Blok.NOT / А. Скромницкий. “Жасмин”

иры облегчали. Золото, в основном, засоряет жилище. Вот мы и очищали от тяжелых металлов, ну как эти… санитары леса, что ли? О! Санитары ЖЭКа, – да, Олег был мастак на меткие словечки.

Вообще мне казалось, что парень он был даровитый, смышлёный и, безусловно, откровенный, искренний и честный. По нему литература плакала, не бойсь, если не родная матушка, то уж точно близкая тетушка.

Котовчанин не прерывал разговора, что, правда, не мешало мне думать о его качествах:

Золотые украшеньица, не мешкая, сбывали, деньги долго не валялись также. Там – с девчонками “позажигаем”, там – в картишки спустим. И опять в карманах пусто, – его лицо перерядилось в бледную одёжку. – Но на одном дельце погорели. Милиция, следователь. Суд присудил уплатить штраф или отсидеть год в трудовой колонии. Пять сотен “зелёными” получалось. Из кутузки, конечно, отпустили. А деньгов-то и нету. Я и положил на всё. Срок, до которого необходимо было внести сумму, почти истёк. По сути, я вне закона. Учёба окончилась, и я подался на заработки в приморский курортный городок с товарищем. Подыскали летом себе местечко у хозяина, сдававшего домики у моря напрокат. Сам хозяин редко появлялся, а мы тем временем откладывали излишки себе в карман, помимо зарплаты, – Олег заметил мой одобрительный кивок, понимая, что зарплата была мизерная. – Меня могли взять где угодно, но милиции, какое до меня дело? Хотя случаи к тому вели: на дискотеках “местные” учиняли каждый вечер потасовки и поножовщины. Я пару раз был там. Но, думаю, ну его! Если поймают, будут устанавливать личность – и чего найдут? Отправят в райцентр – Белгород-днестровский, город в километрах 60 от Одессы. За час машиной доберёшься. Но не так в органах внутренних дел и прокуратуре. Отбывать срок я должен был в Одессе, где суд был. А этапом из Белгорода в Одессу несколько суток будут ковылять, недели пролетят, пока определятся точно. Система правосудия у нас такая!

Курортный сезон закончился, но думал, поработаем на строительстве нового многоэтажного коттеджа для отдыхающих, скоплю деньжат, может, выкручусь и поступлю в университет. Только в сентябре по ненастью в болоте, какое строительство? – и Олег умолк…

Помню, что мы невесело расставались с Олегом в распределительном лагере в Афганистане. Жаль, что мы потеряли друг друга. Что-то неуловимое подсказывало, что это была прекрасная душа, потерянная душа.

За стеклами проносились буро-желтые холмы, пригорки, рыжие горы, пустыни и хоть бы одно деревце или кустик. Земля! На что пригодна эта земля? Для кочевых скотоводов? А много ли даёт такая жизнь? Судя по снующему дорогами, городами и оазисами люду, немного. Откуда здесь быть ядерному оружию? Что ты на это скажешь, всевышний Аллах? Извините, американский президент. Чего у них, нищих, есть? Камни, песок и мечети. Кстати, башни при мечетях. Они так похожи на корпуса баллистических ракет. Иногда их по четыре, иногда по одной, но при каждом храме Аллаха! На виду! И молится ракетам, то есть башням, добрая половина мусульман…

Засим прерываю свой рассказ. Налетевшая стая диких вояк, не даёт передохнуть. Мы попали в засаду…

Ахмед! Ахмед! – кричал я своему помощнику. Ответа не было. Тело было, а Ахмеда – нет. Он был добрый малый, “азерб”, по-русски калякал сносно и выдумщик хоть куда, потому и стал моим помощником недели две назад, люблю таких. Не будь сорвиголова, сейчас бы чай пили.

Мы заперты в тесном ущелье притока реки Гильменд. К реке выход закрыли снайперы горных стрелков США. Нас 32 человека. Всё, что осталось от моей роты из 103 солдат. Высоты юг-запад-восток заняты не нами, у нас только северный пригорок с приличным пространством позади: пещеры, горы и ни одного города. Тот, что поблизости – Шахидан – в 50 километрах по течению реки. Будем уходить пещерами, лучшим и опаснейшим путём в Афганистане.

Нас называют талибами. Я не согласен. Осталось только пятеро из местного населения, другие – украинцы, русские, азербы, туркмены, таджики. Нас считают преступниками и террористами. Что за вздор! Откуда здесь преступники? Идёт война, мы обучались военному искусству. Что ещё? Я только командир роты, который закончил военный институт в Киеве, неплохо стреляю и вынесу боевого товарища, если он ранен, на собственном горбу. А кто у меня был в роте? Медики, водители, журналисты, технари, психологи, экономисты, социологи, бывшие грузчики, продавцы, бизнесмены, люди с тёмным и неясным прошлым. И понимаете… всем им… не нашлось места дома. Половина из них в руках оружия не держала. Да и теперь уже не держит. Полегли славные казаки. Тяжело ли убивать? Убивать не тяжело, тяжело не убивать! Ахмед уже должен сидеть на приёме у своего Аллаха и без церемоний попивать с ним запрещенное вино лучших сортов. После смерти можно.

Кого же взять в свои помощники: Владимира Степановича, старого сибиряка, или Рустама? Нет, он механик. Владимир Степанович сгодится. Не раз под вечер заведёт интересные истории, которые приключились с ним в тайге. Бывало, пять суток бродил по непролазным дебрям без воды и хлеба, с малым запасом крепкой местной горючей водки. С таким беда не беда. Сядем, как-нибудь у огонька, а он и говорит: “Эх, ребята, зелёные вы ещё. Знаете, как из глуши незнакомой выбираться-то? То-то же. Надо найти ручеёк и идти по течению, он обязательно впадет в речку, речка в реку, а на реке обязательно будет, если не город, то люди, точно”. Да, нам-то, совсем наоборот, нужно подальше от городов, раствориться и мелкими группами дёргать кто куда. Но пока отбиваемся. Патронов, жаль, маловато, гранаты на исходе, да наши умельцы били на днях три дерева, достаточно крепких и упругих, и понаделали себе луки и стрелы. Экономим и то и другое.

К вечерней заре, когда солнца нет, а по утёсам расстилается оранжево-красное покрывало, зашевелились наши противники.

Тупые и безмозглые американцы, прекратив бессмысленную пальбу в горной местности, решили испробовать на нас своё лучшее оружие – психологическое. Ну, недотёпы! Включили на полную громкость динамики переносной станции, и надо же! На местных диалектах и английском языке в придачу. Спрашивается: кто! кто из моих солдат чего-нибудь понимает? Прям, как овцы волкам блеют. Смешные, да и пусть их, к чертовой матушке, упражняются.

Горы не сильно вверх тянутся. Это хорошо. Простреливать будет посложнее. Пещера, которую мы облюбовали для командования с Владимиром Степановичем, не глубока и поката. Судя по ветру, где-то есть выход. Через три-четыре часа он обнаружился в 100-150 метрах немного выше и там, где надо, близко от плоскогорья на Севере. Двигаться назначено было в полночь, чтобы к утру выспаться и снова в путь. Там, может, благодаря обману, будем иметь несколько преимущества во времени перед янки. И не забыть бы черкнуть в своих заметках пару строк малютке Жасмин…

Пока народ тут курит, и делать нечего, солдаты принялись делиться, кто чем. Попадались и суеверные:

Замечали, ребята, как вдали меж больших камней, появляются молодые люди: юноши, подростки, иногда, вот не соврать, дети, – завел один солдат, селянин русский.

Что-то такое бывало, – поддержали некоторые. Взвод, кто был не на посту, незаметно сжался до маленького шерстяного клубка.

В тумане часто они стоят, а потом бац! И след простыл. И мне мерещилось, – подхватил третий.

Это души неприкаянных, – уточнил пуштун Дави, местный житель, весьма набожный. – С тех пор, как были разрушения в Америке и война началась, когда тело неприкаянного спит у себя дома на родине, душа его летит во сне сюда, они всё видят? Как люди мрут, как лошади дохнут. Просыпаясь, они говорят своим близким о странном сне. Сами дивуются и спрашивают: “Что бы это значило?”

Мне перевели эти слова; я подумал: “Отчего же, может и такое быть”.

19 января 2002

Два дня ничего не ели. Терпим. Сколько ещё? Не могу знать, но умирают не от ходьбы, а от того, что сидят. Хотя двигаться было рано, и потому кто-то запел народную. Пел пуштун на родном языке. Пока не переведут, гамма звуков так и останется всего лишь звуками в пустоте. Я благодарен переводчику, он блестяще передал смысл, силу и красоту пуштунской речи; однако потерялась рифма:

Любовь, что сердце обжигает

И молодых притягивает,

Я твой, но ревность душит меня,

Одолев врагов, приду в сад твоей любви…

Американский флаг обращается в пепел передо мной,

Когда кину взгляд на земли детства.

Метнув огнём пули,

Перед афганцем свалится противник.

И с новым боевым походом,

Возвеличится на гребне наша слава,

Несмотря на полное превосходство недругов, – Мы, горцы, не падём.

И куда б мои стопы не занесли тело моё,

У меня в сердце солнечный восход Родины.

Как эта песня приободрила моих солдат! Эх, а ведь восход в этих краях нешуточно пылает. Находясь среди товарищей по несчастью, среди простого и очень бедного народа, проникаешься их величественной, незамысловатой мелодией жизни. Кто ты? Европеец? Нет, ты уже не европеец. Ты свой, ты афганец. Где бы ты ни был, ты – афганец, гордый, несчастный, отчаявшийся, однако храбрец.

Итак, 32 храбреца, 32 афганца. Если и были трусы, то, как динозавры, повымерли.

Цель нашего отряда вряд ли будет достигнута: передать полковнику Казыму, находящегося близь г. Кандагара с тремя тысячами солдат, архив, вернее часть архива, правительства Талибан. Нам, мне и полковнику Казыму, полагалось с боями добраться до Герата к западной границе Афганистана, причем встретиться мы должны были на дороге Кандагар-Герат, приблизительно у местечка Диларам. Сейчас Диларам для нас на юго-западе, Кандагар на юго-востоке на равном расстоянии около 150 километров. Мы же постепенно уходим ещё дальше в горы в безлюдье. Наша миссия потерпела провал. Хотя, честно, можно бросить архив или попросту уничтожить, да, боюсь, такие бумаги не из тех, что безнаказанно дадут себя сжечь. И вот почему. Содержание всего архива, разделённого между спецотрядами, – это постановления, декреты, законы. Та часть, которая попала мне, состоит из документов министерства внутренних дел, касающихся внутреннего положения в стране до начала боевых действий. Это и законы шариата и писульки об их исполнении, и об их нарушениях, и принятые меры наведения сурового законного порядка.

Данные бумаги, а их общий вес 120 килограмм, по сути, носят на себе печать смерти, за каждым листочком стоит чья-то смерть, 120 килограммов чьих-то смертей, а от неё, как известно, не избавится, потому и тащим за собой. Есть у меня и свои соображения на счет того, чтоб архив уцелел. Первое: он представляет угрозу участникам Талибана, в случае если победят американцы и силы Северного Альянса. Второе: он представляет не меньшую угрозу афганцам, если затянется гражданская война. Первое понятно. Второе требует пояснений. Талибан ввёл шариат в подконтрольных себе территориях. Шариат предписывает суровые законы ислама, которые с трудом способен исполнять обыкновенный афганец. Недаром в народе живёт древняя поговорка: “шариат хорош для мёртвых праведников”. За нарушения предусмотрены жестокие наказания, как и в России во время гражданской войны, что видно в одном из документов от 1 марта 1922 года, где В. И. Ленин писал: “Со взяткой… Государственное политическое управление может и должно бороться и карать расстрелом по суду”. В общем, что-то похожее, только поводы куда пустяковее. А людям не сладко. Надеюсь и второе моё соображение понятно.

Письмо четвертое неизвестному адресату

(неоконченное)

19 января 2002

Здравствуй, мой ясный свет! Сколько за это время произошло со мной, а чем поделиться, не знаю. Уж как подумаю о тебе, так мигом оказываюсь в родных краях… Слышу твой безудержный радостный смех… Какая минута! Тяжело долго не видеться.

Ежеминутно отрываюсь от письма. Ух, я им! Да, впрочем, люди они может и не плохие, это я слегка не своим делом занимаюсь. Рубаю дрова, когда нужно землю копать. Мы забрались через узкое горлышко на самое дно сосуда, который крепко зажат ненасытными руками добрых американцев. Мышки в западне, у выхода – кот, ненатурально улыбаясь, думает задобрить, хулиган.

Но в сторону это. Сейчас я хочу обсудить, если возможно, один важный вопрос. Вопрос касательно искусства. И непременно художественного, зная, как ты любишь фольклор, изобразительное творчество древних народов. Мне удалось в одной пещере (мы там ночевали) собрать некоторый материал, довольно обширный и, может, не совсем богатый, но полезный.

Прежде всего, хочу затронуть тему места искусства в нашей жизни, в данное время. Тебе не понятны пока, что же такое искусство художественное, будь то слово или краски. Откроем, однако, завесу!

На каждом шагу ты можешь встретить проявления человеческой мысли, причем они скомпонованы и размещены в беспорядке и порядке, разом и отдельно, заметно и тайно, прямо и исподволь, так, что начинаешь терять интерес ко всему этому. Почему? Ответить просто, что это сплошь посредственное, было бы легкомысленно. Ведь при одинаковом таланте, когда перед тобой их 5-10, отличаемых, но не преобладающих один над другим, теряешь главное – внимание, долгое и страстное. Уточню, что я имею в виде под искусством.

Как зарождалось оно. Стоит ли считать простые линии углём, нанесённые на скальных стенах древним человеком – первым творением мысли, получившей толчок от чувств. Спорно. Если вглядеться пристальней, возникает ряд сомнений. Например, техническое. Почему существуют такие диспропорции в деталях: огромный двухмерный бык, буйвол или другое копытное и схематическое солнце, звёзды, люди и орудия труда (луки, копья и т.п.)? Почему появилось желание что-либо изображать и для кого это нужно? Может, бурный всплеск эмоций, свойственный также и животным, вдруг заставил передать такие яркие чувства другим сородичам, уже имеющимися в наличии орудиями труда. Вокруг нас изрядно примеров, когда есть что-то схожее в узорах и рисунках неумолимой природы, облаках, покрове животных с нашими ранними представлениями, и что мы увидим, – зависит от одной фантазии.

В рисунках раннего человека чувствуются не домыслы и переменчивость нашего восприятия, когда этот видит одно, тот – другое; нет, видно конкретное, понятное для всех, отдалённо напоминающее самый предмет, а не причудливый узор природы. Отдаленность предмета, его схематичность – характерные особенности раннего творчества. В каждом из нас временами просыпается неодолимое желание – рисовать, малевать, калякать, даже говорить и то: непривычно, особенно! Правда, если брать свой понатасканный взгляд, то ничего больше кроме скверных каракулей не заметишь. Но как эти каракули похожи на “великие творения древних”. Может, были поистине чудесные произведения, но, созданные на плохеньком,

Share and Enjoy: