Loading ...Забыв о дыхании любви, мужчины познавали мужчин в тихой сени деревьев, повыше расщелин, пониже высоких гор. Забыв о дыхании любви, ожесточались женщины, и тени ложились на их лица, возвещая о мужских склонностях. В схватках со зверем люди кончались от счастья, когда когти рвали им спину, зубы впивались в шею. — они и в битву шли. чтоб пострадать от единственной силы, оставшейся рядом: от пум, ягуаров, тапиров или койотов; шли в битву, где бились порой одни женщины, а мужчины спасались бегством. И слышно было, как звери, сраженные ядовитым мраком, погружали когти в смерть и рвали плоть зубами: и видно было, как золотые пумы убегали в себя, в свою жизнь, в свою мудрость и кровь, в шелковую шкуру, в
Кукулькан — Пернатый Змей
Первая желтая сцена
Желтый занавес цвета зари, волшебного утреннего цвета. Желтый Кукулькан — и голова, и руки, и волосы, и ходули, и обувь, и одежда, и маска, и перья, и браслеты–у желтого занавеса цвета зари. Перед ним Гуакамайо– разноцветная птица с человека величиной. Кукулькан очень высокий, потому что стоит на ходулях.
Кукулькан. Я — как солнце!
Гуакамайо. Квак?
Кукулькан. Я — как солнце! Гуакамайо. Кваку-квак, квак?
Кукулькан. Я — как солнце! Гуакамайо. Квак, квак, кваку-квак, квак? Кукулькан. Я–как солнце!
Гуакамайо. Ты– солнце, аку-квак. Твой круглый дворец, обитель солнца, владеет землей, и небом, и морем, и садами, и поутру, и днем, и ночью. (Медленно, торжественно.) Утром, днем, ночью…
Кукулькан. Я — как солнце!
Гуакамайо. Аку-квак. ты — солнце, и твой дворец трехцветен — он желтый, как зори, красный, как полдень, и черный, как ночь.
Кукулькан. Я — как солнце!
Гуакамайо. Ты — солнце, аку-квак, ты — солнце! Как солнце, не в силах вернуться, летишь ты от утра к полудню, от полудня — к ночи, снова к утру…
Кукулькан. Я — как солнце!
Гуакамайо…. от утра к ночи, от ночи к утру, и к ночи, и к утру, и к ночи, и к утру… (Порхает все быстрее, все легче, и детская его резвость не вяжется с тяжелым телом.) От утра к ночи, от ночи к утру, и к ночи, и к утру, и к ночи…
146
Кукулькан. Я — как солнце! Я выхожу, словно сутки, в желтом платье, когда заря еще жаждет, и, не считая золотых вшей в моей влажной, пламенной гриве, ласкаю блестящие, словно тростник, когти попугаев, белые перья цапель и клюв птицы Гуакамайо, мерцающий лунным светом…
Гуакамайо (он тихо, бессмысленно бормотал “и к утру, и к ночи”, но, услышав свое имя, заволновался). Квак, квак, квак, квак!
Кукулькан. … и еще я ласкаю в своем саду, где цветут вулканы, огненный зоб птицы чорча, рассыпающей налету золотой дождь, от которого чихает изумрудами носатый пожиратель желтых нанес’…
Гуакамайо (гордо чистит клюв о крыло). Квак, квак, квак, квак, квак, квак, квак!
Кукулькан. Рано утром, когда земля как закрытая почка и воды еще не утихли, я, желтый, словно заря, умываюсь в светлых озерах. Словно зеленые жабы в синих складках, озера трепещут у яшмы прибрежных скал, и в дыханье воды и камня лучи мои дробятся, сверкающими осами летят к ульям, и я лечу дальше, не замочив одежды в озере, не опалив ее в улье, и в мое желтое тело впиваются, ласково и жадно, острые зубы маиса…
Гуакамайо (нетерпеливо и шумно бьет крыльями, мечется, пытается прикрыть перьями уши, чтобы Кукулькан понял, как ему надоело слушать одно и то же). Квак, квак!
Кукулькан. Початки и мыши щекочут мое отраженье, они хотят его съесть, насытиться его блеском. Они, как все и вся на свете, живут только мною. У них кровь — внутри, у меня — снаружи. Мое сверканье — моя кровь, а отраженье мое светится, как светлячок…
Гуакамайо…. и к ночи, и к утру, и от утра к полудню, и к ночи, и к утру…
Кукулькан. Из садов я лечу во дворец, мимо диких зверей, окунающих когти в желтизну рассвета, чтобы увидеть сумрак, и мимо людей, тихо слагающих песни о любви и о битве, и ткущих перья, прядущих нити, считающих тучи, гадающих о судьбе по красным зернам и предающихся досугу, словно женщины, мимо певцов, живописцев, гадальщиков, ювелиров…
Гуакамайо (трясет правой лапой, будто кидает красные гадальные бобы). Что ж, погадаю… (Скачет, словно его поразило то, о чем бобы говорят.) Жребий, жребий! (Качает головой, играет бобами и передразнивает предсказателей.)
Кукулькан. В утренних моих чертогах, под балдахином из летящих птиц, на троне из самого чистого в мире золота, я занимаюсь делами. Казначеи, садовники, ключники сообщают мне о моем
Нансе — любимая пиша Вукуб-Какшла и. следовательно. Гуакамайо.
царстве: стелют ли постель облака, сменяют ли старые гнезда не гниет ли маис в амбарах… Гуакамайо (гневно бьет крыльями). Та-та-та-та-та…
Кукулькан. Обернувшись ягуаром, я играю до полудня в мяч или состязаюсь с воинами и стрельбе из лука и из пращи. Но приходит полдень — глаза у людей слепнут от пота,–и. переждав тот миг, когда взгляд белого колибри встретится со взглядом золотой стоножки, я снимаю желтые одежды и облачаюсь и красное. Я унизываю руки рубинами и крашу уста кровавым соком хищных цветов. Под воркованье голубок, присевшихуводы, под сенью сосен я сплю, не закрывая глаз, в гамаке из дырчатых туч, смазав голову мякотью питайи (растение из семейства кактусов со съедобными плодами фиолетово-красного цвета) и протянув когтистые руки к огненным жерлам гор…
Гуакамайо. Тьмы воинов, Кукулькан, попадают каждый день в твои капканы! Тьмы воинов красят кровью закат под вечерней звездою.
Кукулькан. Я–как солнце! Как солнце! Как солнце!
Одним прыжком влетает Чинчибирин. Он очень легок. Он– пламя, несомое ветром. Весь в желтом, как Кукулькан, без маски, он держится подальше и от желтого занавеса, и от пестрого Гуакамайо.
Чинчибирин (низко склонившись перед змием). Господин мой, великий господин!
Кукулькан. В чем дело?
Чинчибирин (не выпрямляясь). Господин мой и повелитель, с тобой желает говорить хранитель леса. Он отдыхал там, где кролики и папайя (дынное дерево), и увидел, что все изменилось: плоды бегут, словно кролики, а кролики сосут ствол и ветви. Теперь он повествует о диковинных делах. Семя колибри посеяно на нашей земле.
Кукулькан, на ходулях, уходит направо. Господин мой,господин!
Кукулькан ушел. Чинчибирин поднимает голову и входит в волшебный
желтый круг, чтобы спастись от Гуакамайо; тот неподвижен,
словно спит.
Кукулькан — как солнце, как солнце, как солнце! Гуакамайо (шумно и гневно бьет крыльями). Квак аку-квак, квак? Аку-квак?
Чинчибирин. Как солнце!
Гуакамайо. А что с того, если в его дворце все — обман и марево, как во дворце Солнца? Все зыбко там, все мерцает и все неверно. А мы, Чинчибирин, мы — звери, певцы, жрецы, живописцы, чародеи, женщины, тучи, листья, и воды, и жабы, и цветы, и ласточки…
Ласточки (вдалеке). Пи-у, пиу, пи-иу!
Гуакамайо. Кузнечики…
Кузнечики (вдалеке). Кри-кри! Кри-кри! Кри-кри!
Гуакамайо. Горл и н ки…
Горлинки (вдалеке). Гуль-гуль! Гуль-Гуль! Гуль-гуль!
Гуакамайо. Кабаны…
Кабаны (вдалеке). Хрр-хрр-хрр! Хрю!…
Гуакамайо. Петухи…
Петухи (вдалеке). Ку-ка-ре-ку!
Гуакамайо. Койоты…
Койоты (вдалеке). У-у-у-у! У-у-у! У! У-у-у!..
Лают псы, кудахчут куры, грохочет гром, свистят змеи, поют и щебечут
птицы, когда их называет Гуакамайо, плачут дети, смеются женщины, и
в довершение картины шумят, суетятся, судачат люди в толпе.
Гуакамайо. Нет ничего, Чинчибирин, все — марево и порок, только сменяется свет, когда Кукулькан идет от утра к ночи, от ночи к утру, и потому нам кажется, что мы живы. Жизнь — такой серьезный обман, что тебе, Чинчибирин, этого не понять.
Чинчибирин (приближаясь к нему). Расскажи мне о мраке…
Гуакамайо. Квак? Кваку-квак?
Чинчибирин. Да, расскажи о мраке! Ты ведь не злой! Ты не обидишь Чинчибирина!
Гуакамайо. Вечер и ночь созданы для женщин. Когда восходит вечерняя звезда, прекрасная, как плод нанес, звезда, которой жаждет и алчет небо, Кукулькан уходит от мужчин в жаркие, влажные земли, пристанище любви. Мрак создан для женщин. Женщина — это безумье, Чинчибирин. Это — укус тарантула.
Чинчибирин. Говори, говори!
Гуакамайо. Покорные служанки приходят к Кукулькану, и руки его пахнут их грудью, а женская грудь, Чинчибирин, как птичье гнездо. Они снимают с него одежды, обагренные кровью воинов, и укрывают его огромным черным плащом, а рубиновые кольца и браслеты заменяют обсидианом.
Чинчибирин. Говори, говори, аку-квак, говори дальше…
Гуакамайо. Желтые, как воск, старухи несут ему на черных подносах, тронутых лунным светом, сласти, табак, маисовую кашу и горячее фруктовое вино. И, наконец, женщины, подобные морским растеньям — то ли рыбы, то ли звезды, готовят его к свадьбе, натирают его тело так нежно, словно его касается паутина. (Умолкает на миг, подносит лапу к клюву.) Ах ты, зуб разболелся! (Топает лапами от боли.) Все зубы болят!
Чинчибирин. А что такое женщины?
Гуакамайо. Женщины. Чинчибирин,– это растенья.
Чинчибирин. Такты говоришь, они готовят к свадьбе моего повелителя, великого господина, и натирают тело нежно, как будто его касается паутина…
Гуакамайо. Да. А когда приготовят, ведут в покои, и там его ждет дева, которая будет ему женой до самой зари.
Чинчибирин. Почему до зари?
Гуакамайо. Каждую ночь из глубокого озера высовываются руки, хватают с ложа супругу повелителя и низвергают в бездну, разбивают зеркало жизни, чтобы у Кукулькана не было детей.
Чинчибирин. Молчи! Ты — обманщик.
Первая красная сцена
Красны!! занавес цвета заката, волшебного цвета заката. Кукулькан — весь красны, без ходуль, в красных сандалиях, красной одежде воина, красном маске с красными усами, красных перьях, стоит на одном колене и целится из лука. Немного позади Чинчибирин, тоже в красном, без маски, тоже целится из лука. Наконец они стреляют в красный занавес, и всякий раз, как стрела попадает в цель, слышится стон. Тимпаны и барабаны отбивают ритм боевой пляски. Кукулькан и Чинчибирин пляшут, стреляя. Занавес стонет, словно раненный насмерть. Все гулче удары о полое дерево, все ближе звон металла, все громче треск коры, борьба отчаянней, и разрывается от крика занавес заката. Глухо бьют барабаны. Красный занавес падает. Кукулькан исчезает. Чинчибирин склоняется долу; у него осталась одна стрела.
Чинчибирин. Господин, мой господин, великий господин! (Поднимает голову. На лбу его, словно светлый плод, сверкает вечерняя звезда.)
Гуакамайо (за сиеной). Квак, квак, квак, квак, квак, квак!
Чинчибирин (оборачивается на голос и кладет стрелу). Лучше встретить тебя на тропе исчезновенья, предвестник беды!
Гуакамайо (входит, волоча крылья, словно пьяный). Я выпил, чтоб унять зубную боль, и вот веселюсь!
Чинчибирин (встает перед ним и целится). Как ты хочешь меня обмануть?
Гуакамайо (испуганно отшатывается). Аку-квак, я ничего не хочу. Когда Гуакамайо пьян, он видит правду, и если ты послушаешь его. в бездонные сумы твоих ушей упадут изумруды слов.
Чинчибирин. Почему-то от твоего голоса у меня знобит душу. Расскажи мне о мраке…
Гуакамайо. Нет, я скажу тебе о свете.
![[Valid RSS]](wp-images/valid-rss.png "Validate my RSS feed"){kind=small}
Post a Comment