Loading ...t face=”Times New Roman” size=”3″>Чинчибирин. Яи! Яи! Яи!
Гуакамайо (его не видно). Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!
Чинчибирин (ищет Яи). Желтый Цветок! Яи! Яи! Яи! Желтый Цветок! Я и!
Гуакамайо (его не видно). Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! .
Третья красная сцена
Красный занавес цвета заката, волшебного цвета заката. Появляется Чинчибирин в желтой одежде и желтой маске, с желтым луком и желтой стрелой. Он скачет легко, как пламя, почти не касаясь земли.
Чинчибирин (кричит). Яи! Яи! Яи!
Гуакамайо (его не видно). Квак! Квак! Квак! Квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!
Чинчибирин (ищет Яи). Желтый Цветок! Яи! Яи! Яи! Желтый Цветок! Я и!
Гуакамайо (его не видно). Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!
Яи. Это была вода, ха-ха-ха!.
Гуакамайо. Смотрю — а я весь мокрый…
Яи. Прости, я знаю только то, что видела: костер, пожар, пламя… желтое пламя, красное… и синее, а посредине ты, как будто над вулканом…
Гуакамайо (помолчал; потом, печально). Вот схвачу насморк, кто меня вылечит?
Яи. Ха-ха-ха! Я и вылечу, когда гусеница из ноздри полезет!
Гуакамайо. Аку-квак хочет украсить свой наряд крыльями мотыльков. У нас, у Гуакамайо, из ноздрей лезут волшебные гусеницы, которые позже превращаются к бабочек.
Яи. И слепящие светлячки родятся из ваших ноздрей.
Гуакамайо. Да, они тоже. А зеркала твоих ладоней не клейкая слизь светлячка, но дыханье пламени. Они помогут спасти твой мир, твой сон, твой луг, твой пот и трепет.
Яи долго смотрит на спои руки. С Гуакамайо течет вода. Сзади выползают Черепахи.
Бородатая черепаха. Шипы и страх ждут того, кто предался року! Израненный, сонный, слабый, он слушает сквозь губку плача чириканье птиц, упившихся черной бездной, которых прозвали птицами соленых слез.
Яи. Куда же, куда я дену ладони? Они горят, как обожженные! Я смотрюсь в эту. смотрюсь в эту, и здесь я, и здесь, и здесь — и здесь. Вижу себя, и становится легче, а не вижу — больно, печет!
Бахромчатая черепаха. Беда и праща ждут того, кто предался року! Я — мать, я — и отец, у меня увели ребенка! Я дала увести себя из дому, со своей земли! Крокодил, речное дерево, вцепился в тину, чтобы его не оторвали удара от злой тени!
Яи. Напеку маисовых лепешек зеркальными руками, слезами слез, и накормлю тех, кто, как я, помогает лжи, игре зеркал.
Черепахи. Я — мать, я — и отец, у меня увели ребенка! Меня увели из дому, из моей земли! Оторвали от собственной крови! Оторвали от корня, ибо я преклоняю слух к обману! Я опьянела, чтоб сосчитать ножки золотой сроконожки, и вот — я плачу, не счесть моих слез!
Бородатая черепаха. Слух мой окроплен пеной наслажденья, как окроплен зноем песок. Пеной с улитками-ушами. Где мой слух — там его лоно с черным, обрубленным концом, а где его лоно –твоя темно-золотистая грудь, а где твоя грудь — твое сердце, а где твое сердце — мой сын. Мой сын сказал тебе: я заполз червем в твое лоно, из-за меня раздастся твой стан, и груди повиснут, как плоды, из-за меня ты будешь смеяться во сне, плакать наяву, витать в небе, жить легко и нуждаться во мне одном!
Гуакамайо. Ты выбьешься из сил! Опусти руки, подыши на ладони…
Яи. Мне легко, когда я смотрюсь…
Гуакамайо. Да, ты как будто убегаешь.
Яи. Хоть один раз ты сказал правду, мокрый попугай!
Гуакамайо. Я тебе не попугай!
Яи. Я хотела сравнить тебя с деревом, зеленым и свежим, как праздник!
Гуакамайо. Тут у нас все праздник да праздник, а ночь — не длиннее ночи!
Яи. Да, я смотрюсь в ладони и как будто убегаю. Я ухожу в них от себя, убегаю от себя, от настоящей, от моих чувств, от моих дум, от моих дел, и множусь, дроблюсь на других, похожих, которые мой облик, но не я сама. Их много! Их так много! (Глядится в зеркала ладоней.) Одна — улыбается! Одна — танцует! Эта сейчас заплачет! Эта думает, а эта равнодушна, словно все ей нипочем!
Гуакамайо. Смотри, с ума не сойди! Эти зеркала станут лучше, если ты замутишь их рассветным туманом дыханья!
Ралабаль (его не видно). Я, Ралабаль, повелитель ветра, несусь к берегу, не задевая туч, сгрудившихся утром над озерами! Я, Ралабаль, я-а-а-а, я-ааааа! Земля с ума сойдет, если не замутит ладоней туманом дыханья.
Яи. Кто же я сама — гримаса смеха, гримаса плача, гримаса печали? Я — это мои гримасы! Гримасы в зеркалах ладоней! Гримасы той, что жила в радости, пока не научилась гримасам обмана и заблужденья! Твоя многоцветная нить пронзила мне уши, вползла в меня, как слизь, из которой родятся мотыльки.
Гуакамайо. Ночь — не длиннее ночи. Прикрой зеркала ладоней шкурой дыханья и узнай, пока не поздно, путь к спасенью. Если же ты не хочешь слушать, предаешься безумству…
Яи. Говори со мной, как с призраком, ведь я — наважденье, тень!
Хуваравиш (его не видно). Я, Хуваравиш, повелитель бессонных песен, ступаю легко, чтоб не тронуть туч, сгрудившихся над слезами в доме камня. Люди сойдут с ума, если не прикроют зеркал плача дымом жаровен!
Яи (к Гуакамайо). Говори со мной на своем наречье, слезы людских племен сверкают в моих ладонях!
Гуакамайо. Земля зеркал, подуй на свои озера, чтобы они оделись туманом.
Яи. Я дую, словно лижу их… (Дует на руки, они деревенеют.) Помогло! Я подула, и случилось чудо! Злые зеркала исчезли! Облачко стало тканью, тонкой, как луковичная шкурка.
Гуакамайо. Тончайшая пленка обмана вылетела из женских уст!
Яи. А ты все ж добрый…
повернулся спиной к матери и к сыну и, воздевая руки, спотыкаясь, кинулся и келью.
Он ворвался туда и вышвырнул мяч.
– Отойди от меня, сатана!
Мячик выскочил из окна резво, как ягненок на воле, и вдруг раскрылся черным сомбреро на голове у мальчика — черной шляпой беса.
Так родился Сомбрерон.
Легенда о сокровище Цветущего Края (местность около озера Атитлан)
Меж влажных городских камней угасал день, по капле, как гаснет огонь в пепелище. Небо светилось шкуркой апельсина, кровь красных плодов питайи сочилась из облаков то алых, то золотых, как борода маиса или пумья шкура.
Человек увидел с кровли храма, что одно облако прошло прямо над озером, чуть не коснувшись воды, и легло к подножью Вулкана. Оно остановилось, прикрыло глаза, а жрец кинулся вниз, не подобрав облаченья — плащ тянулся за ним по ступеням,– и возвестил, что кончилась война. С каждым криком он воздевал руки, а после ронял их, как птица роняет крылья. Он стоял лицом к западу, и солнце отбрасывало на его бороду мертвящий свет.
Побежали гонцы в четыре края света, возвещая, что кончилась война на землях владык Атитлана.
В тот вечер была ярмарка. Озеро сверкало огнями. Сновали лодки торговцев, светясь, как звезды. Лодки с фруктами. Лодки с одеждой и обувью. Лодки с нефритом, с изумрудами, с жемчугом, с золотым песком, с ароматной водой в птичьих перьях, с браслетами из камыша. Лодки с медом и с перцем — в стручках и толченым, с солью и с ценным копалом (растительная смола, которую воскуряли богама). Лодки с красками и лодки с перьями. Лодки с терпентиновой смолой, с целебными корнями и травами. Лодки с курами. Лодки с веревками из агавы, с волокнами для циновок, с питой (веревка из волокн агавы) для пращей, с сосновыми досками, с глиняной утварью, с выделанной кожей и со шкурами, с мисками и с масками из тыквы. Лодки с попугаями, косами, каучуком и плодами айоте. у которых мелкие семечки.
Дочери вельмож сидели под присмотром жрецов в пирогах, сверкающих, как белый початок, а голоса вельмож, пенье и музыка переплетались с выкриками торговцев.
сладкую слюну, капавшую сквозь клыки, белевшие на багреце десен. И стекленел воздух, весь воздух земли, под взглядом раненных в пах зверей, и злобно стонал кабан, потерявший глаз или ухо, а лес возвещал о боли жалобным визгом обезьян.
Сквозь тьму и мрак возвращались победившие зверя женщины, и в рыжем свете костров, зажженных в честь победы, сверкали золотом головы пум и шкуры ягуаров.
В те времена женщины взяли власть. Мужчины лепили игрушки, прибирали в доме, тихо стряпали диковинные кушанья, обильно их приправляя, и стирали белье; а были и такие, кто пел и пил вино, чтоб из воздуха встали теплые сады блаженства, и гадал у пенистых вод, и чесал отдыхающим воительницам грудь, живот и пятки.
Медленно копились дни, и сотрясались камни, изъеденные оспой надписей, как изъедает слюна зимы доску, хранящую летопись раскрашенных людей; и вот люди забыли, что они — пустое порожденье досужих богов, и сочли себя богами.
Боги встретили зарю, сидя на корточках, а жители нового города увидели их раскрашенное тело и, оставив свои мысли в зеркале реки, расписали себе лица, расцветили радугой перьев, желтых, красных, зеленых — всех тех цветов, какие нужно смешать, чтобы получилась белая слюна Гуакамайо.
В городе были теперь настоящие стены, и храмы, и дома — из земли и муравьиных мечтаний, но река стала их лизать и лизала, пока не осталось следа от весомой жизни их амбаров, башен, пирамид, переулков и отливающих солнцем площадей.
Сколько языков реки лизало город, пока он не размяк, как сон, и не растворился в воде, подобно городам отраженья? Это был город Гуакамайо, Великой Зеркальной Слюнки.
Оелень наступала незаметно. Горячо шуршали бобы и тыквенные плети, ползли растенья по земле, тесня вереницы золотых букашек, черных муравьев и кузнечиков с радужными крыльями. Зелень наступала. Задыхаясь в ее плотной массе, звери прыгали с ветки на ветку, но не было просвета в зеленой, горячей, клейкой тьме. Лили дожди, словно и небо заполонили кущи вод. Дожди оглушали насмерть всех, кто еще жил, а брюхатые тучи спали на вершинах сейб, как спят на земле тени.
Море пухл о от рыб. Дождь светил им в глаза. Вся кие твари были там — с горячей бородой и с холодной, и расцвеченные кругами вращавшимися, как узоры лихорадки, и недвижные, как пятна крови на глубоководных хрящах. Всякие твари. Медузы и инфузории бились за жизнь ресничками. Растенья давили на мокрую землю дна, опускались во тьму нежного ила, в холодное дыханье наполовину окаменевших молочно-белых чудищ; голова их–древесный уголь, а усики щупальцев сочат жидкую пыльцу.
Почти забылись преданья о древних городах. Зелень покрыла развалины, и под листьями глухо звенела пустота, словно прогнивший ствол, словно овраг или топь, словно скопище живых, тихо бормотавших клубней, которые захотели оборвать волшебную связь с богами и окутали их древними лианами, как зелень окутала землю, одежда — женщину. Так люди оторвались от богов, а женщина — от земли.
![[Valid RSS]](wp-images/valid-rss.png "Validate my RSS feed"){kind=small}
Post a Comment