Blok.NOT / А. Скромницкий. “Жасмин”

ась. Я вышел за порог дома. На противоположной стороне заскрипели ворота, и появился Владимир Степанович, наш сибиряк.

Командир, уже скоро вечер. Пора бы ребятам быть здесь.

Я послал их за дровами. Будут, вот-вот будут, – растерянно пробормотал я.

Что-то вы какой-то не собранный. Эх, мне бы щас балалайку, я бы мигом развеселил всю округу, а вас и подавно. Знали бы вы, какие я частушки “сбацать” могу. Жаль только, нет инструмента, – зычно, по-мужицки затараторил Владимир Степанович.

Тут у них в селе есть инструмент, не балалайка, конечно, но я попрошу у хозяина для тебя музыкальную штучку.

Вот здорово, – подпевая себе под нос, Степаныч, было, стал у порога, как послышались голоса наших ребят. – Ну, пойду-ка встречу их.

И заковылял сибиряк обратно.

Вечером расстелили на полу “дастархан” (скатерть с едой), угостили мясной похлёбкой “шорве” и “мастом” – кислым молоком. У афганцев полагается при начале какого-либо дела говорить “бисмилла”. Это было сказано перед едой. “Шукр” – благодарение после еды. На ужин был приглашен и мулла. Я мало обращал на него внимание, но хорошо запомнил, как он, в споре с маликом, произнес:

Границы шариата узки и в тоже время они беспредельны.

О да, законы растяжимы везде, где бесправны люди!

Из общего веселья выделился молодой парнишка нашего отряда – Банг. Его прозвали Бангом за приторговывание наркотиками. “Банг” по-афгански название наркотического средства. Ясно одно – сейчас он с нами, наркотики канули в Лету, но имя осталось. Выращивание сырья для наркотиков, торговля им весьма распространённое занятие в Афганистане; не секрет, что это совершается по одной причине – бедности. Других средств выжить, кроме как сеять и собирать коку или мак в суровом и неустойчивом климате для сельского хозяйства, попросту нет. Бизнес опиума и гашиша процветает. Ещё мальчишкой Банг промышлял гашишем. Его заставляли родители. Да и что он мог понимать? Он думал это так и есть, раз все задействованы в процессе производства наркотиков, для него только растений, не больше. Банг вырос и столкнулся с враждебностью к своим заботам, к своим дням и ночам непомерного труда. Пришли войска как-то летом и расстреляли часть населения, а товар изъяли. Для собственных нужд. Банг мальчишкой подался в город. Там не было работы. Царил голод и нищета. Помыкавшись, повкалывав на разных хозяев за гроши, он надорвал своё здоровье, болел, а когда выздоровел, то понял – жалкий труд загонит его ещё юнцом в гроб, и обязательно с горбом.

Он присоединился к нам, когда формировалась рота. Чудом, думаю, он ещё жив и его не догнала пронзительно свистящая жительница воздушного мира – пуля.

А привлёк он внимание всех тем, что взял “рубаб” и начал петь дивную песню “Как люблю я эту страну”. В ней говорилось о любви к своей стране, о её горах, реках, небе, древних руинах, оазисах, ветре, степи, о мире, об искусстве, стихах. И Єтими стихами будет снята завеса с людей и земли, будет зажжена звезда в высях и свет звезды будет Завтра, на радость всем.

Поэтические души не редкость среди простых трудяг. Музыка растёт корнями из села. В городе она лишь распускает густые ветви с листьями, цветами и плодами.

Мои ребята, кто не понимал смысла напеваемых мотивов, замолчали, поглядев на ошеломлённых пастухов. Они плакали.

Наши ребята переглянулись. Чтобы развеять невольное молчание, я спросил:

Банг, что это за песня? Чьи это слова?

Банг задумался на мгновение и сказал:

Мать и бабушка часто пела мне в детстве… Я не знал, что они поют. Я считал, это их любовь говорит, говорит, обращаясь ко мне, – тут он запнулся и, вскинув голову назад, словно припоминая что-то новое, продолжал. – Мы, детишки, любили слушать. Они отрывали свои души, чтобы вложить в нас тот огонь, который достался им от предков, от лучших из лучших на земле. Мама раскладывала, бывало, костёр, и мы вместе варили похлёбку. Простую, без мяса, на муке и луке. Голодали ли мы? Я не знал, что такое голод, – я был ребёнком. А много ли ребёнку надо? Да, я вырос слабым и болезненным, но тогда меня интересовала совсем не еда и не одежда. К нашему костру подбегал соседский мальчишка и предлагал: “Идём!” Я отвечал сразу, не задумываясь: “Пошли”. Мальчишка был предприимчив и предложил: “Давай с тобой букашек будем ловить?” – “Давай”. Спустя несколько секунд я восклицал: “Я тебе столько букашек наловлю!” И мы залазили в укромный уголок, где нам не мешали “делать важные жизненные открытия”. Потом я возвращался к маме, она насыпала суп, и он поедался в захлёб. Поужинав и сняв котелок с огня, мы сидели и грелись, а мама ласковым и добрым распевала стихи, легенды. Я впитывал их как губка воду. Я думал, мама и есть создатель стихов, этой музыки души, настолько она трогательно и чисто их проговаривала. Уже повзрослев, в городе, я узнал, что это стихи величайшего поэта Афганистана Сулеймана Лаика, который жил в прошлом веке. Для меня это кое-что изменило: у меня была только мать, теперь я знал, кто мой настоящий отец. Он отец всех нас, и нет у нас других отцов, кроме тех, что являют нам лучшую частицу себя. В каждом из нас собраны крупицы прошлого. Я вот сижу и знаю, я наконец-то повстречал сразу стольких людей, у которых собраны лучшие крупицы прошлого, не одна-две, а пригоршнями. Мытным валунам прошлого не место в наших сердцах.

Банг заслужил всеобщее уважение.

Степаныч попросил инструмент и, чтобы поднять дух и заставить его плясать и корчиться от забав, кататься по всем уголкам тела, разбирать от смеха животы и глотки, спел русские частушки. Они были просты и на редкость чудаковаты. Кто понимал, валился на пол от хохота.

Но в глаза постучалась старая, но всегда новая гостья – ночь, и попросила безгласно: “Пора опочить”, что и было исполнено.

У меня из головы не выходила смугляночка с маленьким носиком, и я не заснул, пока не замучил себя окончательно мечтами и вопросами.

Отсекая кинжальным рассветом голубое небо от бело-черной земли, появилось багровое круглолицее солнце. Я впервые за долгие месяцы, а может и годы, любовался игрой солнечных лучей, горными куропатками, купающихся в них, полоскавшимися на щемящем ветру краями шали у сгорбленной под непосильной ношей старушки. Она несла кувшин с водой, постоянно вздыхала, охала и останавливалась. Моя привычка вставать с восходом солнца неожиданно пробудила дремавшие дотоле силы души. Фаустовское “остановись мгновенье, ты прекрасно” на “n”-ом году жизни посетило и меня. Изведаны все страдания. В награду – этот прекрасный миг.

Зашевелились люди и во дворе старосты.

Нет!

Ладно!

Я протёр для пущей уверенности глаза. С кувшинчиком в руке появилась Каутара. Не успел я опомниться, как она прошмыгнула у меня под носом. У калитки остановилась; подождала, наклонив голову; я опять зацепился за душевную приветливую улыбку и чуть не упал. Не спеша, она удалилась. Вслед за ней промчался Дави. Чуть приотворив калитку и высунув голову наружу, он тоже постоял недолго, но на улицу и шагу не ступил. Ему это надоело или что иное, только он не стал преследовать Каутару и повернул обратно. Столкнувшись со мной Дави чему-то смутился и, чувствовалось, хотел сквозь землю провалиться.

Что, Дави, неужто девушка приглянулась или я ошибаюсь? – лукаво поддел я его.

А-а…э-э…гм. Кто? Она? – жилки на шее Дави натянулись и вздрагивали. – А что?

Ты знаешь, кто она?

Она… дочь этого…ну, Гатыя… малика.

Она его дочь? – деланно удивился я.

Эх, в наших краях, да чтобы такой рубин пропадал! – восторженно воскликнул Дави, но тут же опомнившись, ответил. – Дочь его, дочь. Вот только имени не знаю…

Каутара её зовут.

Почему ж вы спрашиваете, кто она, а сами имя её называете?

Это единственное, что я знаю о ней, она сама мне вчера имя сказала. Это всё.

Вам? Она? Не может быть! Эта голубка, а не рубин.

Почему голубка?

Каутара – это “голубка” по-нашему. Командир, так вы меня опередили, – Дави поднабрался решительности и сам пустился вокруг да около. – А вам она как?

Я же с ней перекинулся парой фраз, что я могу сказать? Хороша, приятна, божественна.

Точно, опоздал. И вы влюбились?

Что за вздор!

Э-э! И медведи любовь крутят.

Что ты! Не до этого, – пытался я увернуться от ребяческих, юношеских нападок Дави. – Забыл я, что это такое. Да и зачем оно? По-твоему, можно так, легко, ни с того ни сего полюбить?

А то как же? Иначе и не бывает!

Бывает. И не только бывает, а так и есть: везде и для всех, – секунду я порылся в своём прошлом; достал блокнотик и прочитал про себя одну запись. Дави сказал следующее. – Я вывел для себя правило; оно мне помогало не размениваться в жизни по мелочам, а ценить исключительное, важное: знать любишь ты или нет.

Что же это за правило? – горячо, с нетерпением и недоверчивостью пролепетал юноша.

Только напряжение всех – всех! – душевных сил может привести к определению любви.

Я ничего не понимаю.

Сначала и я не понимал, а потом всё просто.

Дави махнул рукой и со вздохом:

А! У каждого в голове свой дурман! – выбежал со двора.

Мне не раз доводилось слышать о себе: “Хоть и не весь, а тёмный”.

Мальчишка, не бойсь, также подумал. – решил я и, привороженный к невидимым глазам, мечтательно побрёл по коридору прямо в спальную комнату.

Я загнал ещё одну четверку удалых лошадей. Четыре дня я был с ней. Мы удирали от всего и всех, ловили сачками безмятежности тучи багрянистых легкокрылых бабочек – секунды. Нам доставалось поровну. Я помню всё и ничего. Ровные дуги её бровей превращались в треугольники; смех, да мы смеялись; я плакал по ночам; она грустила о чем-то; мы срывали веточки сосны; я почему-то страдал; я не хотел думать о будущем, но навязчиво, обманывая себя, всё же думал.

Это было невообразимое, неописуемое время.

27 января 2002

На исходе седьмого дня, когда выздоровел последний боец, мы попросили разрешения дядюшки Гатыя отпустить нас и дать в проводники толкового человека.

Вот пусть мой сын, Жвак, и укажет путь. Такого следопыта и знатока гор, ущелий, проёмов, ловушек вам не сыскать, – предложил старик.

Мы охотно приняли это предложение. Жвак понравился всем без исключения своей любознательностью и пылким, задушевным, дружеским нравом.

В селе Барсов на попечение старосты я и оставил наш архив.

28 января 2002

С рассветом восьмого дня мы покинули деревню, направляясь через северный свод в скале, через пастбища, посыпанные снегом, ступать по которым было не лёгкой задачей. Меня вызвалась проводить и попрощаться, тайком от своего отца и родственников, Каутара. Я заранее с ней договорился, чтобы она нагнала в дороге. Я должен был отстать от отряда. Полчаса, держась за руки, молча, мы хватались за блуждающее, тающее счастье – счастье быть вместе. Полчаса истекли; ей необходимо было возвратиться домой, иначе её отсутствие заметят, и тогда несдобровать.

Слезы проступили на глазах девушки. Губами я снял со щек, с ресниц, эту душевную боль. Соль разъедала мне губы и жгла душевные струны. Струны рвались и боль пронизывала сверху донизу, вдоль и поперек, боль прошлого и боль будущего.

Женские ручки неустанно махали вслед утопающему в снегах и льдах отряду. Я не обернулся, пока холм не закрыл нас от женского скорбящего стона.

Час отделял мой отряд от селения Барсов. Два дневных перехода Жвак определил до спуска с плоскогорья, потом ещё один и мы будем в небольшом городке Тайвар, откуда ездят автобусы в Герат и Кандагар.

Каутара, очнувшись, волоча ноги, побрела домой. Что ждало её дома?

Точка бывает красной

Отряд был уже недосягаем взгляду. Но кто-то смотрел на деревню.

Красная точка, размером с мелкую монету, осторожно карабкалась по стенам и крышам домов, сараев, избегая людей, окон и открытых дверей, попадавшихся на её обдуманном пути. Красную точку интересовали строения, ангары, мечеть, крепость. Скользить, прыгать, изучать было свойством точки. Ни на секунду она не задерживалась даже на кусочке кирпича или грани острого камушка.

Добрые минут десять точка бесновалась вправо-влево, вблизь-вдаль. Она боялась, кажется, разбудить мирный посёлок. Красная точка была мыслящей! Ей присуще ожидание. Она замертво могла впиться, словно пиявка и точить, точить, выбуравливать найденный объект. Потом снова скакать, взбудоражено волноваться на гребне своих желаний. Да, точка мыслила, желала, ждала, двигалась, жила.

На миг она застыла, её побеспокоил шорох за пределами крепости.

Какой-то сельский охотник возник из “южного” пролома и, напевая песню, закинув ружье на плечо, весело шагал домой. В руке была убитая птица, павшая жертвой меткого глаза и выстрела. Шаги охотника потревожили ещё “кого-то”. “Кто-то” был сверху, на вершине скалы, не так высоко, но достаточно, чтобы малейший, незначительный скрежет сапога был услышан чётким ухом охотника. Он обернулся. Никого. Глаза усердно искали источник звука и потянулись к небу. На скале сидели трое в черно-белой камуфляжной форме. У каждого в руках оружие. Охотник остановился, подумал, и стремглав бросился к воротам крепости. На бегу, он выкрикивал громко и звучно. Звон отразился в каждой снежинке долины; залаяли собаки. Со скалы раздался выстрел. Охотник ловко свернулся калачиком и упал, потом, приподнялся на колено и, прицелясь, снял одну мишень. Самого же ранили в ногу, и кровь била ключом, замерзая на белой скатерти причудливой мёртвой саламандрой.

Снова выстрел. Тишина. Автоматная очередь. Шум осколков. Повторная очередь. Перерыв. Залп из крепости. Огоньки со скалы. Свет. Мерцание. Музыка пуль. Молчание. Крик. Жар. Мороз. Стон. Пальба. Шепот. Смех-почему-не-знаю. Жизнь. Смерть. Дыхание. Очередь. Вдох. Выдох. Жизнь. Смерть. Дыхание оборвалось. Желто-оранжевые лучи. Багровые пятна. Дым. Порох. Свежесть Снега. Грязь. Тень. Свет. Душа. Нет.

Это было постепенно и одновременно.

Менялись картины и образы.

Неизменна была только красная точка. Но тут она бесследно исчезла.

Красная точка используется на вооружении ряда стран. Это луч лазера оставляет свою точку на цели. Передвижная ракетная установка на четырех осях типа “СКАД”. Общий вес ракеты-снаряда – 5 тонн. Вес боевого заряда – 900 килограмм. Расчет – 3 человека (командир; оператор-наводчик; снайпер, снабженный прицельным лазерным устройством). Дальност

Share and Enjoy: