Письмо второе. 12.07.2004 Теперь куда более странное дело – я пишу второе письмо, и это – на следующий день после первого!! Куда ж это вы запропастились? Целый день ушёл на воспоминания: думал о тебе. Думал долго и многосторонне. Но неужели ты уехала? Уже жду возвращения. А вернётесь ли? Даже не знаю. Вспоминал первые жёлтенькие цветы, вплетенные тебе в волосы забавной короной, вспоминал Миргород, лодку в хорольских тихих водах, кувшинку в твоих руках; снегопад и твой выход из метро в консерваторию – случайная встреча; да и много ещё чего. Потом… А что потом? Потом надежда. И твоё: «Не надейся». Потом… Снежные вершины и крепости, леса и зелёные поляны, камни и железная дорога. И вновь дорога. Путь вперёд, больше нет пути назад. Позади? Что позади? Только вперёд. Мешабтся лица, имена, события. Напряжением воли из этого создаются образы, темы, идеи, убеждения. Отсановки в пути. Голоса… Где я окажусь завтра? Что меня привязывает к родным местам? Где мой дом? Больше не хочется бежать неведомо куда, хочеться бороться здесь, против всех. Ломают руки, когда думаю о тебе. Лебеди в парке, песня о лебеде в переходе, лебедь белый. Наконец-то начали путаться мысли. Письмо пишеться второй раз. Раньше писал по порядку. Что-то мучает меня. А мне наплевать. Сколько протяну? А может лучше завести собаку? И почему она ушла? Ей было тяжело так. Как – так? Разве смогу описать. Разве наши желания по сути шли в разрез? И ей было тяжело? А мне? А почему её куда-то тянуло? Я был камнем. А разве лёгкая ноша – заботиться о родном или близком? Она не считает меня ни родным, ни близким. А раньше считала. Как тяжек груз. Я думал, что смогу быть верен себе до конца. Я обещал и в срок не выполнял. Она страдала. Потом начала делать вопреки. Я выяснил почему только за день до её отъезда. Я был не виноват. Однако именно я побудил её действовать так, как она это проделала. Кому какое дело, что я сижу здесь, она – где-то? Да никому! Только мне. Её заботы? А что, я разве был когда противником её дела? А она моего? Ну почему так запутано? Куда мне пойти? Сидеть на месте и сложить руки? Это бы ещё сошло в девятнадцатилетнем возрасте, а сейчас – нет. Не позволю! Пойду. Буду действовать. Хватит ломать мне жизнь! А может она любит? Сказала ведь, что «как цветочек». А что это значило? Может сейчас ничего не значит уже? Разве это просто – «как цветочек»? Зачем сложнее? Зачем изысканнее или напыщенно? А помнит ли она? Забыла? Откажется от своих слов? Легко так жить. А я не хочу легко! Надоело. Мечта… Как-то мечта моя спаялась с нею. А действительность? От такого болит голова. Разве я обманывал или был несправедлив? Похоже я смотрю с своих стен. А как она? Театр. Опера. Путь по ним лежит тяжелый. Она ищет помощи на этом пути и начала искть у кого-то, кто «протолкнет». Скользкая дорога. Для неё? Для нас? Для меня? Она не знает. Она не занет другого выбора. Пользуется. Куда унесёт её по этому течению? Догадываюсь. А я зачем? Лишняя деталь, бесполезная. Ничего опять не хочу, пускай сгорит душа моя в огнях электроразрядов. Я жду её, а ей плевать. А может, нет? Не всё равно ей? Откуда корни проростают, знаю. И не терзаюсь уж. Она напротив. Срывается, летит. Куда? Не знаю. Заметил я однажды её улыбку. Теперь бессилие решить задачу на лице: «что делать с ним, с собой, с целью?» А если вдруг я ослепну? Она уйдет от меня? Уйдет. Я буду слишком в тягость. Я не смогу получать визуальную информацию, я зачахну и она уйдет. Бросит. Сбежит. Откуда такие дурацкие предугадывания? Откуда, значит? Я не хотел быть красавцем. Меня привлекала история красавицы и чудовища. Чудовище было мне симпатичным, пока оно было чудовищем. Когда оно стало красавцем, я разочаровался. Я хочу быть внешне чудовищем, уродом, чтобы случайные встречи даже не вводили в мой внутренний мир нелепых людей, ценящих красоту лица и тела. Быть мне чудовищем. Буду. А ей-то это как? Отсеится. Хоть и говорить, что ценит внутреннее, в других же замечает только оболочку, огранку. А если и вправду любит и ценит? Тогда какая ей беда? Хватил я что-то лишку. А коли мне тяжко без неё? Так что же до сих пор волыну тянул? А станьте на моё место! Кому хочеться на моё место? Становитесь! Живенько! Что? Никого? Я не позволю нас разъединять! Никому! А кому это нужно? Её матери, её отцу, её театру, её вокалу, её фортепьяно, этому деревянному монстру, который я готовый таскать на 113-й этаж небоскрёба, лишь бы от-то окаянный не вносил раздел. Сижу сейчас, строчу. А толку? Всё равно я бестолочь, всё равно не управился. Так уж и не управился? Да черт его знает. К чему оно всё теперь приведёт? Во что выльется её «подумаю до четверга» (нынче понедельник)? Что решать? О чём думать? Опять меня в шею, забыть и не вспоминать? А я её? Опять сидеть над историей своей жизни и ломать её, комкать, выбрасывать? Объективно за что? За что? Болит голова… Потом будет сердце. Взъерошен. Готов бить кулаками по стене. Да стены бетонные. Что толку? Перестать о ней думать? А она перестала? Взяла «Травиату», начала себе читать и в ус не дует, не вспоминает. А ты тут долбишься о стены, письма пишешь. А что ли ей письма помогут? Как бы не так! Не читала твоих сочинений и сейчас забросит. Так личное ж! Один хрен – редька. А может, она скучает? С чего вдруг? Будет трезво обмозговывать как жизнь себе устроить, пофантазирует немножко и только. Как и только?! И по чём я заню, что ей на мысль-душеньку спадёт в Ромодане. И вправду, не знаю не ведаю. А сказала: «Что ли письма писать тебе оттуда?» Да как же она письма напишет, никогдашеньки не писала! Эх, уже и понадеялся! Чему не быть, тому не плыть. А вдруг позвонит? Эх, ещё и тут на рану соль пудами сыплете? Бросит камень в воду и скажет: «Камень-камушек, всплывешь, с суженым остануся!» А где оно видано-слыхано, чтобы камни всплывали! Ага, в воздухе полетят сизыми птицами да с востока на запад через океан. Видела она тебя суженым, хватит, и что из того сбылось, к чему руки приложил? Так ведь я… Знала бы она да сразу тебе отворот-поворот дала. Да за что же?… А сиди да помалкивай, а молчишь, так писижывай. Ну дела! Во навыдумывал, во наворотил! Она ж любит тебя, яснее ясного, светлее светлого, белее белого. Вот уж точно напридумывал! Где любит-то? Вспомни хорошенько, что там у неё за любовь-то была. И вспомню! Рада была моему появлению, ждала, надеялась, верила, с собой в жизнь брала, учила, вела, заботилась. Да где ж она любовь, коли исчезло-то у неё это на 18-й месяц, родненький? Где? Сплыла? Улетучилась? Любовь-то? Она? Да виданное ли это дело! Заместили тебя! Меня? А то как же! С кем ей тепереча радость-то? Чего вдруг тебя на задворки-то выкинуло? Думаешь спроста? А не спроста! Да как не спроста? Слепой я что ли: занята она была. Скучно ей с тобой стало. Раньше хоть сказки писал, придумывал, а сейчас – и этим развлечь не можешь. Как же, сказки каждый день строчить? Это не консервные банки и я не завод. Это долгий процесс осмысливания. Да и жизнь моя закрепощенной стала, как результат особой деятельности. И писательские заботы – это ручка, бумага и часы работы в одиночестве, полном одиночестве. А я не был одинок. А брался за ручку, когда был один, тогда и сказки были и повести и рассказы. И не просто так. Они творились из материала будней, протяжного материала. Я тогда был наблюдательным. А сейчас И сейчас, только пишу и много пишу на работе, где закрепощен. Но я не одинок, я был с ней и для неё. Она ушла. Уехала. Я был даже тот человек, которому она позвонила бы лишь в крайнем случае. И этот случай, как происшествие, произошел. Меня, как «03», вызвали по экстренной связи. Я прилетел, карета «скорой» стоит. Ждут доктора, не меня. Я помог, подлечил. И всё. Я один. Один. Дин. Дин-дон. Дон-дин. Один. Один я. Эх, хорошо! Хорошо-то, эх! Хоронят одного. Эх, процессия славная! Славная, вот хорошо! Шо… шо… шорох вокруг… Круг вдруг, перетрут. Ух и солнышко горит, Ох горит, в небе ясное, Я один под ним, жарюся, Ох и жарюся, Аж головушка болит, окаянная. Ветром-вихрями тесним, соколятами, А оставила она одного, Одного своего В растерзание. Мысли-лёвушки дерут, Обдирают ведь, Крову-силушку упьют, Море высохнет. Где ж, родимая, меня оставляешь-то? Сердце! по сердцу скребут Когти-страсти те, Те, родимые, те известные. Да на что и покинула? Ох, горячо! Ох, прекрасно как! Боль одиночества. Радуюсь. Одинешенек. Весточку – не надеюсь уж. Буду ядом-хлебом вкусненьким Есть и пить, чтобы высохло. Горло высохло, Погорело бы. Мама, мамочка не узнает так, Что сынок кареокую, Всю в кудряшечках, Плюбил – не расстанется. Эх, хорошо, вольно мне умирать, За любимую. Мучит-рвёт одиночество. Близко град, город облачный. Там её, Там увижу я. [11-12.07.04. Киев]
No tags for this post.

Related posts

• No related posts.