10 791 views

Мигель Астуриас. Зеркало Лиды Саль

---------------------------------------------------------------

А происходит все это в стране спящих пейзажей. Ее цвет чарует и
ослепляет. Зеленый край. Страна зеленых деревьев. Зеленые долины, холмы,
леса, вулканы, озера, зеленые под синим небом без единого пятнышка. Птицы,
фрукты, цветы -- буйство красок на фоне сине-зеленого сонмища.
Светоизвержение. как светопреставление. Слияние вод с небесами, неба с
землею. Слияния. Переходы и переливы. До бесконечности, золотимой солнцем.
Но разорвем, разорвем это полотнище огненно-ярких красок и попробуем на
ощупь почувствовать нежность мягкого камня, который режут для сотворения
башен и городов, богов и чудовищ; почувствовать твердость обсидиана (),
который сплавлен из самых черных ночей и зеленее самой зеленой яшмы. Потом
прикоснемся к плодам. Пальцы корабликами скользят по округлости помарросы (
Плоя дерева семейства миртовых, обладающий ароматом розы. ) с сумасшедшим
запахом, льющей мед. Преображается пейзаж, преображается свет, преображается
мир камня от соседства тропических фруктов, обращающих реальное, видимое,
осязаемое в сплошной аромат и вкус. И -- новые дивные ощущения. Трудно их
передать. Они слишком интимны, расплывчаты. Вода -- это зеркало. Или,
разрушив древние мифы, кто-то поет их, как песнь. Разрушил, едва коснувшись.
Месть мифов. Песнь в мире образов, не поддающихся никакому сравнению. Они
уподоблены только самим себе. Гватемала подобна только самой себе.
Непостижимая стертость границ между жизнью и смертью. Молчание вечных
загадок. Не надо читать иероглифы. Следует читать звезды. Синий ураган еще
не вернулся из глубины столетий. Он возвратится, тогда мы познаем века и
стили, послания и мифы. А пока упивайтесь, давайте упьемся этой красочной
Гватемалой, зеленой вселенной зелени, раненной первым камнем, упавшим со
звезд.
Здесь разыгрывается воображение. Угасшие города полны барельефов,
храмов и пирамид. Сосредоточиться невозможно. Голова идет кругом, едва, в
благоговении и восторге, предаешься созерцанию города Тикаля. Ручьи влажного
шума, странные голоса, скрип деревьев, свист крыльев врываются в бескрайнее
море безмолвия. Все трепещет, живет, погибает в расцвете сил на огромной
закаменевшей твердыне Петена (Имеютсян виду известняковое плато Петен и
каменистое нагорье, на котором расположена Гватемала). Тысячелетняя жажда
земли, но не та, что томит песчаники или пустыни, а та, что скрыта
роскошными сверкающими лесами. Но почему? Почему эта твердь, сосущая воду,
не дает здесь жить человеку и несет на себе лишь леса, великолепные до
безумия? Боги! Боги! С них все началось, стало громоздиться одно на другом.
Пирамиды на пирамидах. Потоки иероглифов на каменных божествах. Искусство
повернуть камень вспять, марево сновидений. Все вперемешку. Языки. Ритмы.
Необратимость окаменения. Непосвященный может впасть в ошибку. Под
богатейшим миром живого прячется холод смерти. Здесь самые прекрасные звери.
Самые прекрасные птицы. Кецаль. И певчая птица сенсонтль, в горле которой --
все звуки музыки. Бабочки. Калистения с крылышками-орхидеями. Змеи с кожей
из самоцветов. Смешение красок. Ирреальность красок. Голубой индюк. Или
голубое небо? Предположения. Одни лишь хрупкие предположения при взгляде на
этот мир, достоверный и переменчивый, как неведомый календарь, который
открывает и закрываетдни.
Календарь шагов. Шествующий календарь. Сказка о том, как время идет
шагами людей. Люди естественные, разумные, существующие и все-таки -- жители
миров других измерений. Индейцы Гватемалы, словно творения вымысла,
нарисованные, вышитые, вылепленные, вытканные; индейцы майя, порождения
прошлых солнц, не этого мятущегося солнца. Они идут и идут дорогами
Гватемалы, непостижимо бессмертные. Они бессмертны, потому что одни сменяют
других за прилавками рынков. Слова здесь роятся, кружат пчелами в неспешных
разговорах. Плоды окрашивают в сочные краски одежды женщин. Никто никуда не
торопится. Время принадлежит им. Они, предлагая товар, погружают руки в
вулканы золотистых зерен, в сизые тучи нежнейших тамариндов, в темные ночи
круглого перца и круглых шоколадных конфет-медалей, в терпентиновую хвою и в
целебные листья. И воз-
вращаются они на свои дороги горделивые и церемонные, ограбленные
хозяева, ждущие возвращения зеленого огня.
Они потеряли его. У них его отобрали. У них украли зеленый огонь, и на
всю их землю пала печаль. Ни влаги, ни связи расстояний. Каждый умирал там,
где жил. Джунгли, пыль. Одна лишь пыль между пальцами. Кривые улыбки зыбучих
песков. Камни. Скорбь. Колючие пальцы. Длинные колючие пальцы. Подзорные
трубы из пальмовых стволов, сделанные, чтобы буравить небо, целиться в высь,
спрашивать у звезд, когдаже вернется зеленый огонь. Тогда они опять
завладеют тем, что находится в чужих руках. У гватемальских индейцев-майя
украли зеленый огонь, принадлежавшее им плодородие, но их книги вещают, что
однажды взорвется неуемная жажда. Не только про воду и про ветер там
сказано. Окаменелая смола хранит в памяти живое дерево, и глубокий исток
этой жажды, и вопль этих людей, что идут и идут по дорогам, селениям, улицам
и площадям Гватемалы.
Города. Новые города. Новые, хотя и столетние. Двуглавые орлы, золотая
лихорадка и теологии. Нет. не насадить в землях красочного праздника религию
катакомб. Бедная Испания! Она взяла себе пустоту, обращенную в золото, и
оставила кровавые традиции, мысли и чувства, насаждавшиеся крестами и
шпагами в таких же древних городах, как этот, Гватемала Антигуа,
многозвучный и затаившийся.
Бессмертное господство. Возвращение звезд. Двери неба, запертые на
замок в виде кометы. И все те же загадки. Загадка все-местности греческого
орнамента, оплетающего наши храмы, дворцы, жилища. Однообразие ужаснее
пустоты. Надо было покончить с ним. Одурманить себя. Одурманить стены более
изысканными украшениями. Не из-за "страшной пустоты", а по страшной злобе.
Фризы, колонны, зубцы. Достаточно, умолкнем. Между маисовым зерном и солнцем
начинается кромешная реальность сна.

Зеркало Лиды Саль

Реки перестают дышать, когда приходит зима. Там, где мягко журчали
воды, стоит сухое безмолвие, тишина жажды, тишина засух, тишина водяных
зеркал среди песчаных островков; тишина деревьев, у которых от зноя и
жгучего летнего ветра пот выступает на листьях; тишина полей, где землепашцы
спят нагишом и не видят снов. Нет даже мошек. Духота. Жалящее солнце и
земля, как печь для обжига глины. Тощие коровы хвостом отгоняют жару, ищут
тень агуакатов. В редкой, иссохшей траве вяло шуршат дикие кролики и
неслышные змеи, в поисках влаги птицы с трудом поднимаются в воздух.
В общем, что говорить: тяжко смотреть на эту бескрайнюю сухмень. Далеко
вокруг она видится, до самого горизонта. Если только поднапрячь глаза, можно
различить кое-где жидкие деревца, участки растревоженной пахарями земли и
тропки, те, что появляются там, где ходят, ходят туда и сюда, и что
неизменно приводят к десятку ранчо с человеческим содержимым: с огнем,
женщинами, детьми, корралями, где жизнь склевывает, как жадная курица,
содержимое дней и ночей.
В один из таких отчаянно жарких и душных часов вернулась домой донья
Петронила Анхела. которую одни называли так, а другие просто Петранхела,
жена дона Фелипе Альвисуреса, мать взрослого сына, ожидающая второе дитя.
Донья Петронила Анхела делает вид, будто она ничего не делает, чтобы
супруг не бранил ее за то, что она работает в таком своем положении, и,
делая подобный вид, она содержит дом в образцовом порядке, все у нее на
своих местах: свежее белье на кроватях, чистота в комнатах, патио и
коридорах, глаза -- на очаге, руки -- на шитье, а ноги -- повсюду: в
курятнике, в амбаре, где мелят маис и какао; в чулане, где хранят старые
веши; в коррале, на огороде, в гладильной, в кладовой -- повсюду.
Ее муж и повелитель недоволен, если она занята по хозяйству, желая,
наверное, чтобы жена сидела сложа руки пли гуляла без дела, но так не
годится, дети тогда вырастают ленивыми. Ее муж и пове-
194
литель Фелипе Альвисурес человек просторный -- и внутри, и снаружи,
оттого он никогда не торопится и носит просторную одежду из дриля*. Цифрами
он мозги свои не перегружает, ибо весьма быстро считает на маисовых зернах;
и лишними словами голову не забивает, ибо необязательно уметь читать так,
как умеют многие, кто при всем при том не читает. Он еще потому просторный
внутри -- по ее представлениям,-- что с трудом находит слова. Кажется, будто
одно слово он тащит из какого-то далекого угла, а другое -- из еще более
дальнего. И внутри, и снаружи у сеньора Фелипе было достаточно пространства,
чтобы никуда не спешить и хорошо, очень хорошо все обдумывать. Когда, не дай
бог, настанет его час, говорила Петранхела, смерти придется поднатужиться,
чтобы унести с собой.
Весь дом подчиняется силе солнца. Голодного солнца, которое знает, что
пришел час обеда. Но за глинобитными стенами довольно прохладно. Против
обыкновения, Фелипито, старший сын, приехал раньше отца, перемахнул верхом
на лошади через ворота из высоких и острых кольев и осадил коня среди
закудахтавших кур, залаявших собак и взметнувшихся из-под самых копыт белых
голубей -- общий страшный переполох, выбитые подковами искры из каменного
пола в патио, громкий хохот всадника.
-- Что за озорство, Фелипито... Я так и знала, это ты!
Его матери не нравились подобные дикие выходки. У лошади огонь в глазах

Мигель Астуриас. Зеркало Лиды Саль
Tagged on:     

Залишити відповідь

4 visitors online now
4 guests, 0 members
All time: 12686 at 01-05-2016 01:39 am UTC
Max visitors today: 50 at 01:10 am UTC
This month: 114 at 12-11-2017 09:03 pm UTC
This year: 114 at 12-11-2017 09:03 pm UTC
Read previous post:
Мигель Анхель Астуриас. Зеленый папа

Мигель Анхель Астуриас. Зеленый папа

Хуан Хосе Арреола. Выдумки на любой вкус

Хуан Хосе Арреола. Выдумки на любой вкус

Close