Blok.NOT

и холодным трупом.

Ни Хуана, ни Хуаны. Но если утром в горах идет дождь, а над пепелищем стелется дым, тихий, как дым над угольками, глубокая гордость камней соберет победно-приторные капли и снова возникнет хрустальная рука сербатаны. Ничего нет, одни корни. Воздух сжег все, как есть, и земля чиста и ровна, словно тень. На юге пылает небо. Ничего — ни зеленой мухи, ни отзвука, ни крокодила с птичьим пометом в кармане. Под покрывалом земли спятстеклистым сном те, кто не знает сна,– кварц, и легкая пемза, и бессонный мрамор. Одни корни ткут в глубоких недрах, и снует челнок. Корни мангле рассекают мертвую птицу раньше, чем ее пожрут глаза пожара, прибрежного охотника, а корни какаовых рощ, благоухающие шоколадом, хватают ящериц и змей, вздувшихся от жара. Жизнь держалась только в рощах по милости ткущих корней, орошенных рукой сербатаны. Но даже зимой не являлись сюда ни Хуана, ни Хуан. Так шли годы. Века.

Девятнадцать тысяч лиг воздуха над морем. Четкие линии шиферной, плавучей чешуи, и зеленых порфирой мод осколками звезд, и гладкого, как фарфор, гранита, литого из сливок, и чешуйчатых зеркалец ртути на зыбучем песке, и резких, как на гравюре, теней, прочертивших красноватые и желтые узоры. Ровно и мерно растет безысходнее молчанье, осадок туманности. Жизнь обеих стихий иссякает в царстве растений, иссушенных суховеем и древней жаждой пожара.

Гулкий звон звездных одежд в опустошенной немоте пространства. Лунный обвал над недвижными стадами соли. Узда неживых приливов в зубах ледяных, резких, режущих волн. Вовне. Внутри.

Там, где минералы сдвигали мягкий сумрак, влага стала тревожить снова сон земли. Было сыро, как в подвале, и все светилось. Словно кто-то уснул в стенах яблока-розы, рядом с рыбьими потрохами. Словно воздуху приспела нужда, и он уже не пахнет плесенью, и не отдает холодом картофельной кожуры, как бывало раньше под вечер, когда тьма опускалась на камни; потому что, хоть все и сгорело, корни ткали жизнь на станках, которые тайно питала однорукая река.

Хуан Пойе хмыкнул. Гора наползла на него. Чтобы защититься, он поднял было потерянную руку и не успел шевельнуть другой — погиб. Куски порубленного змея. Осколки зеркала. Запах дождя над морем. Хуан не почуял беды, и вот он лежит меж вершин, поразивших его шпорами говорящих скал. Только голова, она одна, катится по земле в пене речных волос. Только голова. Корни гнали сок в стволы, в листья, цветы, плоды. Воздух стал живым и лесным; и маленькие слизняки — нежные мышцы мха — заколыхались у тайных расщелин каменистой, жаждущей почвы.

Хуан возродился во внуках. Капля его неисчерпаемых вод обернулась ливнями во чреве Хуаны, а те породили внуков — судоходные реки.

Вот и все на сей раз про Хуана и Хуану Пойе.

Судоходные реки, дети дождей, текли к морю и по земле, и под землей, побеждая горы, вулканы и коварные плоскогорья, подобные плотам среди разверзстых бездн. Они натыкались на звезды у глинистого дна и в глуби небес, глядевшихся близоруким хризопазовым взором в тихий хаос бродячих вод. текущих над скрытым ложем пористого песка, и в растревоженную грозой каменистую равнину.

Новый страшный толчок. Скривилось лицо воды, выплеснутой на берег. Подземные тучи плотного гула. Пыль податливых ям. Толчки. Клейкая жизнь растений ползла по земле. Реки, дети дождей, низвергали ее с неба; а там, где покров земли обсыпался, задевая о скалы и разверзавшиеся бездны, или сгорал на горячих, как звезды, вершинах, ветер– испаренье зелени — спешил настлать новый слой, готовя жилье семенам нежных созвездий.

Но каждое растение, каждый росток поджидали удары, холода, обвалы бурлящей глины. Крошились металлы, и нечем было дышать в жаркой, сухой, ядовитой пыли.

Золоту приближалось время сразиться ночью с шелудивым и шипастым Кактусом. Он свернулся многоглавым змием, но не укрылся от ливня тонких игл.

Минералы громко радовались, заглушая жалобу Кактуса, обратившегося в зеленый пепел, словно искрошилась скала. Погибли и другие растенья. Почернели обожженные плоды гуиро, а пи-тайя тлела ярко, словно костровище.

Реки привыкли понемногу ктяжелой, смертной борьбе тех, кто, скрючившись, жил за горами, и перелетал ущелья, чтоб спастись, и нырял в землю, в темное царство осязанья переплетенных корней.

И понемногу в глубине дождя прорезалось молчанье минералов,– оно звучит и посейчас,– ушедших в себя, впившихся в камень, готовых рвать и кусать проросший зеленью слой — теньтучи, напоенной судоходными реками, и сон, который помог вернуться хрустальной руке.

Хрустальная рука сербатаны. Грива ее пузырчатых корней в ночной воде. Золото ее взоров. Рука утишила на миг весеннюю дрожь земли и снова взбудоражила ее радостью губчатого тела, молочного смеха, подобного каплям, сочащимся из раны в стволе каучукового дерева. Мед в сумятице тропиков. И первый трепет любви под солнцем равноденствия; радость позвонков, еще недавно торчавших комочками на хребте хищной рыбки.

Хрустальная рука сербатаны примирила раскаленные камни и большие реки. Но тут началась новая борьба, занялся новый пожар, возгорелся солнечный жар и ожог соков, зеленых, красных, черных, синих и желтых, спячка рептилий в серных испареньях и холодном сверканье терпентина.

Неведомо какую тоску плело и расплетало первое созданье, слепое, неподвижное, как камень, и мохнатое от влаги. Зудели глинистые десны в послеполуденной духоте. Щекотало все тело той щекоткой, которой мучится початок под зубами мыши. Ныли когтистые отростки. Шевелились щупальца. Четко и прямо летели хищные птицы. Мох — дым озера-пожара, в котором пылала рука,– заползал под мышку мужчинам и женщинам, слепленным из шорохов, с круглыми, как боб, ногтями, чье сердце подчинялось луне, которая вызывает прилив и отлив океана, открывает и закрывает цветы, очищает паука и наводит страх на косулю.

В каждой поре его блестящей,

словно тыква, кожи, умещался океан, и когда его принесла рука сербатаны, его прозвали Струей Окоемов, и звали так до недавних лет. Водоросли украсили пучками его маисовые ноги, и потому так необычен его шаг. Пять пальцев на каждой ноге, пятка и пучок. Каждый след — словно высохшее море.

Струя Окоемов мог стоять подолгу — не совсем прямо, но все же на двух ногах. Два притока из мышц тоже завершались пальцами, а каждую ладонь прорезали жилки, и она напоминала о зелени и листьях, как маисовые лепешки.

Когда он коснулся лицом лианы, у него прорезался рот, но он не сказал того, что хотел сказать, только вскрикнул негромко. Лиана тянулась от его ногтей, когда он поднимал и опускал руки, прикасаясь к изгибу стебля. Вот он и тронул ее,– и явь и сказку,– чтобы рассказать, как плохо одному, да еще если ты такой дырчатый.

Первый город назвали Змеей со Струйками Окоемов, а стоял он на берегу’ реки, где водились розовые цапли, под сенью зеленых холмов. Там дали людям законы любви, полные тайной прелести правил, повелевающих цветами.

Струя Окоемов снял доспехи, прикрыл пах и девять дней кряду, до новолунья, пил отвар из девяти белых куриц, пока не вошел в силу. После новолунья под грудью его дышала женщина, а затем он целый день молчал, покрыв голову листьями, спину а цветами подсолнухов. Он видел только землю, словно нищий, до той поры, как женщина бросила к его ногам цветок маиса и он узнал, что она понесла. А с полнолунья, когда месяц шел на убыль, женщина не дышала под его грудью, хотя бы всю его плоть мололо и пекло.

Было это в городе Змеи, из которого ушли гонимые ветром люди, осталась только река и невесомые каменные храмы, и невесомые каменные башни, и невесомые дома, потому что город Змеи был только отраженьем.

Мужчины забывали понемногу, как надо любить в горах, и женщины дышали под их грудью после полнолунья. мужчины не пили отвара по девять дней кряду, и не покрывали голову листьями, спину– цветами, и не глядели молча в землю. Дети рождались хилые, плохие, и порах их не было окоема, а ноги можно было заплести в косу.

Зимой, в дождь, гнило дерево, из которого тут строили селенья. Чтоб нагнать на врагов страху, слабые слюнтяи сооружали из волос звонкие башни, красили щеки желтой корой золотого ствола, веки — зеленой травой, губы — алым ачиоте. ногти — черным нихе, зубы — синим хикилите. Племя было жестоким, как ребенок, коварным, как шип, свирепым, как маска. Колдовская сила красок заглушала вопли и стоны жертвенных животных.

Приближалось первое нападенье пучеглазых пауков, у которых дрожали от злости и тело, и мохнатые, коленчатые лапы. Раскрашенные люди вышли им навстречу. Ни зелень, ни лазурь, ни багрец одежд и масок не помогли против тварей, которые наводнили пещеры, леса, горы, долины, овраги, как покрывают небо стаи коршунов.

Так и погибли раскрашенные люди убывающей луны, и таятся теперь на дне сосудов, где их не видно, и на глянцевитых боках, где они видны. От них осталось несколько золотушных заморышей, а все потому, что они были жестоки, как их краски.

Только река Розовых Цапель осталась в городе, который, говорят, просто игра отраженья в сети птицелова, а может — селенье из пемзы, преклонившее колено там, где пал побежденный Кактус. Осталась река и текла, не унося домов, едва колеблемых ресницами теченья. Но однажды ей захотелось узнать о затерявшихся людях, и, выйдя из берегов, она пошла их искать. Не нашла она никого. О встрече же ее с пауками известно мало. Они напали на нее с деревьев, камней и скал на небольшой, окруженной холмами равнине. Грохот воды, прорвавшейся сквозь сито, оглушил ее, и долго ощущала она привкус человека, пока не вырвалась от тех, кто высосал кровь погибших в горах людей.

О судьбе города знала невидимая Владычица Голубок Разлуки, основавшая другой город, у моря. Услышав, что с гор течет поток, несущий весть, она велела лугам цвести за двенадцать мест перед нею. чтобы вода вошла в город в одежде лепестков, в плате благоуханий и рассказала о том, что забыли люди из края любви.

У ворот города, который тоже был собранием невесомых храмов, дворцов и крепостей, города, блаженно глядевшегося в раковину бухты, горный поток встречали звонкие осколки ветра, окутанные пестрыми перьями, и говорили так:

“О супруг Розовых Цапель! О ты, чья плоть — синяя тень, а кости — золотой терновник, о внук Хуана и Хуаны Пойе, судоходный сын дождей, мы рады видеть тебя в городе Голубок!”

Поток вошел в город, играя по пути с белым прибрежным песком, на котором, словно ковер, расселись в его честь морские птицы.

“Пускай поспит!” — сказали колонны храма без крыши, отражавшие в дрожащей воде образ Владычицы Голубок.

Да уснет поток! Да стерегут его сон два ряда небесных жрецов! Да не разбудят его завтра птицы! Да не поклюют!

Приближались паруса стеклянных судов сновиденья. Один корабль как-то уснул, и. когда он вошел в реку, где вода была смешана с кровью погибших, отраженье его, нежное, как женское, тело, стало женщиной. Свет засверкал, и скрипнули каменные зубы у медовой груди, у бедер ускользающего склона и у нежного цветка женственности — алого островка в устье, у моря. Так женщины и мужчины, родившиеся в новолунье, населили город Владычицы Голубок. Из темных речных вод выползали пауки.

Словно лава из вулкана, хлынули на город птицы, возвещая о появлении Зеркальной Слюнки — Гуакамайо. И стал и жить наперекор потоку, то ли в отражении, то ли в яви, племена, ушедшие от моря к горным склонам. Синева небес уводила их от синих волн. Черные острия женской груди выбивали искры из кремня, и это был символ — ведь тронуть женскую грудь все равно, что обрести огонь во мраке.

Бродячие племена. Племена наперекор потоку. Племена, несущие морское тепло на горные склоны. Племена, согревающие воздух, чтоб родить жаркий край убывающей луны, где солнце не жжет, а охорашивается, как петух перед зеркалом.

Корни плели и плели свою пряжу. Минералы гибли в глуби гор, и зелень била струями у круглого окоема, жилища птиц.

Снова записали люди законы любви, царившие в первом городе и забытые на горных склонах теми, кому не помогли ни детская жестокость, ни пестрые краски, ни маски с шипами Кактуса.

Законы эти соблюдали люди, ушедшие из города Голубок: звездочеты, до смерти глядевшие в небо, чьи кости сияли серебром, пропитавшись светом луны: зодчие, безумные от счастья, потому что в каждой их поре умещается окоем; торговцы, владевшие сладостным птичьим наречьем; воины, соратники метеоров, непобедимые и быстрые и на земле, и в море. Ветер раздувал пламя битвы. гремевшей в небе, под звездами жадного лета и под хлыстом зимних бурь.

Змеи изрыгали серу. Не было конца подземным жилам, разверзавшим жерла, как пасти, на самой земле. Те, кто стерег эти входы в пещеру, звались жрецами. Пламя опалило им волосы, бороду, брови, ресницы, заросли подмышек и паха. Казалось, что среди зелени движутся раскаленные звезды, прикрывшиеся одеждой, чтобы беседовать с людьми. Привкус пепла пропитал их насквозь, и у богов их тоже был темный, нерадостный привкус. Пепел жженных волос, замешанный на слюне жрецов, породил древнюю веру, скорлупу молчанья и горький плод первых чар.

И никто не знал, к чему это чудо бродячей, ускользающей жизни, пригвожденной чарами жрецов к месту, где, по преданью, свернулся побежденный Кактус и встал первый город.

Муравьи извлекли из вод новый город, — извлекли по песчинке древний город отраженья и, умирая тысячами тысяч, скрепили кровью настоящие стены, выше старых деревьев, и храмы, где полет спящих птиц обратил в камень облаченья богов. Настоящие стены, и храмы, и дома, где можно жить и скончаться, а не отблески, не отраженья.

Потому и плясали люди пляску спокойствия — пляску повседневной жизни. Но когти росли у зверей, и снова пришли битвы. Люди гибли. Воины отринули негу городской жизни и взяли оружие и тяжелые камни. А вернулись они разбитые, утратившие смелость, и кинулись к жрецам, чтоб те отогнали зло и не погиб снова под натиском зверей город, основанный там, где погиб Кактус.

В бой пошли женщины.