Ибн Хазм, Абу Мухаммад Али бен Ахмад. Ожерелье голубки

Ибн Хазм, Абу Мухаммад Али бен Ахмад. Ожерелье голубки

Ибн Хазм, Абу Муха́ммад Али бен А́хмад (араб. ابو محمد علي بن أحمد ابن حزم‎‎) (994, Кордова — 1064) — андалусский теолог, полемист[1] и факих, представитель захиритского мазхаба[2], поэт и историк[3].

 

Биография

Родился в Кордове в семье вазира халифа аль-Мансура. Принимал участие в политической жизни, поддерживал Омейядов в их борьбе с берберами, занимал пост вазира при Абдурахмане аль-Мустазхире (1023 г. от Р.Х.) и Хишаме аль-Мутадде (1027 г.). Когда берберская партия брала верх, Ибн Хазм подвергался заключению и ссылке[2].  В конце 20-х годов Ибн Хазм сошёл с политической арены. Опасаясь преследований господствовавших в те времена в аль-Андалусе маликитов, он переселяется в 1029 году на остров Майорку. С 1047 года — жил в своём родном поместье на юго-западе страны, где и умер[2].

Взгляды и наследие

Следуя традиции захиритов, Ибн Хазм настаивал на буквальном толковании священных текстов; в качестве основ фикха признавал лишь Коран и сунну (принятое им иджма было иджма сподвижников Мохаммеда); отвергал такие методы правоведения, как кыяс, рай, истихсан, таалил (обоснование). Выступал против всех разновидностей калама, включая ашаритский[2], а также подвергал критике восточных перипатетиков и суфиев[3].  Ибн Хазм отвергал таклид, допуская следование лишь Пророку (что, по его мнению, не есть таклид) пытался легитимировать аристотелевскую логику, иллюстрируя её примерами правового и богословского характера[2].  Из трудов Ибн Хазма наибольшую известность получили доксографическое сочинение «Аль-Фисаль фи-ль-миляль уа-ль-ахва уа-н-нихаль» (араб. الفصل في الملل والأهواء والنحل‎‎), в котором он апологетически изложил проблемы теологии, разделявшие мусульман на многочисленные школы и толки, и правоведческое сочинение «Аль-Мухалля» (араб. المحلى‎‎)[2].  Ибн Хазму принадлежит книга прозаических пассажей и поэтических зарисовок на темы любви под названием «Ожерелье голубки» (англ.) (араб. طوق الحمامة‎‎)[3] (рус. перевод — 1933).

Примечания

1. ↑ Pulcini Th. Exegesis as polemical discourse: Ibn Ḥazm on Jewish and Christian Scriptures. 2 vols. Ph.D. Dissertation. University of Pittsburgh, 1994; изд.: Atlanta, 1998           ; Oxford, 2000.

2. ↑ 1 2 3 4 5 6 Ислам. Энциклопедический словарь. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1991. — 315 с. — ISBN 5-02-016941-2 — с.87.

3. ↑ 1 2 3 «Ибн Хазм»            — статья в Новой философской энциклопедии.

 

ИБН ХАЗМ

ОЖЕРЕЛЬЕ ГОЛУБКИ

 

В пору гонений Ибн Хазма его рукописи в значительной части подверглись уничтожению. «Ожерелье голубки» дошло до нас в единственной рукописи, принадлежащей библиотеке университета в Лейдене. Со слов переписчика можно заключить, что рукопись при переписке подверглась некоторому сокращению. Настоящий перевод был сделан по тексту лейденской рукописи, изданному профессором Ленинградского университета, известным испанистом Д. К. Петровым, и был впервые опубликован в 1933 г. в издательстве «Асайеппа».

ВСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

Говорит Абу Мухаммад (Абу Мухаммад...— Арабские имена в те времена обычно состояли из следующих частей: имя собственное — скажем, Ахмад; так называемое отчество — ибн Мухаммад (сын Мухаммеда); у людей знатных перечислялись еще имена деда, прадеда и других предков; затем шла кунья — Абу-ль-Аля (букв.: «отец Аля — «Высоты»); потом «фамилия» (родовое имя) — Ибн Хазм; иногда добавлялась нисба — аль-Багдади (из Багдада или Багдадский) и ликаб (прозвище или титул) — аль-Авар («Одноглазый»), или Сайф ад-Даула («Меч державы»), или ан-Насер («Победитель»). Вежливая форма обращения — называть по кунье: Абу Мухаммад. Правителей, эмиров и халифов, называть по именам не полагалось) — да простит ему Аллах:

Лучшее, с чего начинают,— хвала Аллаху, великому, славному, достойная его, а затем — молитва о Мухаммаде, его рабе и посланнике, особо и обо всех его пророках вообще. А после того: да сохранит Аллах нас и тебя от сомнения, и да не возложит он на нас того, что нам не под силу! Да подаст он нам, от благой своей помощи, указание, ведущее к повиновению ему, и да одарит нас, от поддержки своей, влечением, отклоняющим от ослушания, его! Да не поручит он нас нашей слабой решимости, немощным силам, ветхим построениям, изменчивым воззрениям, злой воле, малой проницательности и порочным страстям!

Твое письмо прибыло ко мне из города Альмерии (Альмерия — город на юго-восточной грапице арабских владений в Испании; во времена Ибн Хазма — центр независимой провинции.) в мое жилище в славной Шатибе (Шатиба (Хатива) — одна из значительных крепостей Андалусии, и 56 км к юго-западу от Валенсии; город славился изготавливаемой в нем бумагой, которую вывозили даже в Египет.); то, что ты говоришь в нем о своем благополучии, меня радует, и я восхвалил за ото Аллаха, великого, славного, прося его продлить и умножить твое благосостояние.

Затем я не замедлил увидеть тебя лично, и ты направился ко мне сам, несмотря на далекое расстояние, отдаленность наших жилищ, не близкую цель путешествия, долгий путь и ужасы дороги. А меньшее, нежели это, отвлекало томящегося и заставляло забыть помнящего, но не того, кто подобно тебе крепко схватился за веревку верности и соблюдал обязательства прошлого, крепкую дружбу, долг сверстника и юношескую любовь и чья дружба была угодна Аллаху великому. А Аллах укрепил между нами из этого столько, что мы восхваляем его и благодарим. [25]

Твои замыслы в этом письме были шире того, что я узнал из других твоих пасем; своим приходом ты обнаржил мне свою цель и осведомил меня о своем образе мыслей, повинуясь никогда не покидавшему нас свойству делиться со мною и сладостным, и горьким, и скрытым, и явным. Тебя побуждает искренняя любовь, которую я испытываю к тебе в несколько раз сильнее, не желая за это иной награды, кроме ответа на нее подобным же. Я говорю об этом в моей длинной поэме, обращаясь к Убайдаллаху ибн Абд ар-Рахману, внуку алъ-Мугиры, сыну повелителя правоверных ан-Насира — да помилует его Аллах! — а он был мне другом:

Твой друг я во веки веков, и ;вереи я буду тебе,
Хоть марево дружбой слывет порой в заблуждении страдном;

Начертан любовью моей, твой образ таится во мне,
Отчетлив, незыблем и чист в своем совершенстве чеканном;

Из сердца бы вырвал я страсть и кожу содрал бы с нее,
Хоть страсти ве звают границ в господстве своем самозваном.

Сокровищ не надобно мне, не надо наград никаких;
О дружбе смиреяво молю, как молят о благе желанном.

В сравнении с дружбой твоей вселенная — прах для меня,
А люди ничтожнее мух в мельканье своем беспрестанном.

Ты поручил мне — да возвеличит тебя Аллах! — составить для тебя послание с описанием любви, ее свойств, причин и случайностей (Словом «случайность» здесь переведен арабский философский термин, обычно называемый «акциденция», разумея под ним все приметы любви, не составляющие ее сущности, зависящие от случайных причин. )и того, что бывает при любви и из-за нее происходит, идя путем истины, не прибавляя и не изменяя, но передавая о том, что вспомнится. в точности, и так, как это произошло, насколько достанет у меня памяти и осведомленности в том, о чем я буду говорить. Я поспешил навстречу твоему желанию, но если бы не обязательство перед тобою, я бы, наверное, не взялся за такое дело. Ибо дело это неблагодарное, а нам, при краткости нашей жизни, следует тратить ее прежде всего на то, что даст нам надежду на прекрасный приют и возрождение в день завтрашний, хотя кади Хаммам ибн Ахмад и передавал мне со слов Яхъи и Малика, ссылавшегося на Аила, воиводя иснад (Иснад — букв.: «опора», цепь передатчиков, со слов которых сообщается то или иное известие, обычно хадиса — предания о словах и делах пророка Мухаммада; арабский средневековый «научный аппарат», аналогичный современным ссылкам на источник.)к Абу-д-Дарда, что тот говорил: «Успокаивайте душу свою любым пустяком, лишь бы было это ей помощником, в истине». А одно изречение праведников из числа предков, угодных Аллаху, [26] гласит: «Кто не умеет быть мужественным, не сумеет стать благочестивым». И в каком-то предании сказано: «Давайте душам отдых, ибо они ржавеют, как ржавеет железо».

В труде, который ты на меня возложил, конечно придется упомянуть о том, что я видел лично и постиг прилежанием и что было мне рассказано верными людьми из моих современников. Прости же мне сокрытие имен: либо мы хотим избежать позора, который мы не считаем дозволенным обнаруживать, либо мы охраняем этим любимого друга или знатного человека. Довольно будет, если я назову тех, кого можно назвать без вреда и упомянуть, не навлекая порицания ни на себя, ни на названного — либо вследствие его известности, при которой не поможет сокрытие и замалчивание, либо если низкий человек согласен на то, чтобы его история обнаружилась, и не станет порицать за ее сообщение.

Я приведу в этом своем послании стихи, которые я сказал о том, чему был свидетелем. Не порицай же меня и ты, и тот, кто их увидит, за то, что я иду при этом по пути передающего, изображая все в своих собственных словах,— это, и больше этого, в обычае у тех, кто привержен к сочинению стихотворений. Мои друзья побуждают меня говорить о том, что случается с ними, на их лад и способ, но довольно будет, если я упомяну о том, что случилось со мною сходного с тем, к чему я стремлюсь, и отнесу это к самому себе. Я вменил себе в обязанность остановиться в этой своей книге у пределов, поставленных тобою, и ограничиться тем, что я видел или счел правильным по сообщению верных людей. Избавь меняет рассказов о кочевых арабах и людях прежних поколений: их путь — не наш путь, и рассказы о них многочисленны, а у меня не в обычае изнурять чужое животное, и я не стану украшать себя украшением, взятым взаймы. У Аллаха же следует просить прощения и помощи — нет господа, кроме него!

Я разделил свое послание па тридцать глав, из которых о корнях любви говорят десять. Первая из них — настоящая глава о признаках любви, затем глава, еде говорится о тех, кто полюбил во сне, затем глава, где говорится о полюбивших по описанию, затем глава, где говорится о полюбивших с первого взгляда, затем глава, где говорится о тех, чья любовь становится настоящей только после долгою срока, затем глава о намеке словом, затем [27] глава об указании глазом, затем глава об обмене посланиями, затем глава о посреднике.

Двенадцать глав касаются случайностей любви и ее свойств, похвальных и порицаемых, хотя любовь сама есть случайность и свойство, а случайность не носит в себе

случайностей, и свойству нельзя приписать свойств. Однако так говорят в переносном смысле, ставя определение на место определяемого и основываясь на значении наших слов, ибо мы обнаруживаем, что одна случайность в действительности воспринимается нами как меньшая или большая, лучшая или худшая, чем другая случайность. Нам известно также, что случайности отличаются одна от другой увеличением или уменьшением своей видимой и познаваемой сущности, ибо к ним не приложимо понятие о количестве и дроблении на части, так как они не занимают места.

Эти главы — глава о друге-помощнике, глава о единении, глава о сокрытии тайны, глава об ее раскрытии и разглашении, глава о повиновении, глава об ослушании, глава о том, кто полюбил какое-нибудь свойство и не любит после этого других свойств, не сходных с ним, глава об удовлетворенности, глава о верности, глава об измене, глава об изнурении и глава о смерти.

О бедствиях, которые постигают любовь, говорится в шести главах. Это главы о хулителе, о соглядатае, о сплетнике, о разрыве, о разлуке и о забвении. Из этих шести глав две главы имеют себе противоположные в главах, упомянутых раньше,— это глава о хулителе, которой противоположна глава о друге-помощнике, и глава о разрыве, которой противоположна глава о единении. Для четырех из этих глав нет противоположностей в свойствах любви — это глава о соглядатае и глава о сплетнике, для которых нет противоположности, кроме их исчезновения (а истинная противоположность есть то, с возникновением чего первоначальное явление исчезает, хотя диалектики и не согласны насчет этого, и если бы не боязнь затянуть речь о том, что не относится к предмету книги, мы бы это исчерпывающе обсудили), затем глава о разлуке, которой противоположна близость жилищ (а пребывание вблизи не принадлежит к свойствам любви, о которых мы рассуждаем), и глава о забвении, которому противоположна самая любовь, так как забвение

означает прекращение и отсутствие любви. Двумя главами мы закончили послание — главой с [28] рассуждением о мерзости греха и главой о достоинстве целомудрия, дабы наш рассказ и последнее слово заключить призывом к повиновению Аллаху, великому и славному, побудить благому и не допустить совершения- порицаемого,— именно так предписано истина правоверному.

Однако мы нарушили при расстановке некоторых глав порядок, определенный в тексте настоящей главы, первой -.лавы послания, и поставили их, в противность его основам, в конец или туда, где им подобало быть по порядку предшествования, по месту на ступенях любви и по времени возникновения ее свойств. Мы расположили их от начала до конца и поставили противоположные главы рядом, так что нарушился порядок следования в отношении немногих глав, а у Аллаха следует просить помощи!

Я расположил главы в рассказе так, что первая из них — настоящая глава, которой мы заняты, и в ней начало послания, и распределение глав, и слово о природе любви. Затем идет глава о признаках любви, и затем главы о полюбивших по описанию, о полюбивших с одного

взгляда, о тех, кто влюбляется лишь после долгого срока, о тех, кто полюбил какое-нибудь качество и не любит после него других качеств, с ним не сходных, о намеке словом, об указании глазом, об обмене посланиями, о посреднике, о сокрытии тайны, о ее разглашении, о повиновении, об ослушании, о хулителе, о помощнике из друзей, о соглядатае, о сплетнике, о единении, о разрыве, о верности, об измене, о разлуке, об удовлетворенности, об изнурении, о забвении, о смерти, о мерзости греха и о достоинстве целомудрия.

 

СЛОВО О ПРИРОДЕ ЛЮБВИ

Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — поначалу шутка, но в конце — дело важное. Ее свойства слишком тонки по своей возвышенности, чтобы их описать, и нельзя постигнуть ее истинной сущности ипаче как с трудом. [29] Любовь не порицается религией и не возбраняется божественным законом, ибо сердца в руках Аллаха, великого, славного, и среди прямо ведомых халифов и правоверных имамов любили многие.(«Прямо ведомые», или «праведные халифы» — титул первых четырех правителей мусульманского государства, халифов, то есть преемников пророка Мухаммада. Имам (букв.: «предстоятель») — настоятель мечети, руководящий молитвой во время богослужения; вместе с тем глава общины, имеющий духовную и светскую власть.) Из них у нас в Андалусии были Абд ар-Рахман ибн Муавия, любивший Даджа, и аль-Хакам ибн Хишам, и Абд ар-Рахман ибн аль-Хакам, страсть которого к Таруб, матери его сына Абдаллаха, знаменитее солнца, и Мухаммад ибн Абд ар-Рахман, чье дело с Газлан, матерью его сыновей, Османа, аль-Касима и аль-Мутаррифа, известно, и аль-Хакам аль-Мустансир, очарованный Субх, матерью Хишама аль-Муайяда-биллаха,— да будет Аллах доволен им и ими всеми! — и отказывавшийся иметь детей от другой женщины. Подобное этому многочисленно, и если бы исполнение долга перед правителями не было для мусульман обязательно и нам не следовало бы передавать из рассказов о них лишь то, в чем заключаются рассудительность и оживление веры, тогда как любовь нечто такое, для чего они уединялись во дворах со своими женами, и вам не подобает об этом рассказывать,— я, наверное, сообщил бы немало сведений о них в этом роде.

Что же касаетея их великих мужей и столпов их правления, то любивших среди них больше, чем можно счесть, и самое новое из этого, чему мы были свидетелями вчера,— увлечение аль-Музаффара ибн Абд аль-Малика ибн Абу Амира дочерью одного торговца сыром, Вахид, любовь к которой даже побудила его на ней жениться. Эта та самая, кого взял в жены, после гибели Амиридов, вазир Абдаллах ибн Маслама; потом, когда его убили, на ней женился один из главарей берберов.

Вот нечто похожее на это. Абу-ль-Айш ибн Маймун аль-Кураши аль-Хусейни рассказывал, что Низар ибн Маадд, правитель Египта, увидел своего сына Мансура - ибн Низара — того, что принял после него власть и притязал на божественность, — лишь через долгое время после его рождения, подчиняясь речам невольницы, которую он сильно любил. И при этом у него не было мужского потомства и никого, кто бы унаследовал его власть и оживил бы память о нем, кроме Мансура!

Среди праведников и законоведов минувших веков и древних времен есть такие, о ком их стихи избавляют от нужды говорить. Рассказов об Убайдаллахе ибн Абдаллахе ибн Утбе ибн Масуде и его стихов передают достаточно, а он был одним из семи факихов (Факих — законовед ) Медины. [30]

Среди фетв Ибн Аббаса — да будет доволен им Аллах!— дошла одна, а других уже не нужно, ибо в ней он говорит, что за того, кто убит любовью, не надобна ни плата за его кровь, ни отмщение. (Фетва — юридическое разъяснение, которое дает муфти, главный кади (судья) или знаменитый факих, на вопрос обычного кади или частного лица. В своих ответах муфти должен руководствоваться известными прецедентами, но может выносить решение, основываясь на собственном мнении, согласуясь, однако, с толкованием Корана и основами шариата (букв.: «надлежащий путь», свод правовых и религиозных нормативов, провозглашенных «вечными и неизменными», ибо сказаны они «божественными устами»).

Люди не согласны относительно природы любви и говорят об этом долго, затягивая речи; я же придерживаюсь мнения, что причина любви — соединение в их основной возвышенной стихии частиц души, разделенных в здешней природе. Но это не потому, что души — разведенные сферы, как говорит Мухаммед ибн Дауд — да помилует его Аллах! — со слов некоего философа, а вследствие однородности их сил в обиталище вышнего мира и близости их по образу состава. Мы знаем, что тайна смешения и разделения среди тварей — лишь в соединении и разъединении, и сходное обычно призывает сходное, и подобное доверяется подобному. Однородности присущи ощутительное действие и видимое влияние; взаимная неприязнь противоположностей, согласие между подобными и влечение к похожему обнаруживаются между нами,— так как же не быть этому в душе, когда ее мир, мир чистый и легкий, и сущность ее стремятся ввысь и уравновешены; и в основе своей она приспособлена к восприятию согласия и склонности, и расположения и отчуждения, и страсти и неприязни.

Все это известно, так как проявляется при различных обстоятельствах в поведении человека, и человек доверяется своей душе, а Аллах, великий и славный, говорит: «Он тот, кто сотворил все из единой души и сотворил из нее ей пару, чтобы она доверилась ей».(Здесь и далее цитируются слова из Корана; подобное цитирование Корана или же высказываний пророка Мухаммада было обязательным для средневековых арабских авторов, не только философов и ученых, но и сочинителей прозы и поэзии, являя собой как бы примету времени и литературного стиля.) И он выставил основанием доверия то, что пара для души возникла из нее же.

А будь причиной любви красота телесного образа, конечно, не был бы сочтен прекрасным менее красивый образ. Мы часто находим людей, которые предпочитают более низкого, зная превосходство других, но не находя от него спасения своему сердцу. А если бы любовь возникала из-за соответствия качеств, человек бы, конечно, не любил тех, кто ему не помогает и не соответствует; поэтому мы знаем, что она пребывает и самой сущности душ. Но нередко любовь возникает вследствие какой-нибудь причины — эта любовь исчезает с исчезновением причины ее, и тот, кто тебя любит из-за дела, отворачивается, когда оно окончено. Я говорю об этом: [31]

Как подлинное бытие, моя неизменна любовь,
Которая в сердце моем навеки достигла предела.

Желаньем любовь рождена; не ведает в мире никто,
Откуда возникла любовь и как она мной завладела.

Навек сохраняется то, что внешних причин лишено;
Подобный закон для души действителен, как и для тела.

А что происходит извне, то вскоре на убыль пойдет,
Когда полнота бытия в истоке своем оскудела.

Эти слова подкрепляются и тем, что, как мы знаем, любовь бывает многих видов, и наиболее достойный из них — любовь двух любящих ради Аллаха, великого, славного: либо из-за усердия в труде, либо из-за согласия в основах веры и толка, либо из-за преимущества знаний, которыми одарен человек. Бывает любовь родственная, любовь из-за дружбы или общности стремлений, любовь из-за товарищества и знакомства, любовь из-за благодеяния, которую питает человек к своему другу, любовь из жадности к сану любимого, любовь двух любящих из-за тайны, которую они оба знают и должны скрывать, любовь ради того, чтобы

достичь наслаждения и удовлетворить желание, и любовь по влечению, которой нет причины, кроме упомянутой нами связи душ. Все эти виды любви прекращаются с прекращением их причин, увеличиваются с их увеличением, уменьшаются с их уменьшением, укрепляются с их приближением и ослабевают с их отдалением, кроме любви

по истинному влечению, овладевающей душой,— это та любовь, которой нет конца иначе как со смертью. Поистине, ты часто найдешь человека, утешившегося, по его словам, и достигшего предельных лет, который, когда ты напомнишь ему, вспоминает, и веселеет, и молодеет, и возвращается к нему волнение, и поднимается в нем печаль. Ни при одном из упомянутых видов любви не бывают так заняты мысли и не возникает такого помрачения ума, беспокойства, изменения врожденных свойств и перемены природных качеств, и похудания, и вздохов, и прочих признаков тоски, как при любви по влечению; этим подтверждается, что такая любовь — духовное предпочтение и слияние душ. А если кто скажет: «Будь это так, любовь между двумя душами разделялась бы поровну, ибо обе части равно участвуют в единении и доля их в нем одна»,— то в ответ на это мы скажем: «Вот, клянусь жизнью, правильное возражение, но только душа того, кто не любит [32] любящего, со всех сторон закрыта какими-нибудь скрывающими явлениями и охватывающими ее завесами земных свойств, и она не чувствует той своей части, которая была к ней близка, прежде чем она опустилась туда, где находится; а если бы она освободилась, то, конечно, обе части были бы равны в единении и в любви». Душа же любящего свободна, и она знает, где то, что разделяло с нею близость, и стремится к нему, и направляется, и ищет его, жаждая с ним встречи и привлекая его, если может.

Это подобно магниту и железу. Сила вещества магнита, связанная с силой веществ железа, не обладает достаточной самостоятельностью и способностью к выделению, чтобы устремиться к железу, хотя оно с нею однородно и принадлежит к ее стихии. Но сила железа, так как она велика, устремляется к своему подобию, ибо движение всегда исходит от более сильного, а сила железа свободна по существу и не задержана никаким препятствием, и она ищет то, что с ней сходно, и предается ему и к нему спешит по природе и по необходимости, а не добровольно и преднамеренно. Когда же ты возьмешь железо в руку, оно не устремляется, так как его силы тоже недостаточно, чтобы одолеть то, что его держит, если оно сильнее. А если частиц железа много, они становятся заняты друг другом и удовлетворяются подобными себе, не ища малых долей своей силы, отдаленной от них. Когда же велико тело магнита и его силы становятся равны всей силе тела железа, оно возвращается к своему обычному состоянию.

Так же и огонь в камне — нельзя обнаружить силы огня, стремящейся к сближению и призывающей свои частицы, где-либо находящиеся, иначе как высекая огонь и сблизив два тела посредством прижатия и ударов их друг о друга,— без этого сила огня продолжает таиться в своем камне, не проявляясь и не обнаруживаясь.

На это указывает еще и то, что ты не найдешь двух влюбленных, между которыми не было бы сходства и соответствия природных качеств; это необходимо должно быть, хотя бы в небольшой степени, и чем больше похожих черт, тем более увеличивается сходство и крепнет любовь. Посмотри — и увидишь это воочию.

Это подкрепляется словом посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — «Души — собранные войска. Те из них, что узнают друг друга, сходятся, а те, что не узнают, расходятся»,— и еще изречением, пере [33] даваемым со слов одного из праведников: «Души правоверных узнают друг друга». Поэтому-то и огорчился Букрат, когда ему описали человека, наделенного недостатками, который его любил, и, когда с ним заговорили; об этом, он сказал: «Этот человек полюбил меня лишь потому, что я ему соответствую в некоторых его качествах».

Ифлатун рассказывает, (Философ Платон (араб. Ифлатун) оказал значительное, хотя и не прямое, влияние на арабских мыслителей. Многие произведения, приписываемые арабами Платону, в действительности ему не принадлежат, как и бесчисленные речения и рассказы, которые арабские писатели влагают в уста Платона.) что один из царей несправедливо заключил его в тюрьму, и он до тех пор приводил доказательства в свою защиту, пока не стала ясна его невиновность и царь не понял, что он к нему несправедлив. И тогда его вазир, который взялся передавать ему слова Ифлатуна, сказал ему: «О царь, тебе стало ясно, что он невиновен,— что же тебе до него?» И царь ответил: «Клянусь жизнью, мне нет к нему пути, но только я чувствую в своей душе тяжесть и не знаю, отчего она». И эти слова передали Ифлатуну, и тот сказал: «И мне стало нужно отыскать в своей душе и качествах что-нибудь сходное с его душой и качествами, чтобы противопоставить это ему. И я рассмотрел качества царя и увидел, что он любит справедливость и не терпит несправедливости; такое же качество я различил и в себе, и едва я привел в движение это соответствие и противопоставил его душе это качество, которое было в моей душе, как царь сказал своему вазиру: «Рассеялось то, что было в моей душе из-за Ифлатуна» — и приказал меня отпустить. Что же касается причины того, что любовь постоянно, в большинстве случаев, возникает из-за красивой внешности, то ясно, что душа прекрасна и увлекается всем прекрасным и питает склонность к совершенным образам.

И, увидев какой-нибудь из них, душа начинает к нему приглядываться и, если различит за внешностью что-нибудь с собою сходное, вступает с ним в соединение, и возникает настоящая и подлинная любовь. Если же душа не различает за внешностью ничего с собою сходного, то любовь не переходит пределов внешности, а это и есть страсть. И поистине, внешность дивным образом соединяет отдаленные частицы души!

Я читал в первой книге Торы, (Тора — Моисеево Пятикнижие; во времена Ибн Хазма были известны переводы Библии на арабский язык) что пророк Якуб — да будет с ним мир! — в те дни, когда он пас скот Лабана, своего дяди по матери, вместо приданого за его дочь условился с ним о разделе приплода, и все одноцветные должны были быть Якубу, а вое пестрые — Лабану. И Якуб — да будет с ним мир! — брал древесные ветки и половину [34] их очищал, а половину оставлял, как были, а потом он бросал их все в воду, к которой приходил пить скот, и нарочно подсылал в это время к самцам самок, годных для случки. И они приносили приплод не иначе как пополам — половину одноцветными и половину пестрыми.

Про одного мудреца, что умел читать по лицам, рассказывают, что к нему принесли черного сына от двух белых. Он посмотрел на черты мальчика и увидел, что он от этих людей несомненно, и тогда он захотел, чтобы его поставили на то место, где родители сходились. И его привели в помещение, где было их ложе, и он увидел на стене, против взгляда женщины, изображение чернокожего и сказал отцу мальчика: «От этого изображения пришел к тебе твой сын».

Стихотворцы из диалектиков часто пользуются этой мыслью в своих стихах и, говоря с видимым во вне, обращаются к познаваемому и скрытому. Это часто встречается в стихах ан-Наззама Ибрахима ибн Сайяра и других диалектиков, и я скажу об этом стихотворение, где есть такие строки:

Пока ведется на земле кровопролитная война,
Причина бегства и побед во всех сражениях одна:

Влеченье наших пылких душ, о ты, жемчужина, к тебе,
Чья красота всегда в людском обличий затаена.

Вперед бросаются войска, твой свет возвышенный узрев
Перед собою вдалеке, хоть ночь беззвездная темна.

Завороженных смельчаков ты в бегство можешь обратить,
Когда появишься в тылу; и не твоя ли в том вина?

И я говорю об этом:

Ты ангел или человек? Ответь же мне, молю тебя,
Поскольку мысль моя давно бессилием посрамлена.

Лик человеческий на вид, но я при этом убежден,
Что тело сродно небесам, столь высока твоя цена.

Благословен Создатель наш, так соразмеривший черты
Своих творений, что тобой Вселенная просветлена.

Не сомневаюсь я: ты дух, вернее, несравненный дар
Прообраза, которым связь всех душ предопределена.

Мы можем о тебе судить, поскольку можем созерцать,
И драгоценнейшая суть явленьем запечатлена.

Когда бы не твое лицо, пришлось бы нам предположить,
Что сокровенный разум ты, а все земное — пелена. [35]

А кто-то из моих друзей называл одну мою поэму — «Постижение посредством воображения». Вот стихи из нее:

Все противоположности едины,
Когда исчислить свойства невозможно,

И тело, совершеннейшее в мире,
В своем явленье стойком непреложно.

Ты блещешь рассужденьем всесторонним;
Поистине, все остальное ложно.

Это же самое обнаруживается и в ненависти. Ты видишь, что два человека ненавидят один другого без основания или повода и тяготятся друг другом без причины.

Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — обессиливающая болезнь, и в ней же возникает от нее лекарство. Эта болезнь — усладительная и желанный недуг; больному ею неприятно выздороветь, и страдающий не желает от нее избавиться. Она украшает то, от чего человек отворачивался, и облегчает то, что было ему трудно, изменяя его врожденные свойства и первоначальную природу. Обо всем этом будет разъяснено в надлежащей главе, если того пожелает Аллах.

Рассказ

Я знал одного юношу из числа моих знакомых, который завяз в любви и запутался в ее силках, и его измучила страсть и извел долгий недуг. И душа его не помышляла о молитве Аллаху, дабы облегчил он участь его, и язык его не мог ее выговорить — он молился только о сближении и о том, чтобы овладеть той, кого полюбил, несмотря на великое свое испытание и долгие муки. Что же подумать о больном, который не хочет прекращения своей болезни! И однажды я сидел с ним, и, увидев, как он подавлен и молчалив и как ему плохо, огорчился этим. «Да поможет тебе Аллах!» — сказал я ему между другими речами и увидел на лице его выражение отвращения. И я подумал, что ему надо сказать такие стихи из длинной поэмы:

Из-за тебя, моя мечта, страдать я был бы рад весь век,
И не покину я тебя, покуда вижу белый свет.

Пускай мне скажет кто-нибудь: «Забудешь ты любовь свою!»
Из алфавита мне нужны три буквы для ответа: «Нет!» [36]

Рассказ

Эти признаки противоположны тому, что рассказывал мне про себя Абу Бакр Мухаммед ибн Касим ибн Мухаммед аль-Кураши, по прозванию аш-Шалаши — один из потомков имама Хишама ибн Абд ар-Рахмана ибн Муавни. Он совершенно никого не любил и не тосковал о друге, уехавшем от него, и не переходил от границ дружбы и привязанности до пределов любви и увлечения, с тех пор как был сотворен.

ГЛАВА О ПРИЗНАКАХ ЛЮБВИ

У любви есть признаки, которые проследит понятливый и дойдет до них проницательный, и первый из них — долгий взгляд. Глаза — раскрытые ворота души, и они сообщают ее тайны, открывают ее сокровенные помыслы и изъясняют сокрытое в ней, и ты видишь, как взор, не мигая, движется с движениями любимой, поворачивается, когда она повернется, и направляется туда, куда она направилась, точно хамелеон за солнцем. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие строки:

Словно ты из камня бахт, всем на удивленье,
Указуешь моему взору направленье.

Взор тебе сопутствует, следуя грамматике:
Ты определяемое, я определенье.

(Камень бахт — по мусульманскому поверью, приковывает к себе взоры и вызывает веселое настроение.)

Еще признак любви: когда начинают разговор, который едва ли обращен к кому-нибудь, кроме любимой, хотя говорящий и старается показать, что это не так,— и поистине, его притворство ясно видно тому, кто его наблюдает. Другой признак любви: если смолкают, прислушиваясь к речам любимой, когда она говорит, и восторгаются всем, что она сделала, будь это сущая нелепость и нарушение обычаев, и объявляют ее правою, хотя бы она и солгала, и соглашаются с нею, если она и обидела, и свидетельствуетют [37] за нее, хотя бы и была она несправедлива, и следуют ей, каким бы она путем ни шла и с какой бы стороны ни понимала сказанное.

К признакам любви относится и то, что спешат к тому месту, где пребывает любимая, и желание сесть вблизи от нее и к ней приблизиться: любящий бросает все занятия, если они препятствуют ему увидеть любимую, пренебрегает всяким важным делом, заставляющим с ней расстаться, и замедляет шаги, уходя от нее. Об этом я скажу в стихотворении:

Когда я иду от тебя, всегда замедляется шаг;
Так пленник на гибель идет, о прежней тоскуя свободе.

Когда я к тебе тороплюсь, я рад бы стремглав побежать,
Как месяц бежит в небесах на запад при ясной погоде.

Когда я сижу близ тебя, мне трудно подняться потом;
Недвижен я, словно звезда, недвижная на небосводе.

К признакам любви относится также и нетерпение, овладевающее влюбленным, и его явный испуг, если он внезапно увидит любимую или та неожиданно появится. К ним же принадлежит волпение, охватывающее влюбленного, если он увидит кого-нибудь, кто похож на любимую, или вдруг услышит имя ее. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Проходит в красном, ранит сердце взором
И кажется мне смертным приговором.

Ее наряд насквозь пропитан кровью,
Как будто бы окрашенный сафлором.

Еще признак любви: человек щедро отдает все, что может, из того, в чем раньше отказывал, словно это его одарили и об его счастье стараются, и все это для того, чтобы проявить, свои хорошие качества и вызвать к себе внимание. Сколько скупых от того расщедрилось, и угрюмых развеселилось, и трусов расхрабрилось, сколько равнодушных и неряшливых прибралось, и бедняков украсилось! Сколько людей в летах омолодилось, сколько благочестивых сделалось бесстыдными и сколько безупречных опозорилось!..

Все эти признаки бывают раньше, чем загорится огонь любви, и запылает ее пожар, и вспыхнет ее чуть льющийся жар, и взлетит ее пламя. Когда же любовь овладеет и схватит [38] мертвой хваткой, тогда увидишь ты тайные беседы и явное пренебрежение ко всем, кто присутствует, кроме любимой.

У меня есть стихи, в которых я собрал многие из этих признаков. Вот часть их:

Когда говорят мне о ней, чарует меня аромат,
Как будто бы я опьянен мечтою моею хмельною;

И кто бы ни заговорил, я слышу лишь голос ее,
Как будто шалунья моя всегда и повсюду со мною.

И если меня призовет всесильный халиф ко двору,
С любимой моей предпочту остаться любою ценою.

Расставшись в отчаянье с ней, я тысячу раз обернусь,
Так путник ступает едва ногою своею больною.

Как будто я в бурю тону и вижу спасительный брег,
А море уносит меня своей беспощадной волною.

Пью воду вдали от нее, как будто глотаю песок,
Как будто бы я обречен в пустыне палящему зною.

И если ты спросишь меня, нельзя ли достигнуть небес,
Отвечу, что путь к небесам совпал бы с дорогой земною.

К числу признаков любви и свидетельств ее, ясных для всякого, кто обладает зрением, относится великая и частая веселость влюбленных, которым тесно в широком помещении, и то, что один из них тянет к себе вещь, которую взял другой, и частые подмигиванья украдкой, и стремление опереться на любимую, и старание коснуться ее руки во время разговора и дотронуться до видимых частей тела, и желание допить оставшееся из сосуда, отставленного любимою, ища то место, которое касалось ее рта.

А есть среди них и признаки, противоположные друг другу, и возникают они по мере возникновения поводов и явлений, их вызывающих, и причин, приводящих их в движение, и мыслей, возбуждающих их. Противоположности сходны, и вещи, дойдя до пределов взаимной противоположности и остановившись у крайних границ несходства, становятся похожими, по могуществу Аллаха, великого, главного, от которого заблуждаются умы. Вот и снег, если долго держать его в руке, производит действие огня, и ты видишь, что радость, когда перейдет меру, убивает, и огорчение, когда перейдет меру, убивает, и когда усилится и [39] продлится смех, то из глаз начинают течь слезы, и подобного в мире много. Мы видим, что, когда влюбленные одинаково любят и их любовь крепко утвердилась, учащаются между ними беспричинные приступы гнева, и умышленное противоречие в словах, и нападки друг на друга из-за всякого малого дела, и каждый из них наблюдает за всяким словом, которое проронит другой, и толкует его не в том смысле,— все это для проверки, чтобы выяснить, что

думает каждый из них о другом. И разница между этим и настоящей неприязнью и несходством, которое порождается ненавистью и взаимным несогласием,— в быстром прощении. Ты замечаешь, что влюбленные достигли пределов разногласия, и считаешь, что даже у человека со спокойной душою, свободного от ненависти, оно исправится лишь через долгое время, а у завистника не залечится никогда,— и немедленно после этого видишь ты, что они вернулись к прекраснейшей дружбе, и упреки остались безнаказанными, и ушли разногласия, и обратились влюбленные в этот же самый миг к смеху и шуткам. Так бывает в один час многократно, и, если ты видишь это между двумя людьми, пусть не смущают тебя никакие сомнения,— между ними скрытая тайна любви, и пойми это, ибо этому уже невозможно воспрепятствовать. Вот тебе правильная проверка и верная проба: такое бывает только от одинаковой любви и истинной дружбы, и я часто это видел.

Еще признак любви, когда ты видишь, что влюбленный стремится услышать имя любимой и наслаждается разговорами о ее делах, обращая их в привычку. Ни от чего он никогда так не оживляется, как от подобных разговоров, и не удерживает его от них опасение, что догадается слышащий и поймет присутствующий его тайну.

Любовь к чему-нибудь делает тебя слепым и глухим, и если бы мог влюбленный сделать так, чтобы в том месте, где он находится, не было разговоров ни о ком, кроме любимой, он, наверное, не ушел бы оттуда.

Тому, кто искренне любит, случается приступить к трапезе, когда ему хочется есть, но едва вспомнит он о любимой, как от волнения кушанье становится ему поперек горла и всегда застревает у него в гортани. То же бывает и в разговоре: влюбленный весело начинает с тобою беседу, но является ему мысль о том, кого он любит, и становится видна перемена в его разговоре и краткость в речах, и угрюмое молчание, и понурый вид, и великая замкнутость. И был он весел лицом и подвижен и делается грустным, [40] расстроенным, смущенным душой и медлительным, раздражаясь от одного слова и тяготясь вопросами.

К признакам любви принадлежит и тяга к одиночеству, и склонность к уединению, и похудание тела, без жара в нем или боли, что мешает перемещаться, двигаться и ходить. Это указание, которое не лжет, и необманывающий признак недуга, скрытого в душе.

Бессонница всегда была присуща влюбленным, и стихотворцы часто описывали ее, говоря, что влюбленные — пастухи звезд в бесконечности ночи, а я говорю об этом, упоминая о сокрытии тайны и о том, что она узнается по признакам:

Ненастная тьма в небесах, тяжелая тень грозовая
Моим подражает слезам, безрадостный дождь проливая.

Со мною наперсница-ночь тревогу мою разделяет;
В ночи, как всегда, начеку бессонница сторожевая.

Очей невозможно смежить, никак не закроются веки;
Измученный, тщетно томлюсь, на скорый рассвет уповая.

Смущая во мраке зарю, бессонница мною владеет,
Моих сокровеннейших дум свидетельница роковая.

Как звезды в глубокой ночи окутаны мглистым покровом,
В нашествии сумрачных туч таятся, незримо всплывая,

Так в сердце таится любовь, малейших стыдясь проявлений,
И втайне стремится к тебе мечта моя, вечно живая.

О подобном же я скажу такие стихи:

Надлежит пасти мне ночью ясноокие стада
Звезд недвижных и подвижных в беспредельной вышине.

Будто эта ночь и звезды — мрак, в котором страсть моя
Все еще меня сжигает в ослепительном огне;

Будто страж я неусыпный в зеленеющем саду,
Где среди травы нарциссы расцветают при луне;

Битлимус бы многомудрый согласился, будь он жив,
Что среди людей не сыщешь звездочетов, равных мне.

Если вспоминают о чем-то, значит, необходимо сравнить состояние влюбленного с явлением природы или же каким-то предметом. Так в стихах, которые начинаются словами: «Будто эта ночь и звезды...», я сравниваю с двумя другими явлениями. Этому удивляются и приходят в восхищение, но у меня есть стихи, где сравнения идут не дважды, а трижды и даже четырежды, и вот отрывок из них; [41]

 

Он буйствует без конца; бессонницею томим;
Тоскующего в плену вино упреков пьянит.

Чудит он, безумствует, перечит он сам себе;
Кланяется и клянет, ласкается и бранит.

Разлад, разлука, разрыв, печаль для нас, как для звезд,—
Закон, который, в пути разрознив, соединит.

Утолена моя страсть, и я, завистник былой,
Теперь в блаженстве моем среди людей знаменит.

Среди цветов мы в саду, а в небесах облака,
И мы наслаждаемся: Аллах счастливцев хранит.

Отрадный дождь, облака, благоуханный сад
Как слезы под сенью век и как румянец ланит.

Пусть не осудят меня за то, что, говоря о законе звезд, я имел в виду «киран», а люди сведущие в звездах знают: «киран» означает встречу звезд в одном градусе.

У меня есть также нечто более совершенное, чем это,— пять сравнений в одном стихе,— вот оно:

Со мною она в ночи; меня пьянит аромат;
С любимой вместе вино; усладами мрак богат.

И если мне жить нельзя, любимая, без тебя,
В стремленье моем к тебе неужто я виноват?

Как будто я и она, мой кубок, вино и ночь —
Росинка, дождик, жемчуг, и золото, и агат.

Вот нечто, чего нельзя превзойти, и никто не способен на большее, так как размер стиха и построение имен не допускает ничего большего, нежели мною сказанное.

На влюбленного нападает беспокойство из-за двух причин, и одна из них,— когда он надеется на встречу с любимой, но этому что-либо препятствует.

Рассказ

Я хорошо знаю одного из тех, кому любимая обещала свидание, и я видел его, как он расхаживал взад и вперед, не в состоянии обрести покой и устоять на одном месте, и радость делала его из основательного легкомысленный и из степенного торопливым.

Мною сказано об ожидании свидания: [42]

До ночной темноты я в немом ожиданье
Уповал, что ко мне ты придешь на свиданье.

Духом пал я во тьме, хоть не помнил дотоле,
Чтобы сумрак ночной причинял мне страданье.

Но примета одна никогда не обманет,
Даже если порой ненадежно гаданье:

Привечая тебя, задержалось бы солнце,
И остался бы свет ради нас в мирозданье.

А вторая причина,— когда возникает между влюбленными случайное недовольство, сущность которого известна только по описанию других. Тут увеличивается беспокойство любящего, пока не узнает он в точности,— тогда исчезает то, что его тяготило, если он надеется на прощение, или же беспокойство превращается в печаль и грусть, если любящий опасается разрыва. Но случается любящему и унижаться из-за суровости к нему любимой: это встретится и будет разъяснено в своей главе, если захочет Аллах великий.

Одно из явлений любви — сильное огорчение и смущение, прерывающее речь, которое одолевает любящего, когда он видит, что любимая от него отвернулась и его избегает.

А проявляется это в стенаниях и бесчисленных вздохах, когда любящий погружен в неподвижность, и об этом я скажу стихотворение, где есть такие строки:

Душа моя заточена судьбе непреклонной в угоду;
Лишь горькие слезы из глаз бегут и бегут на свободу.

Еще признак любви, когда ты видишь, что любящий так любит семью возлюбленной, ее родных и близких, что они значат для него больше, чем его собственная семья, и он сам, и его родные, и все его близкие.

Плач тоже принадлежит к признакам любви, но только люди различаются в этом один от другого. Есть среди них, кто обилен слезами, и глаза их льют ливни, и слезы к ним являются, когда они захотят. А есть люди, лишенные слез, с застывшими глазами, и я из их числа, и причиною этого было то, что я долго ел ладан из-за сердцебиения, которое случалось у меня в юности. Меня постигает тяжелое бедствие, и я чувствую, как раскалывается и разрывается у меня сердце, и ощущаю я в сердце то, что горше колоквинти, который мешает мне как следует выговарить слова, а [43] иногда я едва не давлюсь своим дыханьем, но глаза совершенно не отвечают мне — только в редких случаях прольют малую толику слез.

Рассказ

Подобный случай заставил меня вспомнить день, когда я и мой товарищ Абу Бакр Мухаммед ибн Исхак прощались с Абу Амиром Мухаммедом ибн Амиром, другом нашим,— да помилует его Аллах! — при отъезде его в путешествие на Восток, после которого мы его не видели. И Абу Бакр начал плакать, прощаясь с ним, и говорить, приводя такой стих поэта:

В день Васита, в день, когда за слезой бежит слеза,
Не заплачут о тебе только мертвые глаза.

(День Васита.— Правитель Ирака, Абу Халид Язид ибн Омар ибн Хубайра, возглавлял армию сторонников Омайядов во время войны со сторонниками Аббасидов. В 749 г., потерпев сокрушительное поражение, Язид отступил в город Васит, но после многомесячной осады вынужден был сдаться. Получив от Аббасидов прощение, Язид был вероломно умерщвлен в 750 г.)

(Это стих из поминального стихотворения о Язиде ибн Омаре ибн Хубайре, да помилует его Аллах!) А мы стояли на берегу моря в Малаге.(Малага — большой город в Испании на берегу Средиземного моря, подчинился власти мусульман в 711 г.; после распада Кордовского халифата Малага сделалась главным городом независимого эмирата Хаммудидов (1016-1057)) И я стал усиленно сетовать и горевать, но мой глаз не помог мне, и тогда я сказал, отвечая Абу Бакру:

Кто не меняется в лице, когда ты расстаешься с ним,
Тот в злоключеньях терпелив н в горестях неколебим.

А насчет обычного поведения людей я скажу стихи из поэмы, которую я сложил раньше, чем достиг зрелости. Вот ее начало:

Печаль зажигает сердца, которые рвутся на части;
Поток нескончаемый слез — примета подобной напасти.

Скрываешь ты в ребрах своих любовь, как постыдную тайну,
А слезы тебя выдают, покорны безжалостной власти.

Когда из-под век потекли такие обильные слезы,
То, стало быть, сердце твое — обитель губительной страсти.

Бывает при любви, что возникают злые мысли и подозрительность к каждому слову со стороны одного из влюбленных, и полное непонимание того, что происходит,— в этом корень упреков между любящими.

Я, право, знаю людей с наилучшими мыслями, просторнейшей душой, величайшим терпением, наибольшей способностью прощать и с самым широким сердцем, которые ничего не могли снести от любимой, и едва возникало у них [44] малейшее разногласие, как они выражали разнообразные упреки и разносторонние подозрения. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие строки:

Не так безобиден пустяк, поэтому будь осторожен!
Ничтожнейшим пренебрегать способен лишь тот, кто ничтожен.

Предшествует искра огню, она же причина пожара;
Намеками на неприязь бывает разумный встревожен.

Великое в малом порой таится, как в семени древо.
Запомни, что этот закон во веки веков непреложен.

И ты видишь, что, когда влюбленный не уверен, что сердце любимой останется к нему расположенным, он начинает очень остерегаться того, чего не остерегался раньше, и старается исправить свои речи и сделать красивыми свои движения и взгляды — в особенности, когда ему на беду послан клеветник и испытан он человеком задорным.

А признаки этого в том, что любящий наблюдает за любимой и запоминает все, что она делает. Он хочет знать о ней все, чтобы его не миновали ни мелкие, ни важные подробности, и следит за ее движениями,— и, клянусь жизнью, ты видишь, что тупой становится в таком положении проницательным, а беспечный — внимательным.

 

Рассказ

Однажды я был в Альмерии и сидел в лавке Исмаила ибн Юнуса, врача-израильтянина,— а он был прозорлив и умел читать по лицам и хорошо это делал. Мы были среди друзей, и Муджахид ибн аль-Хусейн аль-Кайси спросил Исмаила: «Что ты скажешь про этого?» — и он указал на человека, удалившегося от нас в сторону, а имя его было Хатим, и прозывался он Абу-ль-Бака. И врач смотрел на него недолгое время, а потом сказал: «Это человек влюбленный».— «Ты прав, но почему ты сказал это?» — воскликнул Муджахид, и врач молвил: «Только из-за крайнего смятения, видимого у него на лице, не говоря о прочих его повадках, я понял, что он влюблен, и в этом нет сомнения». [45]

ГЛАВА О ПОЛЮБИВШИХ ВО СНЕ

Всякая любовь неизбежно должна иметь причину, которая была бы основой ее, и я начну с самой отдаленной из возможных причин, дабы текла речь по порядку и всегда было вначале легкое и незначительное.

Одна из причин ее — нечто, о чем бы я не упомянул, если бы не видел этого,— так это необычайно!

Рассказ

Однажды я вошел к Абу-с-Сирри Аммару ибн Зияду, другу нашему, вольноотпущеннику аль-Муайяда, и нашел его задумчивым, озабоченным. Я спросил его, что с ним, и он некоторое время отказывался отвечать, а потом сказал: «Со мною приключилось диво, никогда не слыханное».— «Что же это?» — спросил я, и Абу-с-Сирри молвил:

«Я увидел во сне сегодня ночью девушку и проснулся, и пропало из-за нее мое сердце. Я обезумел от любви к ней, и поистине, я в самом тягостном состоянии».

И он оставался многие дни, больше месяца, огорченным и озабоченным, и ничто не было ему приятно из-за обуявшей его тоски, пока не начал я бранить его и не сказал ему: «Большая ошибка, что ты занимаешь душу неистинным и привязываешься воображением к исчезнувшему, ненаходимому. Знаешь ли ты, кто она?» — «Нет, клянусь Аллахом!» — отвечал он, и я воскликнул: «Поистине, беспочвенны твои суждения и нет в тебе прозорливости, раз ты любишь того, кого никогда не видел, кто не создан и кого нет на свете! Если бы ты влюбился в изображение из изображений в бане,(...из изображений в бане...— Ислам запрещает мусульманам изображать живые существа (в Коране это запрещение прямо не высказано), одпако многие запреты, в том числе изображать людей или пить вино, не всегда соблюдались. Так в Андалусии было принято расписывать стены бань изображениями людей.) это было бы еще простительно!»

И я не отставал от него, пока он не утешился, а это едва ему удалось.

По-моему, все это самовнушение и последствия грез и сновидений, и об этом будет сказано в главе книги о желаниях и воображении мысли. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие строки: [46]

Узнать бы мне, кто же она, быть может, посланница солнца,
А может быть, призрак луны, мелькнувший в лазури безбрежной?

Кто знает, быть может, она — моя сокровенная дума,
А может быть, образ души, причуда тревоги мятежной?

А может быть, эта мечта, возникшая вдруг перед взором,
Моею душой рождена в своей очевидности нежной?

А может быть, морок она, вернее, предзнаменованье
Судьбы, угрожающей мне, и смерти моей неизбежной?

ГЛАВА О ПОЛЮБИВШИХ ПО ОПИСАНИЮ

Одна из необычайных причин любви, когда любовь возникает от описания, без лицезрения. От этого возвышаются до истинной любви, и возникает обмен посланиями и переписка, и забота, и страсть, и бессонница оттого, что невозможно увидеться. Поистине, рассказам, и восхвалению красоты, и описанию каких-либо событий присуще явное влияние на душу и на сердце, а когда ты услышишь пение девушки из-за стены, от этого случается любовь и озабоченность разума. Все это бывало не с одним человеком, но, по-моему, это здание шаткое, без фундамента. Ведь когда тот, кто отдал весь свой ум любви к человеку, которого он не видел, остается один на один со своими мыслями, непременно возникает в душе его образ, который он себе представляет, и существо, которое он придумывает. В его мыслях не рисуется ничего другого, и он устремляется воображением к этому образу, и если случится в какой-нибудь день ему увидеть ту, которую он выбрал, тогда любовь становится крепче или совсем уничтожается,— оба эти исхода случались и известны.

Чаще всего это случается между затворницами из благородных домов, живущими во дворцах, за завесой, и близкими им мужчинами. Любовь женщин при этом упорнее мужской любви, ибо женщины слабы, и природные свойства их скорее будят в них воображение, и любовь быстрее овладевает ими. Об этом я скажу стихотворение, где есть такие строки: [47]

О ты, своей хулой неправомочной
Коснувшийся любви моей заочной,

Ошибся ты в суждении превратном,
Дерзнув назвать любовь мою непрочной.

Пускай мы знаем рай по описанью,
Картину назовешь ли ты неточной?

Я скажу также стихи о восхищении песней без того, чтобы упал взор на самого поющего; вот один из них:

Мой слух наполнен пылкими полками:
Так страсть моя воюет со зрачками.

И еще скажу я о том, как расходится истина с предположениями любящего, когда случится увидеть любимую:

На портрет словесный свой ты нисколько не похожа;
Был я в марево влюблен, сердце бреднями тревожа.

Барабанный бой страшит, поражая громким звуком,
Между тем как барабан — лишь натянутая кожа.

А о противоположном я говорю:

Кто говорит, что я прельстился басней?
Для взора красота еще опасней.

И если рай хорош по описанью,
Он, стало быть, воочию прекрасней.

Такие обстоятельства часто случаются между друзьями и приятелями. А вот что я о себе расскажу.

Рассказ

Между мной и одним человеком из шарифов (Шарифы — букв.: «благородные», «люди дома пророка», то есть потомки родственников пророка. В зависимости от происхождения шарифы делились на две ветви: Алидов (потомков дочери Мухаммада Фатимы и Али) и Аббасидов)была крепкая дружба, и мы часто друг к другу обращались, но никогда не виделись. Потом Аллах даровал мне с ним встречу, и прошло лишь немного дней, как между нами возникла великая неприязнь и сильное отчуждение, которое продолжается до сей поры. Я сказал об этом отрывок, где есть такой стих:

Злобою любовь сменилась, отвращенью нет границы;

Так порой в небрежном списке искажаются страницы. [48]

Противоположное этому случилось у меня с Абу Амиром, сыном Абу Амира, милость Аллаха над ним! Я испытывал к нему истинное отвращение, и он ко мне также, хотя он не видел меня и я не видел его; основанием этого были постоянные сплетни, которые переносились к нему от меня и ко мне от него, и подкрепляла их неприязнь между нашими отцами, соперничавшими из-за благосклонности султана и мирских почестей, которыми они пользовались. Потом Аллах помог с ним свидеться, и он был для меня любимейшим из людей, и я для него также, пока не встала между нами смерть.

Об этом есть такие стихи:

Человеческая жизнь переменами богата;
Он мой самый лучший друг, я люблю его, как брата.

Я теперь его люблю, а когда-то ненавидел;
Прямо должен я сказать: в нем я видел супостата.

Мнимый враг мне другом стал, так что в нем души не чаю;
И разлука нам страшна, словно тяжкая утрата.

Скрыть не в силах я тоски, стоит мне его покинуть;
Расставаясь, мы живем в ожидании возврата.

Что же касается Абу Шакира Абд ар-Рахмана ибн Мухаммеда аль-Кабри, то он долго был моим другом, но ни разу не видел меня, а потом мы встретились, и дружба укрепилась и стала неразрывна и продолжается до сих пор.

ГЛАВА О ПОЛЮБИВШИХ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

Часто любовь пристает к сердцу с первого взгляда, и такая любовь разделяется на два вида. Один — противоположен тому, что было сказано раньше, и состоит в том, что человек влюбляется в женщину, не зная, кто она, и не ведая ее имени и местопребывания; и подобное случилось не с одним человеком. [49]

Рассказ

Рассказывал мне друг наш Абу Бакр Мухаммад ибн Ахмад ибн Исхак со слов одного верного человека, имя которого выпало у меня из памяти (я думаю, это был кади Ибн аль-Хаза), что Юсуф ибy Харун, поэт, прозванный ар-Рамади, проходил однажды мимо Ворот Москательщиков в Кордове, а направлялся он в мечеть. А это было место, где собирались женщины. И ар-Рамади увидел девушку, которая захватила целиком его сердце, и любовь к ней проникла во все его члены, и забыл он о дороге в мечеть и пошел следом за девушкой. А она быстро шла к мосту и, перейдя его, направилась в пригород, и, оказавшись у гробниц сынов Мервана — да помилует их Аллах! — что построены над их могилами на пригородном кладбище за рекою, обернулась и увидела ар-Рамади, который удалился от людей и не имел другой заботы, как об этой девушке. И она подошла к нему и спросила: «Что ты идешь позади меня?» — и ар-Рамади рассказал ей, как сильно охватила его любовь к ней. «Оставь это! — сказала девушка,— и не ищи моего позора. Тебе нечего меня желать, и нет пути, которого ты ищешь».— «Я удовлетворюсь взглядом»,— сказал ар-Рамади, и девушка молвила: «Это тебе дозволено».— «О госпожа, свободная ты или невольница?» — молвил ар-Рамади. «Невольница»,— ответила девушка. «А как твое имя?» — спросил ар-Рамади, и она ответила: «Хальва».— «А чья ты?» — спросил ар-Рамади, и девушка молвила: «Клянусь Аллахом, знание того, что на седьмом небе, ближе к тебе, чем то, о чем ты спросил! Оставь же невозможное».— «О госпожа, а где я тебя после увижу?» — сказал ей ар-Рамади, и девушка отвечала: «Там, где ты увидел меня сегодня, в такой же час, каждую пятницу. Или уходи ты, или уйду я»,— сказала она потом, и ар-Рамади молвил: «Иди под охраной Аллаха!»

И девушка пошла к мосту, а ар-Рамади невозможно было за нею следовать, так как она оборачивалась, чтобы видеть, провожает он ее или нет. Когда же она миновала ворота моста, ар-Рамади пошел в поисках ее следов, но не услышал ответа ни на один вопрос о ней.

«И клянусь Аллахом,— говорил Юсуф ибн Харуж,— я не покидал Ворот Москательщиков и пригорода с того времени и до сей поры, но не напал на след и не знаю, небо ли слизнуло ее, или земля ее поглотила. И поистине, из-за нее в моем сердце пылает нечто жарче углей». [50]

Это та Хальва, любовь к которой он воспевал в своих стихах; потом он узнал кое-что о ней, после того как съездил из-за нее в Сарагосу (Сарагоса (араб. Саракуста) — город в Северной Испании, завоеван арабами в 712-713 гг.; наибольшего расцвета достиг в начале XI в.; после распада Кордовского халифата Сарагоса стала центром независимой северо-восточной провинции (эмирата) и находилась под властью Туджибидов (1017-1039) и Худидов (1039-1118), затем город окончательно перешел в руки христиан.), и это длинная история.

Подобные этому случаи многочисленны, и я скажу по этому поводу отрывок, где есть такие стихи:

Сорвали глаза мои вдруг печати в глубинах души,
И вызвала слезы она своим беспощадным укором.

За что же страдают глаза, наказаны ливнями слез,
И сам обречен я на казнь одним необузданным взором?

Последним был первый мой взгляд, когда я увидел ее,
И вечно казнюсь я с тех пор, жестоким сражен приговором.

Другой вид такой любви противоположен той, о которой будет речь в главе, которая пойдет после этой главы, если захочет Аллах, и состоит он в том, что человек влюбляется с первого взгляда в девушку, известную ему по имени, жилище и происхождение которой он знает. Отличие здесь в быстром или медленном наступлении развязки. Если кто полюбил с первого взгляда и быстро привязался после беглого взора,— это указывает на малую стойкость сердца, говорит о быстром утешении и свидетельствует о непостоянстве и пресыщении. Так бывает всегда в тех случаях, когда чувство скоро возникает, скоро и кончается, а то что медленно возникает, то и медленней исчезает.

Рассказ

Я хорошо знаю юношу из сыновей писцов, которого увидела женщина из благородной семьи, высокого положения, скрытая за плотной завесой. Он проходил, и она заметила его и привязалась к нему, и он привязался к ней. И они долго одаривали друг друга посланиями, держась на острие более тонком, чем лезвие меча, и если бы я не отказался от намерения раскрывать в этом своем послании хитрости и говорить о кознях, я бы рассказал достоверные вещи, которые смущают смышленого и ошеломляют разумного. Да опустит Аллах, по своей милости, покров свой на нас и на всех мусульман и да избавит он нас от зла!

ГЛАВА О ТЕХ, ЧТО ВЛЮБЛЯЮТСЯ ЛИШЬ ПОСЛЕ ДОЛГОГО СРОКА

Среди людей есть и такие, чья любовь становится настоящей только после долгих шептаний, и частых свиданий, и продолжительной дружбы. Вот что скорее всего продлится и укрепится, и не оставит на этом следов бег ночей,— что вошло с трудом, нелегко и выходит. Таков и мой обычай, и в предании дошло, что Аллах, великий и славный, сказал душе, когда он велел ей войти в тело Адама — а оно было глиняное,— и душа устрашилась и испугалась: «Входи поневоле и выходи поневоле». То было рассказано нам нашими наставниками.

Я видел людей с подобным свойством, которые, почувствовав в душе своей начало любви и распознав в себе склонность к кому-нибудь, прибегали к разлуке и прекращали посещения, чтобы не увеличилось в них то, что они испытывают, но не в состоянии они были справиться со своими чувствами и не в силах были противостоять им, и становилась смерть, как говорится в поговорке, между ослом и его желанием прыгнуть на ослицу.(пословица, означающая, что внезапно возникшее препятствие помешало осуществить какое-либо дело)

Это указывает на то, что любовь крепко пристает к сердцу людей, отличающихся таким качеством, и если она овладеет ими, то никогда уже не уйдет. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Велит уходить прямота, но то мне любовь преподаст,
Как многим другим до меня, свои роковые уроки.

Сначала в роскошном саду тебя привлекают цветы,
А в спелых тяжелых плодах играют сладчайшие соки,

Которыми ты опьянен, пока не заметишь в тоске,
Что ты оказался в цепях, а цепи такие жестоки;

Как будто в засушливый зной ты был мелководьем прельщен
И тут же вблизи берегов тебя поглотили потоки.

И поистине, долго дивлюсь я всякому, кто утверждает, что влюбляется от первого взгляда, и едва ему верю. Я считаю [52] такую любовь лишь видом страсти, а чтобы она овладела в мыслях моих глубиной души и проникла за преграды сердца, то я не верю этому. Любовь никогда не прилеплялась к моему сердцу, иначе как через долгое время после того, как человек не покидал меня целую вечность, и я брался с ним за все важное и не важное. Таков я и в забвении и в тоске: я никогда не забывал дружбы, и моя тоска обо всем, что знал я прежде, поистине заставляет меня давиться водой и задыхаться, глотая пищу. Спокоен тот, у кого нет этого свойства!

Я ни от чего не чувствовал пресыщения, после того как узнавал что-нибудь, никогда не спешил ни с кем сдружиться при первой же встрече и не желал перемены в чем-нибудь из своих пожитков,— ибо я говорю не об одних друзьях и братьях, но обо всем том, чем пользуется человек из одежды, верховых животных, кушаний и прочего.

Я не наслаждался жизнью, и не покидала меня молчаливость и замкнутость с тех пор, как отведал я вкус разлуки с любимыми, и поистине, эта печаль постоянно ко мне возвращается и горесть забот непрестанно меня посещает. Воспоминание о том, что прошло, всегда делало мою жизнь горькой, когда начинал я ее сызнова, и поистине, я — убитый заботами в числе живых и погребенный печалью среди жителей мира. Аллаха же хвалим при всяком положении, нет бога, кроме него!

Обо всем этом я скажу стихотворение, где есть такие строки:

Не вдруг возникает любовь, которая длится весь век;
Не сразу великий огонь от этого вспыхнет огнива.

Приходит любовь не спеша; тем крепче твердыня любви,
Надежна в устоях своих, к любым переменам ревнива.

Нельзя преуменьшить любви; не сдвинуть ее, не столкнуть;
Недвижная — только растет, незыблемая — терпелива.

Поспешно травинка взошла, но быстро погибнет она,
В безвременном росте своем, болезненная, тороплива.

А я плодородная новь, которую трудно вспахать,
Однако большой урожай приносит подобная нива.

Враждебная лишь сорнякам, лелеет она семена;
Довольствуясь мелким дождем, не требует почва полива.

Но пусть не подумает думающий и не вообразит воображающий, будто все это противоречит моим словам, начертанным [53] в начале послания, что любовь — связь между душами в их основном, вышнем, мире,— напротив, это подкрепляет их. Мы знаем, что душу в этом, нижайшем, мире окутывают завесы и постигают случайности, и окружают ее свойства земных сфер, которые скрывают многие ее качества, и хотя не изменяют их, но становятся перед ними. А на соединение можно действительно надеяться лишь тогда, когда душа к нему расположена и подготовлена, и после того как дошло до нее знание о том, что с нею сходно и согласно, и скрытые свойства души были противопоставлены сходным с ним свойствам любимой. Тогда душа соединяется подлинным соединением, без препятствия.

Что же до того, что возникает с самого начала из-за каких-нибудь явлений телесного предпочтения и одобрения взором, который не переходит за пределы красок, то в этом тайна страсти и ее истинный смысл. Когда же страсть увеличивается и минует этот предел, и совпадает с усилением ее сближение душ, в котором равно участвуют и душа, и природные свойства,— тогда она и называется любовью.

Отсюда и ошибается тот, кто утверждает, что он любит двоих и влюблен в двух разных людей. Это является лишь признаком страсти, о которой мы только что упоминали, и она называется любовью в переносном смысле, а не в подлинном. Что же касается души любящего, то он в избытке может обратить силы свои и на дела веры, и на земную жизнь,— ничем не противореча своей любовью к другой... Об этом я говорю:

Обманщик сказал, что любовь двоится по воле судьбы;
Так Мани солгал, говоря, что две у Вселенной основы
(Учение Мани (манихейство) — одна из философских систем, обычно объединяемых названием «гностицизм»; основано на представлении о вечной борьбе двух начал — добра и зла, света и тьмы как изначальных и равноправных принципов бытия).

Второй не бывает любви, и так же, как сердце одно,
В своем совершенстве любовь едина, хоть множатся ковы.

Как в мудрости вечной своей един всемогущий Творец,
Чья действенная благодать видна сквозь любые покровы,

Так в сердце, едином навек, не ведающем дележа,
Одна торжествует любовь, уставы которой суровы.

Незыблем всемирный закон в бессрочной своей правоте;
На этот закон посягать решаются лишь суесловы.

Иной в двоеверье своем подобен лукавым рабам,
Которые двум божествам служить и молиться готовы. [54]

ГЛАВА О ТЕХ, КТО ПОЛЮБИЛ КАКОЕ-НИБУДЬ КАЧЕСТВО И СВОЙСТВО ЧЕЛОВЕКА И НЕ ЛЮБИТ ПОСЛЕ ТОГО ДРУГИХ СВОЙСТВ, С НИМ НЕ СХОДНЫХ

Знай — да возвеличит тебя Аллах! — что любви присуща действительная власть над душами и решающая сила; повелению ее не перечат, запрета ее не ослушиваются и власти ее не преступают; покорность ей неотвратима, и проникновение ее неотразимо. Она расплетает плотно свитое, ослабляет крепкое, размягчает застывшее, колеблет устойчивое, поселяется в сердца и разрешает запретное. Я знал многих людей, которых нельзя заподозрить в отсутствии проницательности, и о них не скажешь, что недостаточны их знания и не умеют они выбирать, или ослабла их сметливость. Однако эти люди в описании влюбленных превозносили их некоторые качества и свойства, ибо эти особенности становились для тех, кто любил их, привычными и особенно дорогими, и они только их одобряли, не признавая ничего дурного. А потом эти люди разлучались, вследствие разлуки, или разрыва, или из-за какого-нибудь другого явления в любви, однако не покидало их одобрение тех качеств и не оставляло их предпочтение подобных свойств другим, более достойным, среди творений, и не питали они склонности к иному,— напротив, качества и свойства, одобряемые людьми, становились для них неприятными и казались им низкими, пока не покидали они здешнего мира, и кончалась их жизнь в тоске по тем, кого они потеряли, но той, с кем были они вместе. И не говорю я, что это было с их стороны притворным,— наоборот, это случается по истинному природному свойству и выбору, в котором нет ничего привходящего. Они не видят ничего другого и не помышляют ни о чем ином.

Я хорошо знаю людей, у чьих возлюбленных была несколько короткая шея, и после этого им не нравились женщины с длинными шеями. Знаю я и человека, который впервые испытал привязанность к девушке, рост которой [55] немного мал,— он не полюбил ни одной высокой после этого. Я знаю также человека, полюбившего девушку, рот которой был чересчур широк,— ему были противны все, у кого маленькие рты, и он порицал их и испытывал к ним истинное отвращение.

И я говорю не о тех, у кого недостаточны знания и образование, а именно о людях, изобильнейше наделенных способностью познавать и наиболее достойных именоваться понятливыми и знающими. А про себя я расскажу тебе, что я полюбил в юности одну свою невольницу — рыжеволосую, и мне не нравилась после этого ни одна женщина с черными волосами, пусть были они подобны солнцу или изображению самой красоты. Я ощущаю это с тех пор, и в этом основа моей натуры, и душа моя не соглашается на другое, и сердце мое не в состоянии любить иных.

То же самое произошло с моим отцом — да будет доволен им Аллах! — и так было с ним до тех пор, пока не пришел к нему его срок.

Что же касается многих халифов из сыновей Марвана — да помилует их Аллах! — и в особенности потомков ан-Насира среди них, то они все созданы с предпочтением рыжего цвета, и ни один из них не расходится в этом с прочими. Мы их видели и видели тех, кто их видел, со времени правления ан-Насира и до сей поры, и все они русые, по сходству с их матерями, так что это стало природным качеством у них всех, кроме Сулаймана аз-Зафира,— да помилует его Аллах! — я видел, что у него черные волосы и борода. Что же касается ан-Насира и аль-Хакама аль-Мустансира — да будет доволен ими Аллах! — то рассказывал мне вазир, отец мой,— да помилует его Аллах! — и другие, что оба они были русые, сероглазые, так же как и Хишам аль-Муайяд и Мухаммед аль-Махди и Абд ар-Рахман аль-Муртада — да помилует их Аллах! — я видел их неоднократно, и входил к ним, и видел, что они русые, сероглазые, так же как их дети, и братья, и все их близкие. И не знаю я — по предпочтению ли это, вложенному в них всех природой, или так происходит по обычаю, который был у их предков, и они ему следуют. Рыжий цвет ясно виден в волосах Абд аль-Малика ибн Марвана, внука Абд ар-Рахмана, правнука Марвана, сына повелителя правоверных ан-Насира (это тот, которого называют «отпущенным»)(Поэт Абд аль-Малик, потомок халифа Абд ар-Рахмана ан-Насера (см. словарь имен), был героем популярной литературной любовной истории о соперничестве сына и отца в любви к одной невольнице, из-за которой сын убил отца и был заточен в тюрьму, где провел шестнадцать лет, затем был выпущен на свободу, отсюда и прозвище.). Он был лучший поэт из обитателей Андалусии во времена потомков Марвана и чаще всего воспевал рыжеволосых. Я его знал и сиживал с ним рядом. [56]

И дивиться следует не тому, что кто-то полюбит безобразную, а потом такую любовь не испытает он в отношении других,— так бывало! — и не тому, кому свойственно, с тех пор как он существует, предпочитать наиболее низкое, но тому, кто взирал взором истины, и потом одолела его случайная любовь, после того как он долго пребывал в согласии с общим мнением, и изменила она то, что душа его знала прежде, и сделалась эта перемена его природным свойством, а первоначальное свойство исчезло. И он знал преимущество того, чего придерживался раньше, но, обратившись к своей душе, находил, что она отвергает все, кроме самого низкого. Дивись же этому могучему одолению и великой власти, которую имеет любовь!

И такой человек — действительно самый правдивый в любви, а не тот, кто украшается свойствами людей, к которым не принадлежит, и приписывает себе склонность, с ним несогласную. Он говорит, что выбирает, кого любить, но если бы отвлекла любовь его зоркость, и похитила его мысль, и унесла его проницательность,— поистине стала бы она преградой между ним, и выбором, и желанием. Я говорю об этом в стихотворении, где есть такие строки:

Некий юноша влюбился в девушку с короткой шеей
И увидел в длинных шеях признак джиннов (Джинны — духи, как добрые, так и злые) беспощадных.

Обосновывал свой выбор он весьма красноречиво,
Напрямик, без недомолвок и без промахов досадных:

Разве сернам грациозным при таких коротких шеях,
Обаятельным и стройным на своих копытцах ладных,

Только ради шей длиннющих, но не слишком-то красивых,
Предпочтете дромадеров, непростительно громадных?

В большеротую влюбившись, говорил другой частенько:
Большеротые газели лучше прочих травоядных.

В малорослую влюбившись, уверяет нас влюбленный:
В долговязых великаншах вижу гулей (Гули — фантастические существа, которые, по арабским поверьям, подстерегают в образе женщин одиноких путников, чтобы их пожрать) кровожадных.

И еще я говорю:

Волосы рыжего цвета тщетно порочит навет;
Я все равно прославляю этот пленительный цвет.

Солнце такого же цвета, золото солнцу сродни;
Солнечный луч воспевая, свой выполняю обет. [57]

Кто порицает нарциссы в благоуханном саду,
Где по ночам золотится звездный чарующий свет?

Пеплу и праху привержен разуму наперекор
Тот, кто прельщается черным, вечный нарушив запрет.

Угля чернее нечистый, и в преисподней черно;
Горестями омраченный, в черное скорбный одет.

Черное знамя (Черное знамя — знамя Аббасидов, свергших в 780 г. династию Омайядов в Арабском халифате) взметнулось, и убедилась душа:
На перепутьях мира правды спасительной нет.

ГЛАВА О НАМЕКЕ СЛОВОМ

Для всего, к чему стремятся люди, необходимо должно быть начало и способ, чтобы достигнуть того,— един в создании без всякого посредства только изначальный мудрец,— да возвысится хвала ему! — и первое, чем пользуются ищущие единения и любви, чтобы открыть то, что они чувствуют, своим возлюбленным,— намек словом. Они либо произносят стихотворение, либо говорят поговорку или стих со скрытым смыслом, либо задают загадку, либо домогаются разговора, и люди различаются в этом по мере их разумения и сообразно тому, что они видят от своих возлюбленных,— неприязнь, ласку, понятливость или тупость. Я хорошо знаю людей, которые впервые обнаружили свою любовь к той, кого они полюбили, стихами, сказанными мной; с этого или с подобного этому начинает ищущий любви, и если видит он ласку и облегчение, то прибавляет еще; когда же заметит он что-либо подобное, произнося стихи, упомянутые нами, или рассказывая что-нибудь из того, что мы определили, то ожидание ответа — либо словом, либо по выражению лица или по поведению — ужасное состояние между надеждой и отчаянием; если это и краткий миг, это все же приближение к тому, что надежда осуществится, а бывает иногда, что надежду теряют полностью.

Но бывает, когда к намеку словом прибегают уже после сговора, когда известно, что любимая любит. Тогда случается [58] и сетовать, и заключать условия, и укорять, и укреплять любовь намеком или словами, в которых виден слышащему иной смысл, чем тот, что придают ему влюбленные. И отвечает слышащий на них ответом, который приводит к цели не словами, а тем, что достигает слуха собеседника и спешит к его воображению,— и вот каждый из говорящих понял другого и ответил ему так, что не понял их никто, кроме тех, кому содействует проникающее чувство, помогает проницательность и оказывает помощь опыт, в особенности если он уловил какие-нибудь мысли влюбленных,— а они редко остаются скрытыми от умеющего хорошо распознавать. Тут уж не скроется от него то, чего любящие желают.

Я знаю юношу и девушку, которые любили друг друга. И пожелал он от нее, при одном из сближений, чего-то нехорошего, и сказала она: «Клянусь Аллахом, я пожалуюсь на тебя при людях, открыто, и опозорю тебя скрытым позором!» И, когда прошло несколько дней, явилась эта девушка на собрание к одному из царских вельмож и столпов правления и знатнейших мужей халифата, и были там многие женщины и евнухи, чьей власти и чьего мнения надлежало бояться. А среди присутствующих находился и тот юноша, так как он был связан свойством с вельможей. В собрании были и другие певицы, кроме той девушки, и, когда дошел черед ей петь, она настроила свою лютню и начала песню такими древними стихами:

Похожая на луну, газель вожделенная,
Как солнце за облаком, краса драгоценная.

Он сердце мне покорил печальными взорами,
А сам он хорош собой, он ветвь несравненная.

Ему покорилась я, любовью охвачена;
Ему я принадлежу, рабыня смиренная.

Однако, играя мной, не требуй запретного;
Меня не растаптывай, хоть я твоя пленная.

И я узнал об этом деле и сказал:

Казалось бы, правота ее несомненная,
Как будто бы на суде свидетель — Вселенная,

Но кто суду подтвердят подобную жалобу,
Когда видна лишь двоим вина сокровенная? [59]

ГЛАВА О ПОВЕЛЕНИИ ВЗГЛЯДОМ

Потом, когда наступает согласие и единомыслие между влюбленными и нет надобности в намеке словами, главным становится повеление взглядом. Поистине, оно производит действие удивительное! Им разрывают и соединяют, и угрожают и устрашают, и отгоняют и радуют, и приказывают и запрещают; взглядом и унижают низких и предупреждают о соглядатае, им смешат и печалят, и спрашивают и отвечают, и отказывают и дают. Для всякой из этих разновидностей есть особое выражение взгляда, но установить и определить его можно, только увидев, и нельзя изобразить и описать эти взгляды, за исключением немногих. Я опишу небольшую часть этих разновидностей: строгий взгляд означает запрещение чего-нибудь; опущенные веки — знак согласия; долгий взгляд указывает на печаль и огорчение; взгляд вниз — признак радости; поднятие зрачков к верхнему веку означает угрозу; поворот зрачков в какую-нибудь сторону и затем быстрое движение ими назад предупреждает о том, про кого упоминали; незаметный знак быстрым взглядом — просьба; сердитый взгляд свидетельствует об отказе; хмурый и пронзительный взгляд указывает на запрет вообще. Остальное же можно постигнуть, только увидев.

Знай, что глаза заменяют посланца и постигают ими желаемое. Четыре чувства — ворота в сердце и проходы в душу, и охватывают они наибольшее пространство. Глаза — верный разведчик души и ее проводник, ведущий на прямой путь, и блестящее ее зеркало, которым воспринимает она сущность вещей, улавливает свойства и познает ощущения. Сказано ведь: передающий — не тот, кто только зрит,— об этом сказал Ифлимун, составитель «Чтения по лицам», и стало это опорой в его суждениях.

Достаточно видна тебе сила ощущения глаз, потому что, если лучи и встретят другие лучи, ясные и чистые, исходящие либо от начищенного железа, либо от стекла, [60] или воды, или каких-нибудь блестящих камней, или других тел, гладких и сверкающих, имеющих блеск, яркость и сияние и примыкающих отдаленной своей стороной к телу, непрозрачному, скрывающему и не пропускающему свет и мутному,— они отражаются, и смотрящий видит и постигает себя воочию. Это самое видишь ты в зеркале; и подобен ты смотрящему на себя глазами другого.

Вот очевидное доказательство этого. Ты берешь два больших зеркала и держишь одно из них в правой руке, позади головы, а второе — в левой руке, напротив твоего лица; затем ты поворачиваешь их немного, пока они не встретятся и не окажутся одно против другого, и тогда ты видишь свой затылок и все, что сзади тебя. Это происходит потому, что луч глаза отбрасывается в зеркале, которое сзади тебя, так как он не находит прохода в зеркале, находящемся перед тобой; когда же не найдет луч прохода и в этом втором зеркале, он возвращается к тому телу, которое напротив него. И если Салих, ученик Абу Исхака ан-Наззама, и оспаривал способность глаз к восприятию, то это слова ошибочные, и никто в этом с ним не согласится, даже если бы не было у глаз иного преимущества, кроме того, что их сущность — самая возвышенная из сущностей и выше их всех по месту, ибо она состоит из света. Не воспринимают красок ничем, кроме как глазами, и ничто не бьет так далеко и не достигает столь отдаленной цели, как глаза, ибо они воспринимают тела звезд на отдаленных небосводах, и они видят небо, хотя оно очень высоко и далеко. И все это лишь потому, что глаза по природе своей близки к зеркалу, и они достигают неба по своему превосходству, а не потому, что пересекают пространства, останавливаются в местностях и перемещаются посредством движений. Этого нет ни у одного из чувств: вкусом и осязанием, например, воспринимают лишь то, что находится тут же, а слух и обоняние улавливают то, что к ним близко. Доказательство же превосходства, о котором мы упоминали, в том, что ты видишь кричащего, прежде чем слышишь голос, хотя бы старался ты воспринять то и другое вместе. А если бы восприятие обоими чувствами было одинаковым, глаза, наверно, не опередили бы слуха.

(пер. Б. Шидфар и В. Микушевича)
Текст воспроизведен по изданию: Средневековая андалузская проза. М. Художественная литература. 1985

© текст - Шидфар Б, Микушевич В. 1985
© сетевая версия - Тhietmar. 2011
© OCR - Julia. 2011
© Наука. 1985

 

Ибн Хазм, Абу Мухаммад Али бен Ахмад. Ожерелье голубки

Поділитись
7 065 views
КУПРІЄНКО - науково-публіцистичний блог: книги, статті, публікації. Україна. Київ. KUPRIENKO - Scientific blog: books, articles, publications.
Сайт розроблено, як науковj-gjge онлайн видання. Напрями - Історія України, Історія цивілізацій Доколумбової Америки: документи, джерела, література, підручники, статті, малюнки, схеми, таблиці. Most texts not copyrighted in Ukraine. If you live elsewhere check the laws of your country before downloading.

28 visitors online now
28 guests, 0 members
All time: 12686 at 01-05-2016 01:39 am UTC
Max visitors today: 31 at 02:56 am UTC
This month: 115 at 02-02-2019 04:41 pm UTC
This year: 151 at 01-03-2019 12:45 am UTC