Blok.NOT / Джанни Родари. Грамматика фантазии. Gianni Rodari. Grammatica Della Fantasia

> счастье, - его “духа-охранителя”. Если мы вернемся к нашей сказке

теперь, то наиболее вероятно, что кот предстанет перед нами

двуликим: с одной стороны - таким, каким его так хорошо описала

Сара Мелаури, то есть приобщающим своего хозяина к развращенному и

бесчеловечному миру; но если посмотреть с другой стороны, то мы

увидим союзника, добивающегося справедливости для своего

подопечного. Во всяком случае, этот старый кот, наследник

неведомых, тысячелетних традиций, осколок времен, погребенных в

безмолвии доисторических эпох, на наш взгляд, заслуживает лучшего

отношения, чем ловчила, подсовывающий взятку, или придворный

прощелыга.

Конечно, ребенок, слушающий сказку про Кота в сапогах,

воспримет ее как событие сегодняшнего дня, где ни истории, ни

предыстории нет и в помине. Но какими-то неисповедимыми путями

ему, наверное, все же удается почувствовать, что истинное зерно

сказки - не головокружительная карьера самозванца - маркиза де

Карабаса, а отношения между молодым героем и котом, между сиротой

и животным. Именно этот образ - самый запоминающийся, в

эмоциональном плане самый сильный. Он укрепляется в ребенке еще и

благодаря целой гамме привязанностей, частично сосредоточенных на

реальном или воображаемом (игрушка) животном, важная роль которого

в жизни ребенка уже описана психологией”.

В Э 3-4 1972 г. той же “Газеты для родителей” появилось еще одно выступление “В защиту Кота в сапогах” - статья Лауры Конти; привожу ее почти полностью:

”…Мне хочется рассказать, как восприняла ребенком, то есть

полвека тому назад, историю про Кота в сапогах я сама.

Прежде всего, Кот, так же как его маленький хозяин и как я,

был Маленький среди Взрослых, но благодаря сапогам мог делать

большущие шаги, то есть, оставаясь маленьким котом, имел

возможность эту “маленькость” преодолевать. Я тоже хотела

оставаться маленькой, но делать то, что могут делать взрослые

более того, еще уметь их обскакать… Соотношение ребенок

- взрослый, выходя за рамки буквального смысла, за рамки величины,

приобретало переносное значение. Кот, помимо того, что он

маленький, еще и недооценивается взрослыми, они считают его

бесполезным: присутствие кота в нашем доме объяснялось досадным

капризом с моей стороны. Поэтому я безмерно радовалась, когда

бесполезная животинка превращалась в могущественного союзника

человека. Чем Кот в сапогах занимался, мне было совершенно

безразлично, настолько, что я начисто про то забыла. Понадобилась

”Газета для родителей”, чтобы я вспомнила его дипломатические

выверты - действительно довольно беспардонные. Но, повторяю, дела

его меня не интересовали, меня интересовали результаты: мне важно

было - да позволено мне будет выразить взрослыми словами детское

ощущение, - поставив на заведомо проигрышную карту, все-таки

выиграть. (Не напрасно же мальчика, которому в наследство достался

всего лишь кот, поначалу все жалели.) Итак, меня привлекали два

превращения: из маленького в большого и из неудачника в

победителя. Сама по себе победа меня не занимала, меня волновало

то, что свершилось невероятное. Двойственная природа Кота

(маленький - большой, неудачник - победитель) тешила не только мое

парадоксальное желание быть взрослой, оставаясь маленькой, но еще

и другое, тоже парадоксальное желание: чтобы победило существо,

которое продолжало оставаться маленьким, слабым, мягоньким

котенком. Я ненавидела силачей; когда в сказках описывалась борьба

между сильными и слабыми, я всегда сочувствовала слабым; но ведь,

если слабые побеждают, значит, они сильные, значит, их тоже

придется возненавидеть… История Кота в сапогах уберегала меня от

этой опасности, потому что Кот и после того, как он одержал верх

над Королем, оставался котом. Повторялась история с Давидом и

Голиафом, только для меня Давид так и оставался пастушком, не

становился могущественным царем Давидом. Не подумайте, что я

провожу это сравнение постфактум: тогда же, когда мне поведали

сказку о Коте в сапогах, меня знакомили со священной историей; то,

что пастушок становился царем, мне нисколько не нравилось, мне

нравилось только одно - что он, будучи вооружен маленькой пращой,

убил великана. В отличие от Давида Кот, победив Короля, сам

королем не становился, а оставался котом.

Таким образом, обдумав свой личный опыт, я полностью

присоединяюсь к тому, что говоришь ты: в сказке самое существенное

не “содержание”, а “ход”. Содержание могло быть и конформистским,

и реакционным, но ход совершенно другим: показывавшим, что в жизни

важна не дружба Королей, а дружба Котов, иначе говоря, маленьких,

недооцениваемых, слабых созданий, способных одолеть власть

имущих”.

Творчество и научная работа

В порядке комментария к главе 44, по поводу школы, следует привести отрывок из книги покойного Бруно Чари “Методы обучения”.

”На первый взгляд может показаться, что между художественной,

творческой деятельностью и научной работой нет ничего общего. В

действительности же связь между ними есть, и притом тесная.

Ребенок, который в стремлении себя выразить орудует кисточками,

красками, бумагой, картоном, камешками и пр., вырезает, клеит,

лепит и так далее и тому подобное, тем самым развивает в себе

определенные навыки: умение обращаться с материалами, быть до

известной степени конкретным, точным, что содействует формированию

общих научных навыков. Последние, впрочем, тоже имеют творческий

аспект, выражающийся в том, что истинный ученый умеет пользоваться

для своих опытов простейшими имеющимися под рукой средствами.

Поскольку, однако, все мы признаем, что научная подготовка должна

базироваться на фактах, наблюдениях, на реальном опыте подростка,

я считаю своим долгом подчеркнуть, что важнейший вид творчества

- художественное слово - понуждает учащегося зорче всматриваться в

реальность, глубже погружаться в опыт…”

Ученики Бруно Чари разводили хомяков, считали по системе майа, условное наклонение изучали, экспериментируя над хранением мяса во льду, половину классного помещения превратили в художественную мастерскую, - словом, во все, что бы они ни делали, они вкладывали фантазию.

Искусство и наука

(см. главу 44)

Интересна - с точки зрения выявления аналогий и гомологии в структурах методологии, эстетики и науки - книга “Наука и искусство”, вышедшая под редакцией Уго Волли (”La scienza e l’arte”. Mazzotta, Milano, 1972). Основной тезис ее таков: “Для научной работы и работы художника характерна одна и та же главная черта, а именно: установка на то, чтобы моделировать реальность, осмыслять ее, преобразовывать, иначе говоря, придавать предметам и фактам социальное значение. Все это - семиотика реального”.

Ряд работ, написанных во много рук, исходит из традиционного отделения искусства от науки, но лишь для того, чтобы отвергнуть это разграничение, доказать его необоснованность и выявить то общее, что их все больше и больше объединяет, то, чем они занимаются, все более и более схожими средствами. Компьютер, например, служит и математику, и ищущему новые формы художнику. Живописцы, архитекторы и ученые работают сообща в центрах автоматизированного производства пластических форм. Формула Нейка для его “компьютера-графика” прекрасно подошла бы к “грамматике фантазии”. Вот она, я специально ее выписал:

”Дадим определенное число знаков “R” и определенное число

правил “М”, на основе которых эти знаки будут между собой

сочетаться, а также определенную интуицию “I”, которая будет

всякий раз устанавливать, какие знаки и какие правила, то есть

какие “R” и какие “М”, следует отобрать. Сочетание трех элементов

(”R”, “М”, “I”) и составит эстетическую программу”.

В которой, подчеркнем мы, “I” олицетворяет случайность. Можно также заметить, что с помощью этого сочетания можно выразить и “бином фантазии”, в котором “R” и “М”, с одной стороны, суть норма, а “I” - творческое начало. Впрочем, еще Кли, в докибернетические времена, говорил: “В искусстве тоже достаточно места для научного поиска”.

Share and Enjoy: