Blok.NOT / А. Скромницкий. “Жасмин”

недолговечном материале, они превратились в пыль и тлен, нам же достались “черточки да человечки”? Это кажется смешным, но если подумать о первом искусстве Древнего Египта, или какой менее значительной цивилизации, скажем, культуре Триполья, то, что мы имеем в наличии: прекрасные шедевры, как в маленьких статуэтках, так и в огромных сооружениях. А ведь это ничтожная часть того, что потеряно безвозвратно. Могу лишь предположить (и это очень жаль) какую дрянь нашли археологи всего мира за последние несколько веков и хвастливо заявляют об открытиях века. Часто это “чудом” сохраненные безделушки и ничего более! Попробуй прочитать по ним истину, те времена, те нравы! Сплошные получаться предположения: из тысячи осколков собрать картину, ранее имевшую многие миллионы элементов. Сколько утрачено связующих элементов.

По отношении к первоначальному искусству не срабатывает современный принцип отбора, тщательного, многолетнего, но осуществляемого человеком, опытным и знающим, а не природными капризами.

Может, я далеко зашел, но я отрицаю за первоначальным искусством значение азбуки творчества. Это далеко не так. Это линь одна “буквочка” и то наименее употребляемая нами.

Продолжение письма третьего

20 января 2002

Мы толкались между острых стен пещеры. Я возглавлял шествие. Под утро, к рассвету, с трудом высвободились из этого мрачного жерла. И что мы встречаем? Снег. Валит крупный, обильный снегопад. Я облегченно вздохнул. Когда мы покидали ту сторону горы, была заложена взрывчатка с часовым механизмом у входа в пещеру. Через час она задала такой грохот, что сотряслась земля по всей Поднебесной. Мы испугались. Как бы и нас не завалило. Теперь снег; он здорово заносит любые следы. Обойти скалу и выйти к нам на плоскогорье возможно лишь благодаря воздушной поддержке, на вертолётах, но погода стала нелётной.

Мы в безопасности, враг потерял нас. Местности, которая простиралась впереди, никто не знал. Куда идти, волновало не только меня. Устроили привал. Отдохнув, думали, что же дальше.

Пуштун Дави предложил:

Командир, те два холма, едва различимые, по правую и левую руку надолго задержат неприятеля. За спиной у нас скала. Давайте возьмем прямой дорогой. Я полагаю, это земли скотоводов, но не кочевников, потому что сюда мало кто прорвется. Могут быть оседлые скотоводы или охотники; незачем терять надежды. Мы голодны, но поверьте: кого-то мы найдем.

Хорошо, Дави, ты лучше знаешь горы, веди нас, – ответил я.

Голод! Все терпят. Сколько ещё терпеть. Подстрелить бы дичь или четвероногое животное, так непогода распугала зверьё.

Молча пробивались сквозь белую тучу. Туча оседала. Люди вязли в сугробах, двое отморозило себе пальцы на руках. Терялись. Принялись окрикивать друг дружку, чтобы не отстать.

Спустя четыре часа буря утихла, тучи, словно одеяло, солнце стянуло за один край, и появилась полоска утренней синевы. К полудню ударило светило по наковальне – и затрещал мороз. Присутствие духа покинуло самых сильных. Четверых обмороженных нечем было согреть. Сделали остановку. Кто был в силах, растирал недвижных.

Раздался выстрел вблизи, потом другой, в ответ, с холма.

Что случилось, Дави? – крикнул Степаныч.

Кто-то на холме был, за тем серым камнем, – отвечал, удаляясь, Дави.

Быстро поднявшись на невысокий пригорок, слышалось как Дави распевал тонко и протяжно “Стой! Стой!” на языке пашто. Резкость телодвижений пропала, и две фигурки замерли, переговариваясь. Скоро обе спустились.

Дави подвел к нам человека. Это был юноша. В руках у него была винтовка; приближаясь, он закинул её себе за плечо. Одет он был в шерстяные шаровары, тёплую баранью шкуру и в шапке. Лицо выражало спокойствие и недоумение.

Как тебя зовут? – спросил я; Дави перевёл.

Жвак, – ответил юноша, чуточку повертев нижней челюстью вправо-влево.

Откуда ты, Жвак? Мы друзья. Нас преследуют кафиры. Нам нужна помощь: мы не пробовали уже несколько дней маковой росинки, четверо наших воинов замерзают. Покажи нам, где ближайшая деревня, – продолжал уже Дави самостоятельно.

Жвак улыбнулся и приветливо заговорил:

Я родом из селения Барсов, тут неподалёку, за возвышенностью, куда я убегал.

Я ничего не заметил, – усомнился Дави.

Юноша расправил грудь с гордостью, бесспорно, он владел обстановкой:

Наше селение с холма не доступно зрению. Около двух часов тропами – и мы окажемся перед двумя нависшими утёсами. Между ними узкая тропа в ущелье, настолько узкая, что корова, поев, не пролезет, а худая и тощая при больших усилиях. Мост для грешников в иной мир шире и прочнее, чем эта тропа. Кто взглянет на неё, подумает, там трещина не больше. У нас небольшое селение – всего 120 человек. Ещё в древности наши предки обнесли строения каменной стеной, и стена не отличается от окружающих горных пород. Мы хорошо укрыты от посторонних. Я проведу вас, вы наши гости, а гостям у нас испокон веков почёт.

Собрав последние силы, наша группа легковооруженных преодолела ложбину, и полные усталости доковыляли до трещины в скале, беспощадно заваленной снежными заносами. Кто бы подумал – это ворота деревни? Расчистив лопатами завал, по одному, цепочкой, змейкой скользили по расщелине. Надежда, мысли о тепле и уюте придавали бодрости. Спустя полчаса, вылезши, все восторженно вскрикнули; эхо тысячей теннисных мячиков отразилось от удивительно стройных вертикальных скал и ударило в барабанные перепонки многозвучной дробью мягко, резко, глухо и чётко одновременно.

Село Барсов. Вот как оно выглядело. Южные “ворота”, через которые мы попали сюда, неразличимы ни с высоты птичьего полета, ни с тридцати метров. Село занимает где-то сотую часть долины; сама же долина относительно ровная, круглая или овальная, что не различимо, она обнесена частоколом скал и потому напоминает кастрюлю, но её дно приподнято с одной стороны, а с противоположной опущено: северная сторона выше южной. Ближе к северу дно чудно вспухло, вырос бугор, на нем и стоит село Барсов. Для пущей убедительности и неприступности село на бугре, широком и выпуклом, обнесено каменной оградой – сущая крепость, в центре имеющая высокую башню мечети или наблюдательного поста. Такая вот странная кастрюля с покатым дном, где пониже её краёв мостится внутри шишак с острой палкой. Солнце, клонясь к закату, отмечает тень скал на верхушке мечети, – значит, она выше окружающих гор, и, видимо, служит обзорной башней. Крепость, да и только, а не село скотоводов.

У ворот караулил стражник с ружьем. Юноша перекинулся с ним словами и тот второпях исчез. Мы ожидали кого-то. Пока что лица наши выражали полное изнеможение и не утратили суровости. Человек десять мужчин шли к нам навстречу по главной, центральной, но не единственной, улице. Их лица противоречиво указывали на дружелюбие и настороженность.

Жвак сообщил самому старшему из поселян:

Отец, к нам пожаловали гости, они хорошие люди и настоящие воины, к тому же им нужна помощь.

Салям алейкум, – поздоровался я.

Малейкум. Рады вам, и теперь вы можете считать, что у себя дома. Следуйте за мной, – ответил я старику.

Я оглядел внутреннее убранство селения. Дворы, обнесенные высокими глинобитными ограждениями – “дувалами”, за ними домики с плоскими крышами и крепкими, толстыми стенами. Что творится во дворах, неизвестно. Улица, которой мы шли, была каменистая и гладкая, но природная, веками отшлифованная ногами и копытами. Вдоль каменного забора всего села, внутри шла тесная улочка, образуя кольцо. Центральная улица упиралась в “чутра” – возвышение, своего рода площадь, где собираются односельчане, а площадь, в свою очередь, разбросала рукава двух улочек поперёк центральной. Выше и дальше от ворот на другом конце села и, обрамляя вершину площади, красуется симпатичная мечеть. Так что, сеть улиц похожа на человека, выпрямившего ноги по стойке смирно и раскинувшего руки, держащиеся за обруч. Ноги и торс – центральная улица, грудь – площадь, руки – улочки возле площади, голова – место мечети, обруч – забор и тонкая улочка.

На “чутре” мы повернули налево к дому с пристройками и двором, довольно обширном, где, по всей видимости, проживали Жвак и его отец. Перед воротами старик раздал какие-то указания своим сопровождающим, как мы поняли впоследствии, своим родственникам: детям, племянникам, братьям. После чего те мигом разлетелись. Нас, не заставляя ждать, пригласили в просторный дом, и 32 человека покрылись слабыми улыбками.

Хозяина, старика с седой бородой, длинным, кривым носом, словно у орла, все звали дядюшка Гатый. В деревне он был старейшиной рода, староста, малик. Этот Малик, по всему, пользовался особым уважением односельчан и родственников. Одет был в простую, просторную белую овечью накидку, в овечьей шапке и обтянут поясом из хлопчатой ткани. В доме царило оживление, и люди готовили стол для гостей.

Мы сели.

Первым заговорил малик.

Что завело вас в эти суровые края? – он обратился к Дави, приняв его за вожака, из-за его воинственной, гордой осанки.

Несчастья, отец, привели нас сюда. Мы уйдём, когда наши друзья отдохнут и согреются. Для такого маленького селения наши воины тяжелая обуза. Мы скоро уйдем, – ответил “новый” командир Дави.

Нет! Вы пробудете в нашем доме, до тех пор, пока не успокоится вокруг. Мой сын Жвак рассказал о ваших врагах. Нет лучше убежища, чем это. Когда впервые здесь поселились наши предки, это было голое место, кроме зверей: барсов и винторогих козлов мархуров, да, может, пернатых жителей неба, никто не ступал этими землями. Позже, жившие тут люди, никогда не впускали врагов в крепость. Были разные: англичане, русские. Никто не проник внутрь. Не беспокойтесь, оставайтесь сколько пожелаете.

У нас своя дорога. Простите, задерживаться нам нельзя, – настаивал Дави.

Без моих людей, а они досконально знают окрестности, вы погибните, только покинете крепость, – не отставал старик.

Дайте нам проводника, – попросил дипломат Дави.

Хорошо, но спешить некуда, – улыбался дядюшка Гатый.

На том разговор стих; подали кушанье: горячий напиток “шромбе” из кислого молока, “угру”, приготовленную из риса, зелени и масла, а также “курут”, род сыра, сделанного из творога и сухого молока.

Это объяснил мне коротышка Ним-Кун, наш парень, несколько говоривший по-английски. Незнакомая речь, удивила хозяев, они никак не думали, что среди гостей не афганцы. Им сказали, что мы все мусульмане. Это успокоило их.

Дави и Ним-Кун поведали малику о наших бедствиях подробнее, о том, что за война идёт, между кем и почему. Да! Новостям наглухо заколотили отверстие, через которое они бы сюда попадали. Ново было абсолютно всё. Не скажу, что староста понимал, о чём речь, скорее наоборот. Может потому, что они отставали в развитии, да и как не отстать, когда мир для них это непосредственно осязаемый котлован и соседние пустыни. Ближайший город километрах в тридцати, а чужие редко глазеют на голые здешние скалы.

Дядюшка Гатый, за счёт чего вы живете? Я смотрю, нечем кормится скоту на этих скалах: и неудобно, и много не выпасешь, – я попросил перевести Ним-Куна.

Глаза малика заблестели; труд людей неприметен, а когда так звёздами вспыхивают и переливаются светом немолодые глаза, значит, загадка, ответ на неё в этом огне. Староста важно проговорил:

В основном, мы пасём скот: коз и овец, но это с весны до осени. Зимой сложнее: продаём упитанных животных и овечью шерсть. Молоко, сыр, масло, творог у нас в изобилии тоже не всегда. Закупаем на проданное рис, пшеницу, кукурузу, пшено. Когда мы сбываем своё добро, появляется сборщик подати, и часть добра забирает в казну. Хотя денег мы не берём, а больше обмениваем товар, мы не страдаем. Зачем нам они? Бывают голодные годы, но мы справляемся. Наши пастбища скрыты отсюда цепью гор.

А как вы добираетесь до них, ведь та щель, через которую лезли мы, не пойдёт для стада баранов? – поинтересовался я.

Хм, постойте, но это не единственный выход. От него до нас треть куруха (около одного километра), а за мечетью второй выход, по нему слон пройдёт на коленках, однако не вылезет. В конце свод сужается и два верблюда без поклажи, бок о бок протиснутся, не более, – озадачил нас староста. – Двумя, тремя днями пути пастбища ограничены плоскими горами, они резко срываются вниз и ни к нам, ни от нас там не пройти.

А как же тайные тропы, они же должны быть? – не унимался я, ища путь к свободе.

Э-э, погостите, отдохните, нечего думать о будущем, всё в руках Аллаха, – добродушно уговаривал малик, и мы согласились переночевать до утра.

Смею заметить, жители этого села Барсов набожны и суеверны, и объяснить это просто: на 120 жителей и 25 дворов, на 25 дворов и один общий загон для скота – одна мечеть; в мечети 1 мулла и 5 учеников-последователей “мюридов” из общего число 120 жителей. С каждого двора полагается сдавать разную живность – ягненка, барана – мулле, как пожертвование. Нет, конечно, такого размаха самоуправства, как в земледельческих провинциях, где с мешка надо отдать “риш” (пригоршню) просеянного зерна мулле, после сбора урожая. И тут не хуже нахлебничают. Если попросит малик, тоже давай добро.

Вечером разложили наших четверых солдат, больных и слабых, на овечьих и козьих шкурах в одной комнате дома старейшины; остальные 28 разделились и ночевать легли в разных домах неподалёку.

Меня волновала судьба моих ребят. Сколько их выживет, сколько вернется домой? Что делать с архивом я знал уже давно, может быть, тогда, когда его получил. Моя мысль упорно билась и ратовала за то, чтобы припрятать документы. Но где? Сегодня Барсы соскребли тусклый налёт не решаемости моего вопроса. Да, здесь, в селении Барсов, надежный тайник. Местом хранения будет улочка под крепостной стеной. Следует, перед уходом, кому-нибудь, наверное, старосте, поручить сохранить бумаги на время и, либо вернуться за ними, либо попросит выслать по указанному адресу частями запакованные коробки. Надо было хорошенько подумать, прежде чем решиться на что-либо. К тому же необходим позарез верный человек из местных.

Умчались один за другим, сворой гончих, псы времени – три дня, солнечных, морозных, ветреных.

Мы быстро подружились с поселенцами, и вот почему. Мои ребята не привыкли сиде

Share and Enjoy: