Blok.NOT

астоятеля монастыря нифлеемитов.)! Сам Родриго!

Проворно, как безумец, ловящий свою тень, она вскочила, подобрала шлейф и обняла монаха. Это он, это дон Родриго! Сам Родриго!

Две счастливые тени вышли из храма — возлюбленная и ее рыцарь — и пропали во тьме улиц, извилистых, как тропы преисподней.

А утром, говорит преданье, брат Педро крепко спал в храме, у самых рук богоматери.

Кукушка Снов свивает нить сказок. Шелестят в паутине пленные мухи. Что-то скребется, как мышь, в тихих углах, где летописи короля пишут о Новом Свете. Смеркается. Хоры лягушек и монахов тянут псалмы. Звенят колокола, сердца и наковальни.

Вот идет брат Пайо Энрикес де Ривера (Пайо Эйрмкес де Ривера - основатель первой типографии в г. Гватемале). Под сутаной у него — свет. Быстро темнеет. Брат Пайо стучится в низенькую дверь и вносит в дом печатный станок.

Голоса пробуждают меня; я–у цели. Гватемала-де-ла-Асунсь-он, третий испанский город! Я вижу наяву белые домики, похожие отсюда, с горы, на рождественский вертеп. Я горжусь, что стены города — как люди, монахи и воины в одежде столетий, и печалюсь, что закрыты балконы, и чувствую себя совсем маленьким у древних, как деды, порогов. Я вижу наяву мальчишек, носящихся по улицам, и слышу девочек, играющих в прятки:

– … три, четыре, пять!..

– Иду искать!

Мой город! Мой город, повторяю я, чтобы поверить. Его блаженная равнина. Грива его лесов. Горы, свившие вокруг него крендель святого Власия. Его озера. Пасти и спины его сорока вулканов. Его покровитель, Иаков. Мой дом и другие дома. Площадь и храм. Мост. Усадьбы, дома на перепутьях. Травы по обочинам извилистых, засыпанных песком улиц. Река, уносящая вдаль стоны плакучей ивы. Высокие цветы исоте. Мое селенье, мой город!

И вот, я вспоминаю

Двое блаженных, горбун и горбунья, Хосе и Агустина, которых зовут в селенье доном Чепе и ниньей Тиной, считают мои годы на зернах маиса, по одному, слева направо, как считали столетья их предки по точкам на камнях (Имеется в виду одна из разновидностей смета, бывших в ходу у древних). Печально считать годы. Им жаль, что я немолод.

– Меня зачаровал чипилин, — говорит Агустина, — и я теперь не знаю ни дней, ни лет. Чипилин — это сонное дерево, оно останавливает время, и ты становишься таким самым, как наши старые жрецы.

– А я,– говорит Хосе,–слышал вещую птицу в полнолуние, и от ее медовых трелей стал я красивым и прозрачным. Солнце меня не тронуло, и дни пощадили. Я хочу жить всю жизнь, и вот стал прозрачным, заколдовала меня птица.

– Правда, — сказал наконец и я. — Как-то апрельским утром я ушел поохотиться на голубей и оленей, а вам тогда было лет по сто, и были вы такие самые. Вы — бессмертны. Вы — вечная душа камней и вечная земля нивы. Я вышел рано, солнце только вставало над путниками на дорогах. Мед и влага рассвета. Белое дыханье стад. Пенье птицы сенсонтль на благоуханном дереве. Вот-вот расцветет вербена.

Я вступил в лес и пошел меж деревьев, как в процессии патриархов. Сквозь листья золотом и цветным стеклом светилось небо. Алые птицы казались языками пламени вдень сошествия святого духа, в день пятидесятницы. Я шел и видел небо. Я был тогда незрелым, недобрым и грубым, звался Золотой Шкурой, и дом мой был открыт для старых охотников. Комнаты его, обрети они голос, рассказали бы немало историй. Всюду висели шкуры, рога и ружья, а в зале — картины в темных рамах, изображающие белокурых охотников и затравленных гончими оленей. В детстве мне казалось, что эти олени похожи на святого Себастьяна.

В глубине чащи лес перепутывает тропы. Деревья, словно мухи, попадают в паутину кустарника. Легкие зайцы эха скачут, мелькают, мчатся на каждом шагу. В ласковой лесной полумгле воркуют голуби, воют койоты, бежит тапир, крадется ягуар, летает коршун, ступает человек — это я, и все эти звуки отдаются эхом, словно снова идут по чаше, от моря бродячие племена. Здесь начали они петь. Здесь начали жить, открыто и просто. Дожидаясь луны, они плясали по земле в солнце и ветре, под перестук слез. Здесь, под деревьями аноны. Здесь, по цветам капули…

Плясали и пели:

“Привет вам, творцы и создатели! Вы видите нас, вы слышите. Не покидайте нас, не оставляйте, на земле и на небе, Духи Неба и Земли. Дайте нам детей, дайте нам потомков, пока не иссякли дни, пока не иссякло солнце. Пусть родятся дети! Пусть восходит солнце! Пусть умножатся тропы и дороги, зеленые тропы, ваш подарок. Пусть мирно будет всякое племя! Пусть будет оно хорошим, очень хорошим, и все живут хорошо, по вашей воле! О, Великий Учитель, След Молнии, Блеск Зарницы, След Мудрости, Блеск Ученья, Великий Ястреб, и вы, Чародеи, Владыки, Владельцы Неба, Праотцы, Родители Тайны, Старая Матерь Тайн, Прабабка Дня. Прабабка Рассвета! Пусть станет ребенком семя, пусть встанет солнце!”

Плясали и пели:

“Привет вам, Радости Дня, Духи Земли и Неба, Зеленых Листьев и Желтого Маиса, дающие нам детей! Оберните к нам лица, дайте зелень, дайте желтое, дайте жизнь, пусть родятся мои дети, мои потомки! Пусть выйдут из семени, пусть родятся, и они вам помогут, вас прокормят, призовут вас в пути, в дороге, наречном берегу, в долине, под деревьями, в камышах! Дайте им детей, оградите от бед и горя! Пусть ложь не преследует их и не обгоняет! Охраните их от ран, от ожогов и ударов! Пусть не падают на дороге ни плашмя, ни навзничь! Дайте им зеленые тропы, зеленые дороги! Не причиняйте им, всемогущие, ни беды, ни горя! Пусть живут хорошо ваши кормильцы перед вашим лицом, вашими ртами, о, Духи Неба и Земли, о, Скрытая Сила, о, Изрыгающий Дождь, Вулкан, на земле и на небе, в четырех концах света, пока встает солнце, пока живет племя, боги!”

Плясали и пели.

Темнеет сразу, среди стволов алеют струйки крови, нежный багрянец светится в глазах лягушек, и лес становится сплошным и мягким, как тесто или мясо без костей, и шелестят наверху листья, пахнущие стираксом’ и лимоном.

Стиракс — тропическое растение, дающее благоуханную смолу.

Вечер бредит. На деревьях поют волчьи сердца, и боги насилуют девственниц в каждом растении. Ветер лижет крапину, пляшут листья. Нет ни звезд, ни неба, ни троп. Под любовным кровом миндальных деревьев земля пахнет женщиной.

Вечер бредит. Шум сменяется молчаньем, океан — пустыней. Чувства смеются надо мной во тьме леса: я слышу крики погонщиков, колокола, маримбу’, топот коней по камню мостовой; вижу спет, искры вулкановых кузниц, молнии, звезды, пламя: чувствую, что привязан, как злой разбойник, к железному кресту; обоняю домашний запах пыли, кастрюль и тряпок. Шум сменяется молчаньем, океан — пустыней. Вечер бредит. Все исчезло во тьме. Все исчезло…

Схватив за руку самого себя, я пляшу и пою протяжно: “А-э-и-о-у! А-э-и-о-у!” — сверчки мне монотонно подпевают.

А-э-и-о-у! Легче! А-э-и-о-у! Легче! Все исчезло! Исчез и я, пляшущий на одной ноге. А-э-и-о-у! Легче! У-о-и-э-а! Легче! Кри-кри! Легче, сверчок! Тяни меня за руку, рука, рви пополам — а-э-и-о-у! — а я танцую — у-о-и-э-а! — а я пляшу! Рви пополам! А-э-о-у! Кри-кри…

Горбун и горбунья слушают молча, как гипсовые святые в церковных нишах.

– Плясал я, как сумасшедший, и попал на черную тропку”, и тень мне сказала: “Я — тропа-царица, и кто по мне пойдет, станет царем”. И я увидел, что сзади — зеленая тропка, справа — красная, слева — белая, четыре тропы скрестились у Шибальбы — у места, где все исчезает.

Я не мог пойти по ним без компаса и, посовещавшись с сердцем, остался ждать зари, плача от усталости.

Причудливые тени вставал и из тьмы — челюсти, глаза, руки. Бесчисленные поколенья содрали с себя кожу, чтоб населить лес. Я оказался в лесу живых деревьев: камни видели, листья говорили, вода смеялась, и двигались сами собой солнце, луна, звезды, земля и небо. Дороги свились в клубок, и в светлой дали лес был печальным и таинственным, как рука, снимающая перчатку. Кора лишайника покрывала толстые стволы сейб. Высокие дубы подносили орхидеи тучам, которые еще недавно, в сумерках, кроваво изнасиловало солнце. Папоротники притворялись, что осыпают изумрудами круглую шею пальм. Сосны были когда-то ресницами восторженных женщин.

” Маримба — народный музыкальный инструмент, нечто вроде ксилофона с подвешенными под каждый тон резонаторами из выдолбленной тыквы или деревянными ящичками. Размеры маримбы очень различны: от небольших до величины концертного рояля.

Черная тропка — одна из четырех символических дорог, пересекающихся, согласно мифологии киче. у пределов страны мертвых. Шибальбы. Черная дорога –дорога царей, ведущая в Шпбальбу.

Когда дороги исчезли в разных концах света — ведь в разных концах четыре края небес,–все пропиталось тьмой, растворилось во мраке и стало прахом, тенью, ничем.

Вечер бредил. Ягуар луны, ягуар тьмы и ягуар улыбки пришли по мою душу, когда сова опустила крылья и, обнажив клыки, выпустив когти, бросились на образ божий — а я был тогда образом божьим,– но полночь свернулась у моих ног, а листья, по которым проползли дороги, изогнулись разноцветными змеями, холодя мою кожу чешуей. Черные терлись о мои волосы, пока не заснул и, как женщина около мужчины. Белые увенчали мой лоб. Зеленые окутали ноги перьями вещей птицы. Красные прикрыли то, что всего священней.

– Теперь ты вождь, теперь ты вождь! — кричат горбун и горбунья.

Я прошу их перестать, чтоб рассказывать дальше.

– Кольца змей обвивали меня, я был один, растревоженный, неловкий, и вот, в приступе страсти, я почувствовал, что пускаю корни. Было так темно, что реки бились о камни гор, а за горами Господь, уподобившись безумному зубодеру, вырывал деревья рукою ветра.

Тьма и бред! Пляска в листьях! Дубовые рощи гонялись друг за другом под грозным небом, отряхивая росу, как табуны на воле. Пляска в листьях! Тьма и бред! Корни мои росли, разветвлялись, стремясь к земным недрам. Я пронзил города и скелеты и вспоминал с тоскою, как легко ходил, когда не был ни ветром, ни кровью, ни духом, ни воздухом, ни тем воздушным веществом, что наполняют голову Бога.

– Ты вождь! Ты — вождь!

– По бесчисленным, безымянным корням текла моя прежняя немочь, за которую меня прозвали Золотой Шкурой, и смола моих глаз, мои глазницы и сама моя жизнь без начала и конца.

– Ты вождь!

– И вот,–устало закончил я,–вы слышите меня, и видите, и весь я перед вами.

Чем глубже проникают корни, тем глубже боль в сердце!

Но, кажется, я пришел послушать легенды, а вы, как ни жаль, молчите, словно мыши отгрызли вам язык…

Вечер назойливо смотрит на меня взглядом загнанной скотины. В лавке темно, пахнет пряностями, мухи мешают слушать мерный звук перегонного куба. Сквозь соломенную крышу падает свет, и кажется, что на глинобитных стенах трепещут белые бумажки.

– Слепые видят дорогу глазами пса! — говорит Хосе.

– Крылья, словно цепи, держат нас у неба!– говорит Агустина. И беседа наша кончается.

Легенды

Легенда о Вулкане

И был на земле день, что длился много столетий

Шестеро жили в Стране Деревьев — трое пришли с ветром, трое с водой,– а видны были только трое. Трое скрывались в воде, и те трое, что пришли с ветром, видели их, когда спускались с гор напиться.

Шестеро жили в Стране Деревьев.

Трое, что пришли с ветром, носились по лужайкам, поросшим чудесами.

Трое, что пришли с водой, пригибали ветви, глядящиеся в реку, чтобы спугнуть птицу или сорвать плод; и плодов, и птиц было много, самых разноцветных.

Трое, что пришли с ветром, будили землю, как птицы, до рассвета, а к вечеру трое других укладывались, как рыбы, на мягкие речные травы и, притворясь усталыми, провожали землю ко сну еще до заката.

Трое, что пришли с ветром, ели плоды, как птицы. Трое, что пришли с водой, ели звезды, как рыбы. Трое, что пришли с ветром, спали в лесу, в листьях, где шуршали змеи, или на ветках, среди барсуков, обезьян, белок, древесных ящериц и маленьких медведей кинкажу.

Трое, что пришли с водой, спали в озерной тине или в норках ящериц, затевавших драки, смутные, как сны, а ночь проводивших у берега, словно пироги.

И те и другие ели плоды деревьев, клонимых ветром к воде, не отличая дурных от хороших. Первые люди знали, что дурных плодов нет, все они — кровь земли, послаще и покислее, что какому положено.

– Гнездарь-гнездотвор! — пропел дух этой земли в обличье птицы.

Один из пришедших с ветром обернулся на его голос, а двое других назвали его Гнездотвором.

Дух в птичьем обличье был раньше чудищем цвета дождя, с золотыми глазами, перечеркнутыми черным. Он был гибок, как мизинец, пахло от него рыбой, и его убили в море, стремясь к этой земле.