  разум. Но сейчас,  когда спина сгибается под тяжестью лет,  а в
глазах  постепенно  меркнет  свет,  приходит, чтобы лишить  его покоя,  муза
Гармония.   Напрасно  пытается   он  отгородиться  от   ее   красоты  стеной
бесстрастных рассуждений;  она возвращается и снова начинает  свой невесомый
пламенный танец.
     Аристотель закрывает окно и возжигает масляную лампаду: безрезультатно.
Гармония  продолжает  танцевать  в  его  разгоряченной  голове  и  возмущает
спокойное течение мыслей,  которые, словно откатывающиеся волны, то сверкают
на солнце, то погружаются во мрак.
     Слова, которые он пишет, теряют привычную тяжеловесность диалектической
прозы и перестраиваются в звонкие ямбы. На крыльях призрачного ветра к  нему
спешат из забвения юношеские речи, полные крепкого аромата полей.
     Аристотель оставляет работу и выходит в сад, раскрытый, словно огромный
цветок в весеннем великолепии дня. Он глубоко вдыхает  запах роз  и утренней
росой омывает дряблое лицо.
     Перед  ним танцует муза Гармония, создавая и тут же изменяя бесконечный
узор,  этот  лабиринт  ускользающих форм,  в котором  теряется  человеческий
разум. Внезапно, с неожиданной легкостью, Аристотель бросается за  девушкой,
а она, едва касаясь земли, убегает и скрывается в роще.
     Пристыженный и утомленный, философ возвращается в свою келью.  Опускает
голову на руки и в тишине оплакивает утрату юношеского дара.
     Снова посмотрев в окно, он видит музу, возобновившую  прерванный танец.
Тогда  Аристотель  решает написать трактат против танца Гармонии,  в котором
разберет по косточкам все его ритмы  и позы. Униженный,  соглашается он, как
на  неизбежное  условие,  на стихотворную форму и переносит  на бумагу  свой
шедевр “О Гармонии”, сгоревший в костре Омара (Омар (591-644) — халиф, один
из виднейших сподвижников Мухаммеда. При Омаре арабы завоевали  значительные
территории   в  Азии  и  Африке;   была   захвачена  Александрия  и  сожжена
Александрийская библиотека.).
     Пока  он работал, муза танцевала. Когда же он закончил последний  стих,
видение  растаяло, и душа  философа навсегда  расслабилась, освободившись от
острых уколов красоты.
     Но однажды ночью Аристотелю приснилось, будто он на четвереньках скачет
по весеннему  лугу, а муза, сидя  верхом,  погоняет его. Утром  он предварил
готовое сочинение такими строками:
     Мои  стихи нескладны и  неуклюжи,  словно поступь осла. Но  погоняет их
Гармония.

     

    ПРИГОВОРЕННЫЙ

     Несколько недель  мне приходили областные журналы и столичные газеты, в
которых неоднократно сообщалось о моей кончине.
     Энрике Гонсалес Мартинес, “Нелюдим”, XIV, 147-1481
     Когда я  прочел сообщение о его смерти, меня захватило  вдохновение.  Я
тут же  задумал “Избранника  богов” и  сумел набросать  первые  три  октавы.
Поэзия предстала предо мной словно чистый и светлый путь, идущий от сердца в
бесконечность.
     На  следующий  день,  достигнув  апогея,  работа  прекратилась,  будучи
бессмысленной по  сути  своей. Мнимый  покойник, оказавшийся не менее живым,
чем я, встал на пути моего успеха.
     С той поры я всегда терпел поражение в неравном бою. Только один раз на
нашей  единственной  дуэли я смог сойтись  со  своим врагом  лицом  к  лицу.
Ристалище — альбом Марии Серафины, мое оружие – акростих. Соперник сломался
на пятой строке. Пожелтевшие стрницы хранят его неоконченное  стихотворение,
за которым следует мой победоносный тройной акростих.
     Через  десять  лет после моего триумфа  в  областных  газетах появилось
сообщение  о  моей  смерти.  Как  это  ни  прискорбно,  оно  соответствовало
действительности. Последние десять лет  я отступал с  боями, стрелял  каждый
раз  все  менее метко  с  дальних  рубежей,  в то  время  как  мой  соперник
завоевывал  себе лавры. За  этот период  я могу упомянуть  с  гордостью лишь
“Свадебный  сонет”, посвященный Марии  Серафине  (небольшой компромисс между
благородством  и досадой),  и слова школьного гимна  “К  прогрессу”, которые
ежедневно перевираются нерадивыми исполнителями.
     Соперник не узнал истинного величия моего таланта, ибо  судьба  хранила
его от  всех  опасностей,  а  его смерть была единственным условием создания
“Избранника богов”, несомненного шедевра.
     Каждое  утро  ко  мне  приходят  ангелы  и  читают  стихи   неутомимого
соперника, чтобы я признал его величие. После чтения, прежде  чем  я успеваю
сформулировать  свое  суждение,  воспоминание  о  неоконченном  акростихе  в
альбоме Марии Серафины заставляет меня высказать
     отрицательное  мнение. Понурив  головы, ангелы улетают  на поиски новых
стихов.
     Это  продолжается  последние  сорок лет.  Мой  скромный  гроб  порядком
обветшал. Сырость, жук-древоточец  и зависть разрушают его, пока я отказываю
в таланте и величии поэту, который угрожает мне своим бессмертием.
     1951

     

    ПИЩА ЗЕМНАЯ

     Очень огорчает меня небрежность нашего друга, на котором лежит забота о
моей пище земной…
     Будет  справедливо, если в  связи с этими обстоятельствами  средства на
мою пищу земную не затеряются где-нибудь или не  произойдет еще какая-либо с
ними неприятность…
     В чем провинилась моя пища  земная, в каких грехах повинен мой скромный
образ жизни, что мне никогда не платят в срок?
     Тысячу реалов  из средств для моей  земной пищи от дня  сегодняшнего до
дня святого Петра…
     Исходя из этого, умоляю  Вашу  Милость переслать мне с Педро  Алонсо де
Баэной единый чек  на  восемь  с половиной тысяч реалов,  которые составляют
средства на мою пищу земную за несколько месяцев, начиная с сегодняшнего дня
до конца этого года…
     Я  добился, чтобы дон Агустин  Фьеско написал Педро Алонсо де Баэне  по
поводу пересылки мне средств для пищи земной…
     Умоляю также: объясните нашему другу, что  шестьсот  реалов  в месяц на
пищу земную — этого не хватит даже начинающему ученику…
     Прошу Вас  быть снисходительным  и простить  меня  за  причиненные  Вам
лишние хлопоты о земной пище для меня за июнь…
     Сколько  ни  ждешь денег  на пищу земную, а почтовых  мулов  все нет  и
нет…
     Ради  всего  святого,  прошу   Вашу  Милость  добиться  от  этих  людей
каких-либо результатов и спасти меня земной пищей в июле…
     На пятьсот  реалов, начиная с сегодняшнего  дня и до декабря, не  может
прожить даже муравей, а тем более человек, заботящийся о своей чести…
     Завтра начинается январь, а это означает  начало года и  начало выплаты
пищи земной…
     Умоляю Вашу Милость решить вопрос  с нашим другом о моей пище земной  с
нынешнего дня до октября…
     Я  думал, мой  друг,  достигнув  сорока,  будет  и  жить,  и  кормиться
по-иному, однако вижу, что с этой пищей земной  дела обстоят еще хуже, чем с
какой-либо другой; он  словно бы в заговоре против нее, коли заставляет меня
поститься даже по воскресеньям, да простит меня Святая
     церковь…
     Средства на  пищу  земную в  этом году  даже при  начислении  составили
весьма малую сумму, а распределенные по нуждам уменьшились настолько, что их
не осталось совсем…
     Если  в  самом  скором  времени  не прибудут  деньги  на  пищу  земную,
останется только умереть…
     Мне  бы не  хотелось утомлять  Вашу Милость  одной  и той  же  просьбой
дважды, но я вынужден вновь просить Вас о пище земной…
     Составим же  средства для несчастной моей  пищи  земной таким  образом,
чтобы  хватило  хотя  бы  на   обед;   на  ужин,  впрочем,  рассчитывать  не
приходится…
     Умоляю Вашу Милость помочь мне в этом и не забыть ни обо мне, ни о моей
пище земной…
     Я просто погибну,  а моя репутация тем  более, если Вы как можно скорее
не поможете мне чеком на получение полагающейся суммы для пищи земной…
     Хотелось  бы  знать:  у других  людей с  пищей земной происходит  то же
самое, что и у меня, или судьба осчастливила меня единственного…
     Наш друг производит над  моей природой какие-то  сложные опыты, пытаясь
выяснить,  не  ангел  ли  я,  раз  заставляет  меня  поститься  уже  столько
времени…
     Сеньор дон Франсиско, поскольку Ваша Милость владеет  мельницами, то вы
должны хорошо знать, что мельник сыт не шумом жерновов, а сыпучим зерном…
     Чем  виновата  моя  нищенская  еда,  коли  требуется вмешательство дона
Фернандо де Кордовы-и-Кардоны?
     Что-либо  такое, что могло  бы  подтвердить  наличие средств  для  пищи
земной…
     Нижайше прошу  Вашу  Милость  попросить  от моего имени  об  услуге  —
выплате мне денег для пищи земной за этот год…
     Вы решили не  только не увеличивать  мне средства на пищу  земную, но и
задерживать выплату, как уже неоднократно делали…
     Не  будьте же  со  мной  столь жестоки, назначая  мне  столь  нищенские
средства на пищу земную…
     Что  касается пищи  земной, то  за все  это  время я  претерпел  тысячи
лишений…
     Что касается пищи земной — уже  четыре месяца мы живем в глаза не видя
ни единой монеты…
     Не  сочтите  за  труд купить  для  меня, за счет моих средств  на  пищу
земную,  четыре  арробы сухого  апельсинного  цвета, того,  что  уже  прошел
перегонку…
     Если бы  Ваша Милость согласилась никогда не лишать меня пищи земной, я
целовал бы Вам руки столько раз, сколько монет они могут удержать…
     Так по какой же причине Вы  написали на  чеке все,  что мне причитается
сразу, вместо того чтобы выдавать мне пищу земную по глоточку раз от разу…
     Остаюсь на том в ожидании пищи земной…
     Всех моих средств  на  пищу  земную  осталось восемьсот реалов,  точнее
восемьсот пятьдесят, до конца этого года…
     Я договорился с  Агустином Фьеско, что  он  даст  мне сейчас две тысячи
пятьсот пятьдесят  реалов  —  все  мои  средства  на пищу земную  до  конца
августа, а  также за сентябрь,  который начинается завтра, так что  до конца
указанного сентября пищей земной я обеспечен…
     Очень прошу Вашу Милость не допустить какой-либо ошибки, поскольку речь
идет о кредите и о последующих поступлениях средств на пищу земную…
     Это не так уж и  много, и надлежало бы поторопиться с выплатой на  пищу
земную за этот месяц…
     Выплаты  происходят крайне неаккуратно,  и нет никакой уверенности, что
моя пища земная…
     Быть может,  Ваша Милость отвернулась от меня, быть  может, Вы написали
Фьеско, чтобы он отказал мне в средствах на пищу земную?
     Для этого необходимо увеличить размеры средств на мою пищу земную…
     Он не захотел  даже на три  дня  ускорить  поступление  средств на пищу
земную…
     Умо