Blok.NOT

беждал себя, что мячик ему не изменит и ляжет с ним в могилу, легкий, скорый и белый.

А вдруг в нем бес?

Монах улыбался, сомненья исчезли. Нет, в мячике меньше зла, чем в этих искусствах и науках, — и, стараясь не поддаваться страху, пошел было в келью, чтобы с ним поиграть, белым, скорым и легким.

По дорогам — в городе, что создал жестокий наместник, еще не было улиц, — по дорогам шли к церкви нарядные прихожане, а монах их не видел. Храм был сложен из крупных камней, но высоко в небе башни теряли тяжесть и обретали легкость, тонкость, воздушность. В храм вели три двери, а внутри мерцали витые колонны, и золоченые алтари, и синий пол, и нежно-голубые своды.

Святые застыли, как длинные рыбы в светящейся воде храма.

А в невидимом воздухе ворковали голуби, блеяли овцы, стучали копыта, кричали погонщики. Крики, словно бичи, взвивались кольцом, охватывая и крылья, и пенье, и поцелуи. Стада поднимались на холм белой дорогой, теряющейся вдали. Белой, текучей дорогой, светлой дорожкой дыма, которая может поиграть с тобой в мячик голубым утром.

– Добрый вам день, сеньор!

Монах очнулся и увидел женщину, державшую за руку грустного ребенка.

– Богом прошу, сеньор, почитайте над ним из книжки, а то он все плачет да плачет с тех пор, как здесь, у стены, потерял мяч, который, врать не буду, считали у нас нечистой силой.

(… легок, и бел, и скор…)

Монах схватился за дверь, чтоб не упасть от страха, а потом

Однако шума не было, словно по озеру плыл спящий рынок, а люди продавали и покупали во сне. Бобы какао (единицы торгового обмена о древней Гватемале) — растительные деньги — тихо переходили из рук и руки.

На лодках с птицей пели сенсонтли, пугливо бились чорчи (местное название птицы, родственной журавлю, но с желтым и черным оперением; птица обладает сильным и мелодичным голосом.), болтали попугаи. Цену за птиц назначал покупатель, но ни одна не стоила меньше двадцати бобов.– ведь покупали их, чтобы дарить возлюбленным.

На берегу, среди огней и деревьев, дрожали и гасли голоса влюбленных и продавцов птиц.

Жрецы до самой зари следили с высоких сосен за Вулканом. Он возвещал и о войне, и о мире. Покрыт облаками — значит, мир, тишина в Цветущем Крае; нет облаков — значит, напали враги. С вечера он был весь укутан, его не могли бы разглядеть ни подсолнечники, ни колибри.

Значит, мир. Значит, праздник. Жрецы ходили по храму, приготовляя одежды, жертвенники и обсидиановые ножи. Гремели барабаны, пели флейты, гудели раковины, звенели литавры. Пестрели украшениями высокие седалиша со спинкой. Повсюду были птицы, плоды, цветы, ульи, перья, золото и камни для воинов. С луки берега срывались лодки, полные людей в пестрой одежде, похожих на какие-то цветы. Когда наступала тишина, глубже звучали голоса жрецов, окаймлявших лестницу храма Атит двумя золотыми жгутами.

– Сердца обрели покой под сенью копий! — восклицали жрецы.

– Дупла — наши дома — белы от останков орла и ягуара (Речь идет о масках, изображавших животных, которые посвящались каждому майя при рождении)!

– Вон он, касик! Вот он сам! — кричали всем своим видом вельможи, бородатые, как старые боги, и вторили им люди, пропахшие ткацким станком и тихим озером. — Вот он. Это он. Вот он идет!

– Вот мой сын, вон там, вон, вон. в том ряду! — кричали матери, чьи глаза посветлели от слез, как озерная вода.

– Вот он,–прерывали их девушки.–Властелин моих благоуханий! Вот его пумья маска и алые перья его сердца! А другие кричали:

– Вот он, властелин моих дней! Вот его золотая маска и солнечные перья!

Матери узнавали сыновей, потому что знали их маски ((эпитет богини майя Шмукане. “”"Цитата из “Летописи какчикелей”. Речь идет о погибших воинах майя, которые носили шлемы в виде голов ягуара, пумы, койота, орла и др.)), а девушки — потому, что их защитники им сказали, во что будут одеты.

И все кричали, завидев касика:

– Вот он! Видите грудь, красную, как кровь, и руки, зеленые, как листья? Кровь дерева и кровь зверя! Птица и ствол! Видите все оттенки света на голубином теле? Видите длинные перья? Птица с зеленой кровью! Дерево с алой кровью! Кукуль (птица, отличающаяся необыкновенной красотой и любовью к свободе, символ Гватемалы. (Кецаль у мексиканских индейцев.))! Это он!

Воины шли колоннами — в двадцать, в пятьдесят и сто человек,– и у каждой колонны были перья другого цвета. Двадцать воинов с алыми перьями, сорок — с зелеными, сто — с желтыми. А за ними — с разноцветными, как у лжеца-гуакамайо (попугаи ара. В “Пополь-Вухе” олицетворен в образе Вукуб-Какпша, называющего себя солнцем, луной, светом.). Радуга-стоножка…

– Четыре женщины взяли луки и облачились в ватные панцири! Они сражались, как четверо юношей! — кричали жрецы, перекрывая вопли толп, которые, хотя не были безумны, вопили, как безумцы, перед храмом Атит, полным плодов, цветов и женщин, чьи натертые краской соски были остры, словно копья.

Касик принял в своей расписной купальне гонцов из Кастила-на (майяская форма испанского слова Кастилия), которых послал с приветом Педро де Альварадо, и тут же велел их казнить. Потом он вышел к народу в сопровождении вельмож, жрецов и советников. На груди его сверкали алые перья, у плеча — зеленые, к ногам, обутым в золотые сандалии, спускалась мантия, расшитая переливчатым пухом. На руке красной глиной была нарисована кровь, а пальцы, усеянные кольцами, походили на радугу.

Воины плясали на площади, осыпая стрелами пленных, привязанных к деревьям.

Когда касик проходил мимо жреца, одетого в черное, тот дал ему синюю стрелу.

Солнце стреляло в город из озера-лука.

Птицы стреляли в озеро из лука-леса.

Воины стреляли в пленных, стараясь не убить их, чтобы подольше любоваться агонией.

Касик натянул тетиву и пустил синюю стрелу в самого юного из пленных — так, для смеха. Воины осыпали его градом стрел и издали, и в упор, танцуя в такт барабанам.

Внезапно страж прервал веселье. Тревога! Вулкан так яростно и быстро освобождался от покрова, что, несомненно, на город шло несметное войско. Кратер становился все четче. Белые клочья — остатки сумерек, тихо умиравшие на дальних скалах, вдруг заволновались. Погасли огни… Застонали голуби на соснах… Вулкан очистился! Быть битве!

– Я плохо кормил тебя, мало давал тебе меду! Я хотел завоевать город, чтобы все мы обрели богатство! — кричали жрецы, стерегущие крепость, протягивая сверкающие руки к Вулкану, очистившемуся от туч к волшебном приозерном сумраке, а воины возглашали, облачаясь в доспехи:

– Да убоятся белые люди нашего оружья! Да не оскудеют у нас пестрые перья — стрела, цвет и буря весны! Да ранят, не раня. копья!

Белые подходили, едва виднеясь в тумане. Призраки они, люди? Ни барабанов, ни труб, ни топота. Они подходили без топота, барабанов и труб.

Бой начался в маисовом поле. Воины Цветущего Края бились долго, были разбиты и ушли в город, за стену облаков, вращавшихся, как кольца Сатурна.

Белые шли без труб, без барабанов, без топота. В тумане еле виднелись их шпаги, их доспехи, их копья и кони. Они шли на город, как идет гроза,– властные, железные, непобедимые, и молнии летучих огней, летучие светлячки, сверкали в их руках. А в городе одни готовились к защите, другие спешили спрятать сокровище у подножья Вулкана, который совсем очистился там, на берегу; они везли его в лодках, а врагам, окутанным алмазным облаком, казалось, что вдалеке вспыхивают драгоценности.

Поздно было сжигать пути. Звенели трубы! Гремели барабаны! Кольцом туманностей осыпалась стена под копьями белых людей, но они не вошли в город, а поплыли на древесных стволах туда, где зарывали сокровище. Трубы! Барабаны! Солнце горело в рощах. Дрожали острова в смятенных водах, как руки колдунов, протянутые к Вулкану.

Барабаны и трубы!

Когда с самодельных лодок загремели аркебузы, люди кинулись прочь, в лощины. оставив жемчуг, алмазы, опалы, изумруды, рубины, слитки золота, золотой песок, золотую утварь, идолов, украшенья, нефриты, серебряные балдахины, серебряные носилки, золотые кубки и чаши, сербатаны (выдувная трубка, из которой майя стреляли глиняными шпиками), покрытые бисером и драгоценными камнями, хрустальные кувшины. одежды, ножи, расшитые перьями ткани. Белые люди смотрели в изумлении на эту гору сокровищ и пререкались, что кому взять. Но, причалив к земле — трубы! барабаны! — они замети

ли вдруг, что курится Вулкан. Дедушка воды медленно дышал. Они испугались, но. решившись, положились на благоприятный ветер. Огненная струя преградила им путь. Огромная жаба изрыгнула пламя. Замолчали барабаны и трубы. На воде плавали рубины головней, дробились бриллиантами лучи, а люди Педро де Альварадо, обожженные сквозь кирасу, плыли по воле волн, каменея от страха, бледнея от оскорбленья, нанесенного стихией: горы перед их взором валились на горы, леса — на леса, реки — на реки, словно водопады, рушились скалы, летели пламя и пепел, несся песок, текла лава, –Вулкан громоздил свое подобье над сокровищем Цветущего Края, брошенным у его ног. словно клочок тьмы.

Колдуны весенней бури

Там, где не было рыб, море осталось одиноким. Корни пришли с похорон — хоронили комету на безбрежной равнине, лишившейся крови,–и не могли от усталости спать. Как угадаешь нападенье, как от него спасешься? Падали листья, прыгали рыбы. Часто дышала зелень и стыли соки, коснувшись холодной крови упругих врагов.

Птичьи реки впадали в каждый плод. Рыбы мерцали в глазах светящихся веток. Корни не спали под землей. Корни — старики и младенцы. Пробираясь сквозь океан земли, они натыкались на звездные осколки и на селенья насекомых. И старые корни объясняли: на этом осколке явились с неба муравьи. Спросите хоть гусениц, они еще помнят ту тьму.

Хуан Пойе шарил под листьями, искал потерянную руку. Щекотно, когда отдашь движенье руке сербатаны! Тогда, от толчка, он проснулся, полузасыпанный землею, и запах ночи оглушил его. Он чуть не потер нос потерянной рукой, хмыкнул и отдал движенье другой своей руке — хрустальной руке сербатаны. Пахло кипеньем воды, горелым рогом, горелым деревом, горелой шкурой. Завыли койоты. Он чуть не схватил мачете потерянной рукой, хмыкнул и отдал движенье руке сербатаны. За воем койотов хлынули сопли земли, горячая оспенная грязь, темные хляби. Жена его спала. Груди ее тыквенными сосудами лежали на камыше постели, а на соломе, у головы, лежал нож. Хуан растолкал ее, она открыла глаза цвета лесного потока и сказала, когда смогла: “Жуй копал, тряси копал!” Отблеск света становился все уже, как при комете. Хуана и Хуан отступили за ним, как при комете. Деревья тихо пылали, как при комете.

Что-то произошло. Деревья ускользали из-под рук. Корни сами не знали, что струится у них сквозь пальцы. О, если бы это был сон! Быстрый толчок, подземный гул. Море, а кругом — бездна. Сон или явь? Бездна, пустота.

Хуан Пойе хмыкнул. Он не мог шевельнуть потерянной рукой и отдал движенье хрустальной руке сербатаны. Пламя коснулось дальних гор. Зубы, речные камни, стучали от страха, шуршал песок следов, царапали скалу ногти. С Хуаном шла Хуана, которая была не хуже его и ни в чем от него не отличалась.

Что-то произошло. Деревья ускользал и из-под рук. Корни сам и не знали, что струится сквозь пальцы. От содроганья корней родились ткацкие станки. Сон или явь? Пламя пощадило корни сейбы, вздутые, черные, влажные гамаки для земли. Так родились станки. Море снова и снова облизывалось от радости — все ж без рыбы легче! Сон или явь? Деревья стал и дымом. Если бы сон! Корни учились у весенней тряски ткать светящуюся нить. Пламя пощадило драгоценный копал, а серебро, золото, платина собирались жевать его, чтоб окаймить слюной метеоров темные рубахи земли.

Хуан протянул ветви к листве всех рек. Море — листва всех рек. Хуана хмыкнула и сказала: “Вернемся”. И ему хотелось вернуться. Хуана крикнула: “Назад!” И ему хотелось назад. Он истекал кровью в этом зыбком мире. А там — как вкусны воды, отдающие горным склоном! Как красивы они, словно синий сахар!

Большое зеленое пятно расползалось вокруг него — порожденье далеких морских цивилизаций, слизь водорослей на равнинах. Другое пятно зазеленело там, где безутешное небо смыкается с текучим нефритом волн. Пойе не стал ждать. Когда вдалеке зазеленело третье пятно тяжко дышащей воды, из которой звезды выбивали беззвучные брызги перламутра, он отступил, кинулся назад, по не успел поднять своих вод и утонул, извергая пену, как пасть бешеной игуаны, а прежде долго плавал бессильным