Blok.NOT

Бахромчатая черепаха,… если спрашиваешь, как нам играть?

Бородатая черепаха. А во что мы играем, сестрица? Зачем ночью игры? Не знаю, как вы можете так жить! Ночью — игры, днем — спите…

Бахромчатая черепаха. Знаешь, только забыла. Черепахи. А-ха-ха, Бородатая Барбара!

Бородатая черепаха. На том берегу тихо!

Бахромчатая черепаха. А-ха-ха, Бородатая Барбара!

Черепахи. А-ха-ха…

Бахромчатая черепаха. Играть — наш долг. Все достойные черепахи обязаны играть.

Черепахи. А-ха-ха!

Бахромчатая черепаха. Нет, вы лучше послушайте. И фа — наш бунт. Когда нам, черепахам, надоедает таскать свой панцирь изчаса в час, изо дня в день, таскать и таскать и терпеть, мы ищем труда повеселей, и вот играем.

Бородатая черепаха. Что ж, твоя взяла. Бахромчатая сестрица, звенящая пузырьками вод! Давайте играть!

Черепахи. А. Бородатая, теперь — играть, а раньше нагло спрашивала, зачем мы играем!..

Снова слышатся звуки окарин и тростниковых дудок, потом — праздничные крики. Босые старухи в черном мелкими шажками несут Ку-кулькану на черных подносах маисовую кашу с медом и без меда, дымящийся черный тамаль (лепешка из маисовой муки с начинкой из перца (ацтеке.)). круто посоленное мясо, приправленное перцем, и плодовое пино. Другие, еше старше, несут жаровни из об-лииной глины, на которых трепещет пламя,– они будут курить благовония. Одна из старух подносит к губам Кукулькана тростниковый стебель, набитый табаком. Старухи исчезают в бездонных йодах времени. Вверх поднимаются белые облака жертвенного курения и синий дым табака. Музыка громче. С обеих сторон выходят по пять девушек; у ног, внизу, над ступнями, они держат тростниковые плетенки, и ряд их похож на изгородь, украшенную зеленью, желтыми цветами и чучелами красных птичек. Ступая взад и вперед, в такт музыке, звенящей у их ног, девушки приближаются к ложу. Подойдя вплотную, они бросают цветущие плетенки и кидаются врассыпную.

Полная тьма. Смолкают тихие звуки дудок и окарин. В тишине стучат друг о друга черепашьи панцири, но их перекрывает голос Хувара-виша.

Хуваравиш (его не видно). Я, Хуваравиш, повелитель бессонных песен, слышу и молчанье берега стук черепашьих щитов, прибой игры. Бахромчатая черепаха уходит от сестер, собравшихся вокруг Барбары, к другим своим сестрам. Бахрома ее — лучи. От ее золотого щита — а золото бродит во сне — отскакивают в море искры, становятся рыбами. Вода вытягивает губы пролива, пробует землю. Черепаха, золотая и важная, как жрец, смотрит на игры сестер, маленьких, больших и огромных. Они стучат, и стучат, и стучат друг о друга, вереницы черепах. Весь берег волнуется и ходит ходуном, словно грудь.

Черепахи. А-ха-ха, Бородатая Барбара, полунощная жалобщица!

Бородатая черепаха. Оставьте меня, я хочу видеть деву! Что вам любовь? Вы не узнаете ее. вы слишком стары. Лицо у девы прекрасно, должно быть — таков день.

Бахромчатая черепаха. Я одна видела день! (Она светится во мгле, как огнедышащий холм золотого песка.) День сотворен для мужчины.

Бородатая черепаха. Для кого? Как ты сказала?

Бахромчатая черепаха. Мужчина — это… это… Это такая женщина, только мужского пола…

Бородатая черепаха. Наверное, божество… Случись такое со мной, я б себя сочла божеством.

Хуваравиш (его не видно). Я, повелитель бессонных песен, видел и день и мужчину.

Черепахи. А-ха. Бородатая Барбара, расспроси-ка его!

Бахромчатая черепаха. Так я же говорила. Мужчина — это женщина, только днем. Вот и вся разница, другой нет.

Черепахи. Скажем, как твердят волны: “Какая-нибудь да есть!”

Бахромчатая черепаха. Повелитель бессонных ночей, дозволь моим твердым сестрицам повторить, что твердит сердце моря, синее сердце моря…

Хуваравиш (его не видно). Барбара не повторила…

Бородатая черепаха. Я тоже думаю, что разница есть. Да, надеюсь, есть разница между мужчиной и женщиной.

Черепахи. Какая-нибудь да есть!

Бородатая черепаха. Пустите меня, мне нужно видеть невесту. Женщина — это металл, мягкий, как хлопок.

Черепаха. Играйте, сестрицы! Играйте в волнах, забудем о тяжести панциря!

Бахромчатая черепаха. Глаза слипаются, спать хочу! Барбаре не терпится увидеть деву, с которой спит Кукулькан! А я не пойду, я и так еле-еле забыла, как вырывают из сердца любовь, словно дерево из земли.

Бородатая черепаха. Вырвать ее нельзя. Когда в жестокой борьбе рухнет дерево, на корнях бьются комья земли, влажной, как сердце, и зеленые вихри трав, источающих слезы, а в земле остаются куски корней.

Хуваравиш (его не видно). Беседа наша занимательна, однако пора и за дело. Бородатая Барбара сочится соленой водой, ей не терпится увидеть спящих любовников.

Черепахи. А ты что должен делать, Хуваравиш?

Хуваравиш (его не видно). Петь.

Черепахи. А мы — играть… Правда, сейчас мы не можем играть в мяч.

Хуваравиш. Я стану видимым, и спою, стоя среди вас.

Во тьме, предваряя луну, засветился, словно светляк, золотой шит Черепахи, и мы видим в глубине у занавеса счастливую чету на шкурах пум и ягуаров, которые время от времени глухо рычат. Барбара, черепаха с усами и бородою, подбирается к ложу. Хуваравиш поет песни блаженного бдения, а черепахи, играя, ударяются друг о друга.

Хуваравиш. Стрелок из сербатаны покинул сундук гигантов, а ч том сундуке — песок, а над песком — вода, сперва потемней, потом посветлей, потом зеленее, потом голубее, потом водосолние. потом водонебо!..

Стрелок из сербатаны покинул сундук гигантов, набравши в рот пузырей, чтобы бить медососов, вонзивших клювы в деревья и застывших так на все лето.

Стрелок из сербатаны покинул сундук гигантов, запасся пузырями, чтобы стрелять в колибри, в маленьких птиц, живущих росой и медом, красных, зеленых, желтых, лиловых, черных. Он не знает, дивиться своей сербатане или ее бояться, а счастье поет и шумит в его ушах!

Зеленые колибри-медососы. Медосос, медо-сос, медомедосос!

Хуваравиш. Далеки и стрелок, и птицы от невидимого Кукулькана и от той, что смешала дыханье с его дыханьем…

Зеленые медососы. Медосос! Медосос! Медосос!

Хуваравиш…. смешала дыханье..,

Красные медососы. Медо-медо-сос! Медосос!

Хуваравиш…. смешала дыханье и потеряла навеки легкость движений!

Бородатая черепаха, О-ох! О-ох! Она проснется, как птицы, от грохота бури.

Хуваравиш. Может — да… Может — нет… Красные медососы. Медо-медо-сос! Медо-медо-сос! Медосос!

Желтые медососы. Меду медо-сосам! Меду медососам! Меду-меду-меду!

Лиловые медососы. Меду медо-сосам, меду, меду! Меду медососам!

Черные медососы. Мед-медо-сос-и-медо-сос! Мед-и-медо-сос! Медо-медо-сос.

Хуваравиш. Веселые, в пестрых перьях, живут они весной на веселом цветущем дереве.

Лиловые медососы. Медо-медо-сос! Медо-медосос-медосос!

Бородатая черепаха. О-ох! О-ох! Разбудим ее! Зачем ей терять навеки легкость движений? Положи ее на мой щит, и я унесу ее и край, где просыпаются девы, словно птицы…

Черные медососы. Мед-медо-сос-и-медо-медо-сос! Медо-медо-сос!

Хуваравиш. Она не проснется, Барбара! Бородатая черепаха, О-ох, ох-ох-ох, о-о-ох! Хуваравиш. Зачем ее будить? Она уснула, вдыхая запах того, кого сочла своим навеки.

Бородатая черепаха. О-ох, о-ох, о-о-о-ох! Хуваравиш. И всякое утро над местом ее покоя будет куриться дымок, как над алмазной копью.

Бородатая черепаха. О-о-ох! Просыпаются ли девы, обратившиеся в колибри-медососов?

Хуваравиш. Может — да… Может — нет… Бородатая черепаха. О-о-ох! На дереве Кукулькана уснула дева колибри, но придет новый день, прогремит первая буря, зимняя буря…

Хуваравиш. Может–да… Может–нет… Бородатая черепаха. О-ох, Хуваравиш, повелитель песен, помет летучей мыши жжет мне глаза.

Хуваравиш. Кукулькан уснул, потеревшись огненным телом о кукурузный початок, который принесли с поля. И никто не увидит перо — женскую сущность — между сосен щита!

Бородатая черепаха. Ох, о-о-ох, Хуваравиш, помет летучей мыши жжет мне глаза!

Хуваравиш. Кукулькан уснул там, где родится жизнь, и ты не нащупаешь сквозь кожу ни тела его, ни ожерелья из вражьих голов.

Бородатая черепаха. Ох, о-о-ох, жжет глаза! Порази меня сном! Глаза мои влажны, как влажен колибри-медосос, расправляющий крылья…

Хуваравиш. Кукулькан защищен, как крепость, и песнь моя бьет крылами о лик повелителя ночного часа, ибо я пою о девичьей красоте, обращенной в бабочку.

Бородатая черепаха. О-ох! О-ох! Хуваравиш! Помет летучей мыши жжет мне глаза!

Хуваравиш. Кукулькан неприступен, он уснул, и песня — огненный стриж — спалила небо над деревом, где гибнет легкость движенья, над местом, где сплетаются тропы, и судьбы, и пуповины!

Бородатая черепаха. Ох! О-ох! Хуваравиш!

Хуваравиш. Поднялись беззащитные розы без копий-шипов, и летают медососы без копья-клюва…

Зеленые медососы. Медосос! Медосос! Медосос! Медосос!

Лиловые медососы. Меду медо-сосам! Меду! Меду! Меду!

Бородатая черепаха. Без клюва-копья чем вкусят они мед?

Желтые медососы. Мед-и-медосос! Мед-и-медосос!

Бородатая черепаха. А с клювом — как тягостна сладость!

Красные медососы. Меду-меду-мед! Мед-и-мед!

Бородатая черепаха. Без клюва нет меда, а с клювом — как горек мед!

Две тени, прозрачные, как вода, выходят из-за черного занавеса и хватают ту, что спит в обьятьях Кукулькана. В глубине сцены громко и устало стучат черепашьи щиты.

Хуваравиш. Ее унесли! Унесли! Ее унесли, а он неприступен! Ее унесли в сундук гигантов! Ее унесли в город, где заперты все Двери, задвинуты засовы, и никто не проникнет в храм, обитель червя и темного пуха! Ее унесли, о-ох, ее унесли, она не проснется, как птица… ее унесли… унесли… Для него расписала она узкий сосуд лица, воздвигла баш ню волос, а сердце ее — не больше плода какао — горело, как воинский щит, как круг сковороды! Ради него она надела темно-желтые ломкие браслеты с каменными бляшками и обмотала шею девятью нитями из золота и черненого серебра. О-ох, далеко пахло садом от подмышек ее и паха! Ее унесли… унесли… от нее остались на ложе только медная, блестящая серьга и бирюзовые цветочки!..

Слышен гром. Неподвижные колибри расправляют крылья и взлетают, обезумев от счастья.

Вторая желтая сцена

Желтый занавес цвета зари, волшебного цвета зари. Чинчибирин — в желтом, без маски — стоит перед ним на коленях. Встает, бежит на восток, на запад, на север, на юг и каждый раз низко кланяется. Потом садится на корточки недалеко от священного желтого круга, вынимает из-за пазухи полотнище, желтое и круглое, как луна, расстилает его и кладет на него кругами крупинки золота, бусы из зеленого стекла и кусочки копала, которые сперва жует, а потом сжигает на маленьком жертвеннике. Из черной сумы вынимает штук двести кораллово-красных зерен, смешивает их, берет по нескольку пальцами и раскладывает в девять кучек на земле. В конце концов на желтом полотнище остается одно зерно. Это — дурной знак; Чинчибирин, испугавшись, много раз трогает себе глаза, волосы, зубы, а потом сидит тихо. Вдруг ложится навзничь, как мертвый, и медленно ползет в глубь сцены, упираясь локтями, затылком, спиной, ступнями ног, но не вставая; коснувшись желтой завесы, отряхивается, как мокрый зверь, и прыгает вправо и влево.

Чинчибирин.

Шелестят