Blok.NOT

=”Times New Roman” size=”3″>Яи. Я помчусь по реке пирогой, груженной маисом желанья. Так говорил Повелитель. Я пронесусь по рекам, переплыву озера и отдам мою сладость морю. Видишь, как я держусь за выдумку!

Гуакамайо. Да, крепко держишься. Послушай-ка лучше моих желтых перьев! Они тебе мигом скажут, что делать, чтобы на ложе Кукулькана тебя не сменила другая… Яи. Другая?

Гуакамайо. Другая.

Яи. Другая?

Гуакамайо. Что ты удивилась? Любовь Кукулькана — призрачна, как все в его дворце.

Яи и Гуакамайо отходят в сторону, тихо беседуя. Она — глубоко задумалась, он — мягок и вкрадчив. Чинчибирин старается проснуться, отгоняя свой сон — Яи и Гуакамайо, и говорит про себя.

Чинчибирин. Радуга Лжи поймала Стрелу, а я– стрелок из лука… Клянусь судьбой и жизнью, Желтая Стрела будет последней, если Яи поверит обману. Желтый Цветок, не слушай, не следуй его советам, я знал тебя в Краю Изобилья, когда ты была водою, а я тебя пил, и тенью леса, где я спал, и глиной раскаленной сковороды, на которой пеклись лепешки! Эти лепешки были звезды, они светили нам с тобой и в доме, и на дорогах… (Умолкает и снова стоит, не шевелясь.)

Гуакамайо. Квак, квак, квак. аку-квак, квак!

Яи (весело и шаловливо бежит за сердитым Гуакамайо). А почему мне не послушать эту птицу? Слюнка, пожалей, а то я затоскую, как вспаханная черная земля! Злой ты все-таки. Я многое бы вынесла, только не “другую”!

Гуакамайо. Да, хорошо бы ты одна, а то вот — другая…

Я и понемногу становится серьезней — ее беспокоит то. о чем он говорит.

Чинчибирин. Яи, Желтый Цветок, не слушай его наветов! Он хочет разрушить Трехцветный чертог и говорит, что все нам только кажется и ничего нет, кроме Кукулькана, который идет от утра к полудню, от полудня к ночи, от ночи к утру…

Яи не слышит его. а попугай слышит.

Гуакамайо (идет к Чинчибирину). Квак! Квак! Квак!

Яи. Ты беседуешь с мертвым?

Гуакамайо. Да, с тобой, например!

Яи. Ой, мне страшно!

Гуакамайо и Яи беседуют, но слов не слышно, только по движеньям можно понять, что он ее уговаривает.

Чинчибирин. Яи, Желтый Цветок, не ложись стрелой на радугу лжи! Он сам сказал мне: Яи — стрела, ты — лучник, я — радуга. Не обольщайся его опереньем и цветистой речью! Обман остается обманом и в драгоценном уборе. Я чувствую, тают мои зеркала под кровом сосновых веток!

Яи (к Гуакамайо). Хорошо, говори, только я не обещаю тебя слушаться.

Гуакамайо. Дело твое.

Яи. Да, мое, клянусь судьбой и жизнью…

Гуакамайо. Клянусь алмазами твоих пальцев, ты нравишься мне больше их всех! На моих зеркальных перьях сверкают серебряные гниды. Я утомил тебя болтовней, но молчать не могу; болтлив, как женщина,– слово в оболочке слов.

Яи. Ты меня измучил! Ты проел мне голову изнутри, как воспоминанье. Я не могу забытьтвоихслов, они впились изнутри, как память! Гниду или вошь можно снять, бросить, убить, раздавить… а память — в ней кишат, как вши, черные слова: “другая, другая, другая!” (Хочет наступить ему на лапу, он ее отдергивает.)

Гуакамайо. Квак-квак-кварак-квак! Квак-квак-ква-рак-квак!

Яи. Я тебе покажу кварак! Зачем говорил про другую? Да, не про других, про другую — мне что много, что одна! Зачем говорил, что мой жених — отраженье в зеркале ночи, будет только тенью в миг любви? (Плачет.)

Гуакамайо (фальшиво вздыхает). Нет. подумать только!Ты вдыхаешь его запах, ты пришила его к душе иглой глаз, грубой нитью дыханья, а он — просто образ в черном зеркале!

Яи. Молчи, пожиратель тарантулов!

Гуакамайо. Ты отдаешь ему жизнь, а он — обман твоих чувств, и с тобой он будет одну ночь, только одну, аку-квак, а как займется заря, псе мнимое исчезнет!

Яи. Из чьей это шкуры скроен твой вредный язык?

Гуакамайо. Из шкуры ящериц, дубленной в слезах и в буре. Из шкуры ящерицы с алмазной спинкой. Ты его обнимаешь, Яи. а любовь его — призрак…

Яи. Любовь длится вечно!

Гуакамайо. Вечно-то вечно, только не в Трехцветном чертоге. Там, во дворце наважденья, все исчезает, уходит…

Яи. Ты отверз мне уши каменным клювом и вложил туда не алмазы, а слова обмана! Ведь ты говоришь, что любовь — наважденье…

Гуакамайо. Ах ты, аку-квак! Говорю тебе: ночью ты будешь любить призрак, игру зеркал, игру слов, игру чувств, пролившихся в истинный мир, который хуже твоей выдумки.

Яи. Ты меня проглотил, я — в твоем пестром зобу! Я — в дырявом кувшине, круглом, как сердце… Свет сочится сквозь звезды, а биенья не слышно — только что-то мелькают вдалеке… Я должна •соединить это мельканье — образ моего супруга — с его телом…

Гуакамайо. Ты должна избежать смерти, которая ждет тебя на его ложе.

Яи. Скажи мне…

Гуакамайо. В твоих руках…

Яи (смотрит на свои руки). В моих руках?

Гуакамайо. В твоих руках.

Яи. Я должна его задушить? (Сжимает руки, словно душит кого-то.) Побороть черного змея?

Гуакамайо. Побороть отраженье…

Яи. Как можно одолеть отраженье руками?

Гуакамайо. Разожми ладони!

Яи разжимает.

Подставь их под мое дыханье, под мою Слюну и слова…

Яи (подставляет и тут же отдергивает). Ты сжег мне руки дыханьем, огненная птица! Сжег, как крапива! (Сжимает руки, дрожит.) Ой, что ты сделал… как жжет… (Чуть не плачет, дует на руки.) О-ой! (Кричит.) Они — как зеркало! (Боль прошла, но Яи хочет снять зеркала, как перчатки.) Два зеркала! Я в них смотрюсь! (Смотрится.) В это и в это! И в это, и в это… И вот в это… и вот в это… И тут — я, и тут… и тут тоже… (Мечется, хохочет, трясется, как одержимая, глядясь то в одну руку, то в другую, и все хохочет, хохочет…)

Вторая черная сцена

Черный занавес цвета ночи, волшебного цвета дачи. Под ним — пустое ложе Кукулькана, шкуры ягуаров и пум, которые кажутся спящими живыми зверями.

Бородатая черепаха. Сок, текущий по сплетенью корней, на котором бдит любовь! Медленный полет прекрасной птицы! Не давай мне мудрость, дай чары! Не давай крыльев, дай то, что осталось от их движенья!

Черепахи. Не давай любви, дай мне чары! Не давай сока, дай то, что осталось от его движенья!

Бахромчатая черепаха. За реками бдит любовь, боги бдят за звездной решеткой! Не давай мудрости, дай чары! Не давай крови, дай то. что осталось от ее движенья!

Черепахи. Не давай любви, дай мне чары! Не давай крови, дай то, что осталось от ее движенья!

Бахромчатая черепаха. За решеткой ресниц бдит любовь! Дымный след звезды, гордый рак — стрелец, освещающий небо! Не давай мудрости, дай чары! Не давай сна, дай то, что осталось от его движения?

Черепахи. Не давай любви, дай мне чары! Не давай сна, дай то, что осталось от его движенья!

Слышен торжествующий, долгий смех Яи и раздраженный голос Гуакамайо. Черепахи исчезают, уползают раньше, чем те вошли. Яи одета в туман, перед ней — мокрый Гуакамайо.

Яи. Ха-ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!

Гуакамайо (прихрамывает, стряхивает воду с крыльев). Кварак-квак, кварак-квак-квак!

Яи. Ха-ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!

Гуакамайо. Ох, зачем ты меня облила!

Яи. Я увидела костер красных перьев… ха-ха-ха-ха. За мною гнался огненный шар… ха-ха-ха-ха!

Гуакамайо. Иногда кажется, что я обжигаю, а я ни-ни-ни-ни-когда никого не обжег! Ох, я заикаюсь!

Яи. Я не нарочно. Мне показалось, если я погашу пламя, погаснут эти зеркала, и… (Показывает, как плеснула водой.) Ха-ха-ха-ха!..

Гуакамайо. А мне показалось, что твои ладони брызнули светом мне в лицо…

Яи. Ха-ха-ха-ха!

Гуакамайо. Я услышал свист, как будто летят осколки, и понял, что это — не отсветы…

177

Гуакамайо. Теперь под твоим дыханьйамя дыханием и слюна моя, и мое

СЛОВО…

Яи. Теперь — иди…

Гуакамайо. Нет, Желтый Цветок, сперва я скажу тебе, что ты должна сделать, чтобы спасти мир от лживой цепочки дней и ночей, не ведущих никуда.

Яи. Ты думаешь, никуда?

Гуакамайо. Дни и ночи никуда не ведут, не ведут, не ведут! Их

выдумали боги, опившиеся смрадной птичьей кровью, немые боги,

которые швыряют чародеям острые серпы своих ногтей, чтобы

: царапать людей, украшать их татуировкой, оплетать сучьями струпьев, старых шрамов…

Яи. Помню! Я слышала во сне: “… я знал тебя в Краю Изобилья, когда ты была водою, а я тебя пил, и тенью леса, где я спал, и глиной раскаленной сковороды, на которой трепетали лепешки…”

Гуакамайо (чихает). Туманом сморкаюсь!..

Яи. Я помню, он говорил во сне: “Моя слепая мать видела ее, и я видел ее слепыми глазами матери”.

Гуакамайо. Ты помнишь Желтого Воина…

Яи. Да, Кукулькана, я буду его женой до самой зари.

Гуакамайо. Нет. (Чихает.) В игру вошел другой… Он любит тебя за цепью дней и ночей, никуда не ведущих. Любит, не зная, потому что помнит цветком в Краю Изобилья.

Яи. Мы, женщины, днем — цветы, а ночью — женщины. Наверное, Желтый Воин видел меня желтым цветком.

Гуакамайо. И все. что с нами случается…

Яи. Даже твой насморк!

Гуакамайо. Насморк и все прочее — знаки судьбы. Этой ночью • ты должна убежать от Кукулькана к Воину, который тебя носит в сердце. Он увидел тебя когда-то слепыми глазами своей матери. В чью честь, если не в твою, он назвал себя желтым?

Яи. А он сильный?

Гуакамайо. Как-то раз он лег в реку, подставил спину женщинам, чтобы они на ней стирали, и они стирали сто дней, а он не двинулся, пока не пришла ты сполоснуть рубаху в синих, цвета грозы, цветах.

Яи. Теперь я понимаю, почему мне казалось тогда, что ноги мои уходят в реку и как-то дрожат, словно идут пузырями, а чресла мои гладит воздух, вода, дымящиеся травы и огромные каменные руки.

Гуакамайо. Желтый Воин носит тебя в сердце!

Яи. Я бросила то, что стирала — не помню, правда ли это была i рубаха в синих цветах, и присела на берегу, и от новой сладкой тоски отвердела моя грудь, ослабли ноги, волосы взмокли, а губы… Кто знает, какая она, истинная любовь. Гуакамайо. Аку-кнак. время не ждет!

Яи. Он носит меня в сердце?